VII. Пощада из жалости.

К тому моменту Катарина перестала считать луны. Не потому, что забыла, как это делается, — просто в Святилище не было ни единого окна, чтобы увидеть, как Селуне сменяет её бледный лик. Железные жаровни и факелы горели вечно, и багровый полумрак стал её единственным небом. Она измеряла время иначе: количеством шрамов на теле, числом убитых на тренировках пленников да тем, как менялся голос Отца в её голове — с каждым месяцем всё настойчивее, всё требовательнее. Где-то там, наверху, возможно, наступал Молот — месяц Глубокой Зимы, когда даже память о тепле казалась насмешкой. Когда-то мать поила её горячим шоколадом по утрам, укутывая в пуховое одеяло. Теперь Катарина даже не была уверена, что помнит вкус шоколада. Девчушке исполнилось одиннадцать, когда её настоящее закаливание вступило в пору зрелости. Для неё он стал годом мозолей, и того особого, въедливого запаха крови, который уже не выветривался из волос, сколько ни мой их холодной водой из общего кувшина. Даже с мылом, чудом добытым. Она просыпалась — и не знала, утро это или вечер. Она засыпала — и не помнила, сколько проспала. Только пульс в висках да тяжесть в мышцах подсказывали, что прошёл ещё один круг бесконечного колеса, которое вращалось где-то в недрах святилища, отсчитывая не секунды и минуты, а удары клинков и стоны умирающих.

***

Тренировочные будни тянулись однообразной чередой, наполненной потом, болью и звоном стали. Арена располагалась в самом сердце Святилища — просторная пещера с высоким, теряющимся во тьме сводом, где вместо неба нависал каменный купол, с которого капала вода, собираясь в лужицы на полу. Пол был неровным — выщербленным, иссечённым, кое-где залитым старой кровью, которая въелась в камень настолько глубоко, что никакая сила не могла её вытравить. Здесь, на этом полу, среди этих стен, среди этой молчаливой паствы баалистов, Катарина училась убивать. Не так, как учили других детей в других храмах — играючи, с деревянными мечами, под присмотром добродушных наставников. Нет. Здесь учили на живых. Здесь ошибка стоила не выговора, а жизни. Часто — своей собственной. Это случилось в начале года, когда Катарина только начинала постигать азы клинковой борьбы. Саревок выставил против неё одного из баалистов — Калдора, палача с руками по локоть в чужой крови. Калдор был огромен — под два с половиной метра, с плечами, которые, казалось, могли выдержать вес небольшого дома. Его лицо, изрезанное шрамами, напоминало карту неизведанных земель — каждый рубец, каждая складка хранили память о чьей-то смерти. — Она не готова, — сказал Калдор, оглядывая Катарину с ног до головы. В его водянистых глазах не было жестокости — только равнодушие. — Сломаю. — Не сломаешь, — ответил Саревок. — Она сильнее, чем кажется. Калдор хмыкнул — низко, гортанно, как цепной пёс, которому спустили намордник. И бросился в атаку. Катарина не успела даже моргнуть. Огромная туша двигалась с пугающей быстротой — меч Калдора, широкий, тяжёлый, с зазубринами на лезвии, описал дугу и обрушился на неё, как молот на наковальню. Она едва успела подставить клинки — скрестила их над головой, принимая удар на крестовину. Звон стоял такой, что заложило уши. Руки онемели, в локтях прострелило болью, колени подогнулись. Она устояла. Но Калдор не дал ей времени прийти в себя. Второй удар пришёлся в корпус — девчонка не увидела, не услышала, только почувствовала, как воздух вышибают из лёгких, а тело отбрасывает к стене. Она ударилась спиной о камень, посыпалась крошка, что-то хрустнуло — рёбра? Позвонки? — и мир поплыл перед глазами, расплываясь багровыми пятнами. — Вставай, — услышала она голос Саревока. — Вставай, или умрёшь. Эльфийка встала. Не потому, что хотела. Потому что не могла иначе. — Слышишь, мясник? — бросила она, выплёвывая кровь. — Я ещё даже не начала. Калдор наступал. Он не торопился — зверь, загнавший добычу в угол, может позволить себе не спешить. Его меч поднимался и опускался, поднимался и опускался, и каждый удар Катарина встречала блоком, и каждый блок стоил ей куска плоти. Лезвие полоснуло по бедру — поверхностно, но больно, оставляя длинную, сочащуюся борозду. Кровь залила ногу, окрашивая белое платье в алый. — Сдавайся, — сказал Калдор. — Я не буду тебя убивать. Только покалечу. Немного. — Иди к чертям, — ответила Катарина, сжимая клинки. Девица посмотрела на него. В её глазах, тёмных и глубоких, зажёгся огонь — голодный, острый. Она не сдастся. Никогда. Лучше умрёт, чем позволит этому мяснику смотреть на неё сверху вниз, как на очередного таракана под ногами. Она бросилась вперёд — не отступая, не уклоняясь, а наоборот, сокращая дистанцию, входя в ту самую зону, где длинный меч Калдора становился бесполезным. Он не ожидал. Его глаза расширились от удивления. Клинок Катарины вошёл ему в бедро — туда, где не было брони, где под тонкой тканью штанов пульсировала артерия. Неглубоко — она не хотела убивать. Только наказать. — Получай, — прошипела она, проворачивая лезвие. Калдор взревел — от боли, от ярости, — и замахнулся для ответного удара. Но Саревок остановил его, положив тяжёлую руку на плечо. — Довольно, — сказал он. — Она доказала. Калдор замер. Посмотрел на маленькую эльфийку — и в его глазах, на мгновение, мелькнуло нечто, похожее на толику скупого уважения. — Что, старина, — сказала она, выдергивая клинок из его бедра, — не так легко ломать тех, кто умеет кусаться? Калдор ничего не ответил, лишь сморщился от боли. Отступил, прихрамывая, и растворился в тенях.

***

Через месяц после схватки с Калдором, когда рёбра срослись, а шрам на бедре затянулся розовой, ещё болезненной полоской, Саревок сам вышел против неё на арену. Это была честь — и испытание. Первый сын Баала редко снисходил до личных спаррингов с учениками, предпочитая наблюдать со стороны, поправлять, указывать на ошибки. Но с Катариной он занимался сам. И каждый их поединок был для неё экзаменом — на выживание, на волю, на готовность умереть, но не сдаться. Во славу Баала. — Сегодня ты попробуешь ранить меня, — сказал он, обнажая свой массивный меч. — Не царапнуть — ранить. До крови. До боли. Ты сможешь? Катарина сжала парные клинки. Лезвия поблёскивали в свете факелов, отбрасывая красноватые блики на её лицо. — Смогу, — ответила она. — И даже не вспотею. — Докажи. Он атаковал первым — как всегда, неожиданно, без предупреждения, без замаха. Просто меч двинулся вперёд, и воздух засвистел, рассекаемый сталью. Девчонка нырнула под руку — но Саревок ждал этого. Его левая рука, свободная, сжалась в кулак и обрушилась ей на спину, туда, где ещё не до конца зажили ушибы от падения. Боль взорвалась под лопаткой, мир потемнел на мгновение, но Катарина не остановилась. Она перекатилась по полу, вскочила, развернулась — и атаковала сама. — Это всё, на что ты способен?! — рявкнула она. Клинки пели. Они выписывали в воздухе замысловатые траектории, ища брешь в обороне Саревока, ту самую, крошечную щель, куда можно вонзить лезвие, чтобы первый сын Баала наконец-то почувствовал вкус собственной крови. Подавился ею, в приоритете. Он отражал удары легко — почти играючи. Его меч, тяжёлый и неуклюжий на вид, двигался с пугающей быстротой, встречая каждый выпад Катарины, отбивая его, отбрасывая назад. Она наступала, отступала, наступала снова — и каждый раз натыкалась на стальную стену, которую не могла пробить. — Ты слишком предсказуема, — сказал Саревок, отражая очередную атаку. — Твои удары — как буквы в книге. Их можно прочитать заранее. Нужно быть как ветер. Как вода. — А ты — как старый скрипучий шкаф, — огрызнулась девица. — Медленный и грузный. Он контратаковал — и Катарина не успела уклониться. Меч Саревока, скользнув по её клинку, вонзился в предплечье — неглубоко, но больно, разрывая ткань, пуская кровь. Эльфийка зашипела — не от боли, от злости. Она отшатнулась, зажимая рану ладонью, чувствуя, как горячая жидкость просачивается сквозь пальцы, капает на пол, смешиваясь с вековой кровью арены. — Ещё, — бросила она. — Ещё так ещё, — кивнул Саревок. Они сошлись снова. Клинки звенели, искры летели во все стороны, и в этом звоне, в этом металлическом крике, Катарина вдруг услышала голос Отца. — «Он уязвим. Слева. Под рёбрами. Там, где броня не сходится. Ударь туда». Она не думала. Не рассуждала. Просто сделала. Клинок вошёл в щель между пластинами брони — туда, где красная чешуя расходилась, открывая полоску тёмной, пропотевшей ткани. Лезвие скользнуло внутрь, эльфийка почувствовала, как сталь встречает плоть — податливую, живую, такую же, как у неё самой. — А говорил, что не смогу, — усмехнулась она, глядя на струйку крови, побежавшую по броне Саревока. — А я вот ранила. Здорово, правда? Саревок замер. Он опустил взгляд на клинок, торчащий из его бока, на кровь — алую, густую, — что потекла по броне, капая на пол. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо, юная Катарина. Он вытащил клинок сам — выдернул одним резким движением, не поморщившись, будто это была не его кровь, не его боль. Посмотрел на лезвие, на своё отражение в стали — и улыбнулся, впервые. Впервые! — Ты первая, кому это удалось, — сказал он. — Из твоего возраста. Первая. — Я же говорила, — сказала она, пряча клинки в ножны. — Я не бросаю слов на ветер.

***

Эти привилегии — доступ к ритуальным убийствам — доставались Орин. По положению, в конце концов, она приходилась дочерью Саревоку, а в иерархии культа он стоял выше всех, уступая лишь самому Баалу. Орин была не просто баалисткой — она была наследницей, плотью от плоти первого сына, кровью от крови самого Владыки. И ей позволялось то, что другим — нет. Катарина хмурилась от недовольства, наблюдая, как сестрица — с упоением, с животным восторгом — потрошила тела жертв. Она делала это не так, как другие жрецы — почтительно, с тихими молитвами на устах. Нет. Орин кромсала плоть с таким рвением, словно пыталась найти что-то внутри, чего там не было, но так хотелось. Словно надеялась выскрести из груди очередного несчастного ту самую любовь Отца, которой ей так не хватало. Словно верила, что где-то между рёбер и лёгких, в этом месиве из крови и разорванных сухожилий, спрятано доказательство её исключительности. Она ликовала. Её белые глаза, блестящие и жуткие, расширялись при каждом новом разрезе, при каждом хрусте ломающихся костей. Её кроваво-красные доспехи из хитиновых пластин сверкали в свете факелов, покрытые свежей кровью, и металлические черепа в её длинной светлой косе звенели при каждом движении, как колокольчики. Катарина смотрела на эту вакханалию и не могла сдержать презрительной усмешки. Орин убивала не для Баала — для себя. Для того, чтобы заглушить ту самую пустоту, которая выедала её изнутри. Для того, чтобы доказать — кому? Отцу? Себе? Миру? — что она достойна. Что она — лучшая. Что она — единственная. — Эй, мясник в чешуе из омара, — окликнула её Катарина однажды, когда Орин особенно усердствовала над очередной жертвой. — Ты так и не поняла, что количество не заменяет качество? Орин замерла, не оборачиваясь. — Что ты сказала? — спросила она тихо. — То, что слышала. Ты режешь как сапожник, а не как жрица. Отец не любит тех, кто не умеет делать это красиво. Орин резко развернулась. Её белые глаза сверкнули в полумраке. — Откуда тебе знать, что любит Отец? — прошипела она. — Ты — никто. Ты — маленькая дрянь. — А ты — дочка папиного помощника, которая пытается привлечь внимание истериками, — парировала Катарина. — Не работает. Орин замерла. Её когти — бледные, острые — впились в собственные ладони. Но она ничего не сказала. Только отвернулась и продолжила своё кровавое дело. Катарина смотрела на неё и чувствовала странное удовлетворение. Не от того, что уколола — от того, что сестрица не бросилась в атаку. Она училась терпеть. Медленно, но училась.

***

Это случилось через несколько месяцев после того, как Катарина впервые ранила Саревока. Сестра подстерегла её в коридоре, когда та возвращалась с тренировки — уставшая, но довольная, с клинками, ещё не успевшими остыть после боя. — Ты довольна собой? — спросила Орин, выходя из тени. — Как обычно, — ответила эльфийка, не останавливаясь. — А ты всё подглядываешь? — Ты украла моё место, — проворчала белоглазая, преграждая ей путь. — Украла? — Катарина остановилась, скрестила руки на груди, посмотрела на Орин сверху вниз — хотя та была лишь на пару дюймов ниже. — Милая, чтобы украсть, нужно, чтобы это кому-то принадлежало. А тебе никто ничего не обещал. Орин замерла на месте, удручённая подобным заявлением. — Ты пожалеешь, — сказала она тихо. — Угрожать легко, — ответила темноволосая, проходя мимо. — Докажи. Она не оглядывалась. Но чувствовала спиной — этот взгляд, полный гнетущей ненависти, и закипающей зависти, полный той самой пустоты, которую Орин пыталась заполнить кровью.

***

Через неделю Орин напала на неё. Это случилось на тренировочной арене, когда Саревок отлучился по делам, а остальные баалисты разошлись по своим норам. Светловолосая вышла из тени — бесшумно, как призрак, с парными изогнутыми кинжалами в руках, с тем самым выражением на лице, которое Катарина уже научилась распознавать: сейчас будет бойня. — Тебя никто не спасёт, — сказала Орин. — Саревока нет. Только ты и я. — Ну наконец-то, — Катарина выхватила клинки. — А то я уже заскучала. Сестрица бросилась вперёд. Катарина едва успела подставить блок — лезвие Орин просвистело у самого уха, срезав несколько прядей чёрных волос. — Ты слабая, — шипела белоглазая, атакуя снова и снова. — Ты не достойна его любви. — А ты, значит, достойна? — эльфийка ушла в сторону, пропуская удар мимо. — Своими истериками и кровавыми банями? — Умри, — прошептала Орин. — Умри, и я наконец-то стану единственной! — Мечтать не вредно, — ответила Катарина, уворачиваясь от очередной атаки. Сестра занесла кинжал для последнего удара — и в этот момент эльфийка ударила ногой. Туфелька врезалась Орин в колено, та взвыла, потеряла равновесие, упав на спину, и Катарина, не дожидаясь прижала её к полу, вдавив колено в грудь прямо поверх хитиновых пластин, а клинок — к горлу. — Ты хотела убить меня, — сказала темноволосая, глядя в белые, расширенные глаза. — Но не смогла. Потому что я сильнее. Потому что я быстрее. Потому что я — не ты. Не жалкая соплячка, что верещит как резаная хрюшка. Не плоть от плоти, не кровь от крови — это не статус твоей исключительности, а слабое звено, за которое ты так отчаянно держишься. Орин слушала это, не рыпаясь, не пытаясь перебить, лишь по ее глазам можно было понять, что каждое слово старшей сестры отсекает в ней внутреннюю опору. Делает уязвимее. — Я вошла в твою жизнь не по своей воле, если бы не голос Отца, меня бы здесь не было. И ты это прекрасно знаешь. Я — не причина того, что про тебя внезапно все забыли. Не причина того, что тебя бросили. Я лишь следствие твоей собственной безалаберности. Катарина убрала клинок, встала, отряхнула платье. Её выражение лица было спокойным, отчасти скучающим. — Но раз уж теперь я здесь, ты должна с этим смириться. Мы либо начинаем дружить, либо становимся заклятыми врагами. Выбирать тебе, младшая сестрёнка. Советую хорошенько обдумать моё предложение. Эльфийка поправила волосы, последний раз взглянув на белоглазую, затем развернулась, и ушла, оставив заочно побеждённую Орин лежать на полу.

***

Самая страшная стычка случилась ближе к концу года. Орин застала Катарину врасплох — не на арене, не в коридоре, а в её собственной келье. Она ворвалась внутрь, когда старшая сестра спала, и обрушилась на неё с кулаками, с когтями, с той самой слепой яростью, которая не знает пощады. Катарина проснулась от того, что не может дышать. Светловолосая сидела на ней верхом, сжимая её горло обеими руками, и её пальцы — бледные, с острыми когтями — впивались в кожу, сдавливали трахею, перекрывали воздух. — Умри, — шипела Орин. — Умри, умри, умри. — «Не смей умирать», — прорычал голос Отца. Катарина вывернулась, и ударила локтем в её солнечное сплетение, Орин охнула, хватка ослабла — и этого мгновения хватило. Катарина вырвалась, откатилась в сторону, вскочила с кровати, хватая ртом воздух, кашляя, задыхаясь. — Ты... — начала она, но Орин не дала ей закончить. Она бросилась на неё снова, прыгнув с кровати, с диким, нечеловеческим воем, повалила эльфийку на пол. Они покатились по полу — две девочки, одна в белом, другая в красном, инь и янь. Когти белоглазой рвали кожу Катарины, оставляя глубокие, сочащиеся борозды. Темноволосая отвечала — локтями, коленями, головой, всем, чем могла. В какой-то момент она ухитрилась схватить Орин за косу. Дёрнула. Та взвыла — и на мгновение замерла. Катарина не стала ждать. Она ударила кулаком в переносицу — с такой силой, что хрустнули кости. Младшая отшатнулась, зажимая лицо руками, и из-под её пальцев потекла кровь. — Ещё раз, — сказала Катарина, тяжело дыша, стоя на коленях посреди разгромленной кельи, — и я убью тебя. Клянусь... Чем угодно... Кем угодно... Орин смотрела на неё снизу вверх. В её белых глазах, залитых кровью, не было ненависти. Только страх. Она вскочила, развернулась и выбежала вон, хлопнув дверью. Катарина осталась одна. — «Ты пожалела её», — сказал Баал. — Нет, — ответила она. — Я просто не хочу быть как она. Истеричка, которая решает проблемы на эмоциях. Это глупо. Иногда, когда Орин особенно лютовала, в эльфийке вспыхивала искра, человеческая, нелепая, но такая странная. Ей хотелось взять младшую сестрёнку за длинную светлую косу, оттаскать как следует, а потом крепко обнять, прижать к себе поближе, погладить по голове, сказать, что всё хорошо. Что всё будет хорошо. Что я с тобой... Просто обнять. Просто сказать. И быть рядом.