VI. Точка невозврата.

Святилище дышало. Это первое, что уловила Катарина, едва переступив порог вслед за Саревоком. Не сырость, разъедающую лёгкие. Не полумрак, сгущавшийся по углам жирными хлопьями. Дыхание. Глубокое, неровное, с хрипотцой — словно под каменными плитами замуровали умирающего великана, и тот никак не мог испустить дух. Стены пульсировали. Пол под ногами казался монолитным — но это обманчивое впечатление рассеялось, едва она сделала второй шаг. Где-то в основании этих древних коридоров, вырубленных задолго до того, как первый смертный произнёс имя Баала, лежало нечто живое. Или не совсем мёртвое. И этому «нечто», судя по всему, не терпелось познакомиться с новенькой поближе.

***

Первые три ночи она не смыкала глаз. Не от страха — страха в ней почти не осталось. От невозможности. Каменный мешок, который Саревок назвал её покоями, оказался хуже любой тюремной камеры: у той хотя бы есть решётка, а за решёткой — клочок неба. Здесь же не было ничего. Четыре стены, низкий потолок и дверь, которая открывалась с раздражающим скрипом. Стоило прикрыть веки — и стены начинали сдвигаться. Воздух густел, превращаясь в нечто липкое и тягучее, от чего перехватывало горло. На вторую ночь она решила, что теряет рассудок, и попыталась заговорить со стеной. — Ты хотя бы представишься? — спросила она у каменной кладки. — Или мне самой придумывать тебе имя? Стена не ответила. Но Катарина готова была поклясться, что та стала чуть теплее — то ли от насмешки, то ли от жалости. Девчушка не стала уточнять. — «Ты не безумна, — лениво протянул голос Отца. Где-то в глубине её сознания послышалось нечто, отдалённо напоминающее зевок. — Ты просто осваиваешься». — Если это моя новая обитель, — огрызнулась Катарина в потолок, — то я хочу жалобную книгу. — «Ты разговариваешь со мной. Жалобы принимаются. Рассмотрение займёт вечность». — Ты невыносим. — «Это моя божественная обязанность». Она закатила глаза. Потом сообразила, что в темноте этого никто не видит, и закатила снова — уже из принципа.

***

На четвёртую ночь эльфийка сдалась. Перестала бороться с темнотой и принялась изучать свою клеть на ощупь. С закрытыми глазами, потому что открытые всё равно не различали ничего, кроме кромешной черноты. Каждый выступ камня. Каждую трещину. Место, где пол был холоднее — там, внизу, проходила труба с какой-то жижей. Место, где стена казалась теплее — там, за кладкой, горел факел общего коридора. Она вдалбливала в память, словно заклинание, словно молитву — не Баалу, а самой себе: ты не пропадёшь, ты справишься, ты уже здесь, а значит — выживешь. Сон пришёл под утро — или под то, что в Святилище считалось утром. Ей привиделся дом. Матушка, живая, смеющаяся, разрезает горячий пирог на кухне. Запах корицы и сдобного теста. Солнечные зайчики на начищенном до блеска полу. Она проснулась голодной. Злой. И с ледяной уверенностью, что пирогов ей теперь не видать. — «Можешь попросить у Саревока», — услужливо подсказал Баал. — Попросить у первого сына бога убийств принести мне сладкую выпечку? — «Он откажет. Но хотя бы будет забавно». — Ты издеваешься. — «Лишь чуть-чуть».

***

На пятый день Катарина выбралась из своей кельи, по собственной воле. Не исследовать — она пока плохо ориентировалась в здешних лабиринтах. Просто вышла. Сделала шаг. Потом другой. Пол был скользким и холодным — там, где камень полировали тысячи подошв, там, где по нему волокли тела к алтарю, оставляя кровавые дорожки. Она считала шаги, чтобы не сбиться с пути. Двадцать три до первого поворота. Ещё сорок один — до ответвления направо. Справа пахло жареным и горелым — там обнаружилась кухня, если можно было назвать кухней закопчённую пещеру с вертелом, на котором что-то шипело и капало жиром. Катарина заглянула внутрь из чистого любопытства — и тут же пожалела. На вертеле жарилась человеческая нога. От колена до ступни. Уже почти чёрная, обугленная, с поджаристыми пальцами, которые, казалось, всё ещё шевелились в такт невидимой мелодии. Повар — грязный мужик с повязкой на одном глазу и лицом человека, которого давно перестали радовать даже простые радости жизни, — уставился на неё с подозрением. — Ты чья будешь? — спросил он. — Ничья, — ответила Катарина и ретировалась так быстро, как только позволяли скользкие плиты. Она решила, что отныне будет питаться тем, что можно опознать. Лепёшки, например. Лепёшки хотя бы не притворялись тем, чем не являлись. Просто лепёшки. Чёрствые, твёрдые, с песком, но лепёшки.

***

Святилище оказалось огромным. Не просто огромным — бесконечным. Оно разрасталось хаотично, как раковая опухоль, как плесень, пускающая отростки во все стороны. Коридоры петляли, упирались в тупики, заворачивали под немыслимыми углами. И на каждом шагу поджидала ловушка. Она научилась распознавать их не по виду — по звуку. Лёгкий щелчок где-то в стене. Свист воздуха, которому неоткуда взяться. Запах озона — там, где магия терлась о камень, готовая в любой момент ударить. Первую ловушку девчонка углядела в самый последний момент. Тонкая, почти невидимая нить на уровне щиколотки. Катарина замерла, медленно опустила взгляд. На нити, прямо напротив её ноги, блестела капля — липкая, янтарная, явно не вода. — Только попробуй, — прошептала она нити. Перешагнула. Плавно. Медленно. С таким чувством собственного достоинства, что его хватило бы на целый королевский приём. И тут же наступила в лужу, поскользнулась и едва не впечаталась лицом в стену. Удержалась. Чудом. Вцепившись в выступ обеими руками и издав звук, которого сама от себя не ожидала — нечто среднее между шипением разъярённой кошки и писком перепуганного кролика. — Всё под контролем, — сообщила она пустоте, выпрямляясь и отряхивая платье. — Абсолютный порядок. Пустота не спорила. Но Катарине почудилось, что стены вздохнули — то ли с облегчением, то ли с разочарованием. — «Ты погибнешь от собственной неловкости, — констатировал Отец, — Это будет нелепая кончина». — Я не погибну. — «Только что ты едва не лишилась лица». — Но не лишилась. — «Пока». Она решила, что игнорировать его — единственная разумная стратегия. По крайней мере, до тех пор, пока не придумает лучшую.

***

Вторая ловушка поджидала в длинной галерее с низким сводом. Катарина заметила аккуратные отверстия в стенах — слишком ровные, слишком правильные. В голове щёлкнуло: стрелы. Обычно такие механизмы срабатывают от нажимных плит. Но где плита? Она опустилась на корточки, вглядываясь в пол. Все камни выглядели одинаково. — «Смотри на оттенок, — подсказал Баал. — Те, что темнее, — старые. Светлые — свежая кладка. Ловушки монтируют позже». Эльфийка присмотрелась. Три камня в центре галереи и впрямь были чуть светлее остальных. Год, может, десять, может, пятнадцать — не больше. Перешагнула через подозрительные плиты, стараясь не наступать даже на края. И — о чудо — ничего не произошло. Катарина выдохнула и возомнила себя гением. Гордыня длилась ровно до следующего поворота, где она наступила в очередную лужу, поскользнулась и плюхнулась прямо в неё. Платье, которое она отстирывала накануне, теперь украшало бурое пятно во всю спину. — «Гений», — иронично прокомментировал отец.

***

Со временем девчушка поняла: здесь важнее не зрение, а слух. Глаза обманывали — тени двигались там, где не было источников света, алые отблески плясали по стенам, создавая иллюзию движения. Но звук не врал. Шорох крысиных лапок за панелями. Монотонное падение капель с потолка — каждые семь ударов сердца, ни больше ни меньше. Глухой стон камня, когда кто-то тяжёлый проходил этажом выше. И голоса. Голоса она ненавидела больше всего. Потому что в Святилище никогда не было по-настоящему тихо. Кто-то всегда шептал. Кто-то всегда молился. Кто-то всегда кричал — там, внизу, в залах, куда ей пока не разрешали входить, но откуда звуки просачивались сквозь каменную толщу, как вода сквозь плотину. Крики были разными. Женские, мужские, детские — иногда. Катарина старалась не разбирать. Старалась не думать о том, что кто-то из этих кричащих, возможно, тоже когда-то спал на шёлковых простынях и завтракал горячими булочками с маслом.

***

На десятый день её скрутило. Она проснулась от того, что живот словно завязали узлом. Сначала подумала — голод. Но голод был привычным спутником, а это оказалось иным. Резь. Спазмы. Каждое движение отдавалось тошнотой. Отравилась. Похлёбкой, которую подали в общем зале. Старой, прокисшей, с добавками, о которых лучше было не задумываться. «Хорошее начало, — подумала она с горькой усмешкой. — Первые недели в обители Баала — и я умираю не от клинка, а от рук повара». Её вырвало прямо на пол, на кровать. Сначала тем, что осталось от вчерашней трапезы. Потом — жёлчью. Она лежала в луже собственной блевотины, потому что не было сил подняться, и чувствовала, как слёзы — нет, не слёзы, просто влага — текут по щекам. Она не стала звать на помощь. Саревок, если бы услышал, возможно, посмотрел бы на неё и выдал нечто вроде «в следующий раз жуй тщательнее». Или не выдал бы ничего. Ей не требовалось его презрение — она и так презирала себя достаточно. Через час в дверях возникла Орин. Она стояла и взирала на Катарину с выражением, которое трудно было назвать сочувственным. В её белых, без зрачков, глазах не читалось ничего, кроме холодного любопытства. — У тебя вид как у дерьма, — сообщила Орин. — Спасибо за комплимент, — прохрипела Катарина. — Я тоже рада тебя видеть. Орин вздохнула — тяжело, с таким видом, будто её просят сделать нечто невероятно утомительное, — и исчезла. Вернулась с кувшином воды, грязной тряпкой и маленьким пузырьком, наполненным мутной жижей. — Пей, — сказала она, сунув склянку Катарине в руки. — Средство от отравления. — Откуда оно у тебя? — Я здесь обитаю. Я знаю, какую снедь можно поглощать, а какую — нет. Ты — нет. Орин склонилась и, брезгливо, двумя пальцами, подхватила тряпку. Принялась вытирать пол. Делала она это неуклюже, явно впервые в жизни, и Катарина поняла: Орин тоже никогда не убирала за собой. В Святилище для этого существовали другие люди. Или другие существа. — Ты заботишься обо мне, — сказала Катарина. Это прозвучало как утверждение. — Я забочусь о себе, — поправила Орин, не поднимая головы. — Если ты сдохнешь, мне будет скучно. Ты единственная, кто может со мной сражаться. Остальные — просто мясо. Она выпрямилась, швырнула тряпку в угол и уставилась на Катарину сверху вниз. — Глотай. И не умирай. Я сама тебя прикончу, когда оклемаешься. Орин ушла так же внезапно, как и появилась. Эльфийка осталась сидеть на кровати, сжимая в пальцах тёплый пузырёк. Зелье из трав и корней оказалось настолько густым, что его можно было жевать, а не пить. Полынь вязла во рту, вызывая очередной рвотный позыв, который чудом удалось сдержать. Живот перестало крутить через час. А через два она смогла встать и, шатаясь, добраться до угла за колонной. Всё это было унизительно. Невыносимо унизительно. Но она осталась жива.

***

В тот же вечер за ней снова пришла Орин. — Идём, — сказала она коротко. — Саревок велел. — Куда? Орин не ответила. Просто развернулась и зашагала по коридору, не оборачиваясь. Её длинная светлая коса с металлическими черепами на концах раскачивалась в такт шагам, издавая тихий, зловещий перезвон — будто кто-то играл похоронный марш на детских погремушках. Катарина могла остаться. Могла захлопнуть дверь, забиться в угол и притвориться, что не слышала. Но ноги понесли сами — вслед за этим звуком, вслед за этой тенью, скользящей по каменным плитам. Они спускались долго. Коридор вился, как потревоженная змея, уходя всё глубже под землю. Воздух становился тяжелее, влажнее, и в нём, помимо привычной сырости, проступил новый оттенок. Катарина узнала его мгновенно. Кровь. Свежая. Тёплая. Ещё не успевшая остыть. — Зачем мы здесь? — спросила она, хотя уже догадывалась. Орин не обернулась. — Глядеть. Алтарный зал оказался тесным — не тот грандиозный чертог, который рисовало воображение, а низкая пещера с капающим с потолка конденсатом. Капли падали в лужицы на полу, и звук этот — кап, кап, кап — смешивался с чем-то ещё. С дыханием. С тихим, прерывистым дыханием, полным ужаса. В центре, на каменном выступе, распласталась женщина. Катарина не сразу поняла, что та жива. Слишком бледная, слишком неподвижная — белая мраморная статуя на чёрном постаменте. Но грудь вздымалась — часто, мелко, как у загнанного зверька. Глаза широко распахнуты, смотрят в потолок, но не видят его. Рот приоткрыт, губы трясутся. Её платье — дешёвое и залатанное не раз — разодрано в клочья. Ткань прилипла к телу, местами пропиталась потом, местами — кровью. Не её кровью. Ещё не её. Кровь на платье была старой, чужой — от тех, кто лежал на этом камне до неё. Баалисты замерли по периметру. Молчаливые, неподвижные, словно живые изваяния в храме смерти. Кто-то сжимал сосуды для сбора крови — глиняные кувшины с широким горлом, чёрные от въевшейся копоти. Кто-то держал тряпицы для отирания алтаря. Кто-то — железные крючья, которыми, если жертва начинала биться, прижимали её конечности к камню. Все ждали. Саревок стоял у изголовья. В его руке поблёскивал кинжал — не ритуальный, с черепом на рукояти, а обычный, острый, без единого украшения. Лезвие было таким чистым, что в нём отражались факелы — багровые, пляшущие, похожие на языки пламени, лижущие камень. — Подойди, — велел он. Катарина шагнула вперёд. Орин осталась у входа — не рядом, не за спиной, а в стороне, как зритель, для которого это представление давно утратило новизну. — Смотри, — произнёс Саревок. Он не повышал голоса. Не нуждался в этом. Его слова врезались в тишину, как гвозди в свежий гроб. — Это не убийство. Это приношение. Жертва ведает, зачем пришла. Женщина на алтаре не шевелилась. Может, лишилась чувств. Может, просто выучилась не подавать признаков жизни, чтобы не затягивать мучения. Но глаза её — широкие, полные такого ужаса, что Катарине захотелось отвернуться, — были открыты. Она смотрела. Смотрела на Саревока. На кинжал. На баалистов с крючьями. На Катарину — на неё, на девочку в белом платье, которую привели смотреть, как умирает женщина, имени которой никто никогда не узнает. Катарина чувствовала, как под этим взглядом её внутренности скручивает в тугой узел. Она хотела отвести глаза — и не могла. Что-то внутри, то самое, что всегда обитало в глубине, приращивало её веки к этому зрелищу, вплавляло её в этот момент, не позволяя отступить. — Ты будешь лицезреть это многократно, — продолжал Саревок ровным, бесцветным голосом. — Иногда — взирать. Иногда — вершить. Сегодня — только взирать. Он сделал паузу. Давая словам осесть, въесться в память. Катарина слышала, как скрипят зубы женщины на алтаре — от напряжения, от страха, от того, что она знала, что сейчас произойдёт, но не могла этого остановить. — Запомни это мгновение. Не потому, что оно исключительно. Потому что подобных будут тысячи. Клинок сверкнул в отсветах факелов. Женщина вздрогнула — всем телом, от макушки до пяток. По камню пробежала дрожь, и Катарина поняла: алтарь чувствует. Камень помнит. Каждую жертву, каждую каплю крови, каждый предсмертный хрип. И сейчас он вибрировал под женщиной, как струна, которую вот-вот перережут. В воздухе повисло отчётливое ощущение присутствия, божественного, извечного. Баала. — Пожалуйста, — прошептала женщина. Голос её был тихим, сорванным — таким, каким шепчут в бреду, когда уже не надеются, что кто-то услышит. — Пожалуйста, не надо. Я сделаю всё, что угодно. Я заплачу. У меня есть деньги. У меня есть... Саревок не обратил внимания. Баалисты не шелохнулись. — У меня есть дочь, — выдохнула женщина, и в этом выдохе было столько отчаяния, что у Катарины перехватило горло. — Она маленькая. Она одна. Пожалуйста... Она смотрела на Катарину. Прямо на неё. В этих глазах, расширенных, влажных, молящих, было что-то, от чего мир перестал существовать. Только они. Только этот взгляд. «Ты можешь помочь мне», — говорили глаза. «Ты же девочка. Ты же понимаешь. Останови их». — Здесь не молятся о пощаде, — спокойно произнёс Саревок. — Здесь благодарят за честь. Он наклонился над женщиной. Левой рукой взял её за каштановые волосы, запрокинул голову, открывая горло. Женщина захрипела — не то всхлип, не то крик, застрявший в глотке. Её пальцы вцепились в камень, ногти скрежетнули по поверхности. Клинок вошёл в плоть легко. Слишком легко — как в податливую глину. Саревок резал не спеша. Не перерезал горло одним ударом — нет, это было бы слишком милосердно. Он вонзил лезвие под челюсть, чуть левее кадыка, и повёл. Медленно. Методично. Как мясник, разделывающий тушу, который знает, где проходят сухожилия, где мягче мясо, где кость. Кровь хлынула не сразу. Секунду, другую — ничего. А потом. Потом она вырвалась наружу. Не потекла — ударила. Горячим, густым, пульсирующим потоком, который залил алтарь, забрызгал руки Саревока, лицо женщины, её разодранное платье. Она забилась. Всё тело выгнулось дугой, ноги задергались, сбивая с алтаря кувшины. Баалисты бросились вперёд — навалились, прижали плечи, бёдра, руки. Железные крючья с хрустом вошли в запястья — неглубоко, но достаточно, чтобы женщина не могла вырваться. Кровь всё текла. Не останавливалась. Не замедлялась. Она заливала камень, желоб, канавку. Она стекала на пол, к ногам Катарины, огибала её туфельки, растекалась тёплой, лужей. Катарина чувствовала, как подошва прилипает к камню, как тепло чужой жизни просачивается сквозь ткань обуви, поднимается выше, добирается до щиколоток. Эльфийка смотрела. Не могла отвести взгляд. Горло сжалось, желудок почти вывернуло, но она не отвернулась. Не закрыла глаза. Смотрела, как её крик превращается в хрип, хрип — в бульканье, бульканье — в тишину. Смотрела, как жизнь уходит из тела. Как глаза, ещё секунду назад полные ужаса, становятся пустыми, стеклянными, ненужными. Как пальцы, впившиеся в камень, разжимаются. Как последний вздох — влажный, рваный, предсмертный — срывается с губ вместе с кровавым пузырём. И в этой тишине, когда тело уже не тело, а только мясо, когда алтарь дымится от горячей крови, когда вонь железа и испражнений забивает ноздри, — в этой злополучной тишине Катарина услышала голос Отца. — «Хорошо, — довольно сказал он, — Хорошо. Так и должно быть. Так правильно». Баалисты зашевелились. Отстегнули крючья. Отступили. Кто-то принялся собирать кровь — черпал её глиняной плошкой, переливал в кувшины. Кто-то — отирать алтарь тряпицами, которые сразу становились бурыми, тяжёлыми от влаги. Тело женщины, уже ненужное, бесформенное, свалили на пол — оно шлёпнулось с глухим, мокрым звуком, и никто не обернулся. Орин по-прежнему стояла у стены. Не двигалась. Не произносила ни слова. Только глядела на Катарину — и в этом взгляде не читалось ни участия, ни насмешки. Одно лишь ожидание. — Хватит на сегодня, — сказала она, когда последний баалист растворился в коридоре. — Возвращаемся. Эльфийка кивнула. Не могла говорить. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Она сделала шаг — и ноги подкосились. Пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть. Пальцы скользнули по камню, оставляя влажные следы — не кровь, пот. Только пот. — Идём, — повторила Орин. Тон был не терпеливым и не мягким. Просто факт. Как «небо синее» или «трава зелёная». Они побрели обратно. Молча. Теми же запутанными переходами, теми же скользкими ступенями, под тем же давящим, влажным сводом. В ушах всё ещё звучал тот вой. Не крик — вой. Женщина, понявшая, что никто не придёт её спасать. В келье она рухнула на кровать. Орин замерла в дверном проёме. — Ты побледнела пуще прежнего, — заметила сестрица, — Даже для тебя это слишком. — Я... — начала Катарина и осеклась. Голос прозвучал чужим. Сиплым. Будто она сама только что кричала. — Ничего, — закончила за неё Орин. — В первый раз всегда тяжко. Потом привыкаешь. — Ты привыкла? Та уставилась на неё своими пустыми глазами. В них не отражалось ничего — ни жестокости, ни участия. Только та же бездна, что и во взгляде Саревока. — Я никогда не была непривыкшей. Я здесь родилась, и это о многом тебе должно говорить, сестричка...

***

Она не спала. Лежала навзничь, глядя в чёрный потолок, и прислушивалась к далёкому капанью воды. Капля за каплей. Словно песок в часах, которых у неё не было. Девчонка не знала, сколько прошло времени. В Святилище не существовало ни дней, ни ночей — только бесконечный, тягучий полумрак, в котором растворялись все ориентиры. Она села. Посмотрела на свои ладони. Чистые. Ни крови, ни грязи. Только бледная кожа да тонкие линии, которые мать когда-то называла «чертами судьбы». Задумалась, после чего ноги понесли сами — туда, откуда всё ещё тянуло свежей кровью. Коридор опустел. Факелы догорали, отбрасывая отсветы на каменные стены. Катарина брела медленно, пересчитывая шаги, чтобы не думать. Сорок семь до поворота. Двадцать три до следующего. А затем проход расширился, и она вновь увидела алтарь. Зал опустел. Баалисты убрались восвояси, унеся тело — или то, что от него осталось. Огни почти погасли, и лишь два — у входа и у дальнего торца — ещё теплились, борясь с наступающей тьмой. Кровь была повсюду. Не лужа — целое озеро, чёрное и маслянистое, поблёскивающее в слабом свете, как расплавленный обсидиан. Она стекала с алтаря в выдолбленный желоб, из желоба — в узкую канавку и уходила вниз, в недра Святилища, чтобы напитать то, что покоилось в основании. Катарина замерла на пороге. Кровь ещё не остыла. Эльфийка чувствовала это даже на расстоянии — исходящее от неё тепло, похожее на жар от тлеющих углей, на дыхание притаившегося зверя. И в этом тепле, в этом запахе, в этой звенящей тишине крылось нечто, от чего желудок свело судорогой — не от отвращения, не от ужаса. От иного. Того, для чего у неё ещё не появилось названия. Она сделала шаг. Потом второй. Кровь захлюпала под подошвой. Приблизилась к алтарю. Остановилась. Вгляделась в камень — тёмный, отполированный телами, пропитанный кровью до самой сердцевины. На поверхности остался оттиск — женский силуэт. Руки вытянуты вдоль туловища, голова запрокинута. Словно она всё ещё лежала здесь, незримая, и таращилась в потолок невидящими очами. — Кто она была? — спросила Катарина у пустоты.. — «Никто, — прошептал Баал. — Отныне — никто. Как и все, кто возлегает на этот камень». Катарина провела пальцем по краю алтаря. Камень оказался гладким, холодным, но под этим холодом угадывалось тепло — то самое, что остаётся после тела, только что переставшего быть живым. Она не ведала, сколько простояла так. Минуту. Час. Когда она наконец развернулась, чтобы уйти, в дверях снова маячила Орин. Без кинжалов. Без усмешки. Просто стояла, скрестив руки на груди, и разглядывала Катарину своими белыми, немигающими глазами. — Я знала, что ты вернёшься, — промолвила та. — Почему? — Я тоже приходила. В первый раз. Когда всё кончилось. Когда никого не осталось. Орин шагнула в зал, обогнула кровавую лужу, остановилась рядом. Посмотрела на алтарь, на женский оттиск, на чёрную блестящую гладь, застывшую в желобе. — Я глядела на кровь. Долго. Пока она не остыла. Пока не выветрился запах. — Зачем? Орин пожала плечами — неловко, почти по-детски, совсем не похоже на ту хищницу, что бросалась на Катарину с парными клинками. — Чтобы помнить. Что они существовали. Что погибли не зазря. Что их кровь питает Отца. — Ты веришь в это? — А у меня есть выбор? У тебя, возможно, есть. Ты появилась здесь недавно. Ты ещё можешь уйти. Я — нет. Она развернулась и направилась к выходу. На пороге задержалась, не оборачиваясь. — Не задерживайся здесь надолго, — бросила Орин. — Кровь притягивает. Не только нас.

***

Эльфийка вернулась в свою келью, затворила дверь и опустилась на кровать. Веки отяжелели, налились свинцом, но сон не шёл. Перед глазами всё ещё стоял тот силуэт. Женщина на алтаре. Её одеяние, когда-то белое. Её лик, который Катарина так и не разглядела. Её всхлип — тихий, ребяческий, оборванный на полуслове, но такой желанный, до противной дрожи. — «Ты не смыкаешь глаз», — заметил Отец. — Не могу. — «Боишься?» — Возможно. — «Чего именно?» Она задумалась. Честно. — Что привыкну, стану бессердечной мразью. — вымолвила она. — Что перестану ощущать стыд и совесть. — «Это неизбежно. Ты свыкнешься. Все свыкаются». — Даже ты? Голос умолк. Надолго. Катарина уже решила, что он покинул её, оставил наедине с мыслями. — «Даже я, — отозвался он наконец. Тише, чем обычно. — Когда-то давно, когда я ещё обитал в смертном теле, моё первое убийство стоило мне сна. Я лицезрел лик той жертвы каждую ночь. Я слышал её голос. Я осязал её кровь на собственных руках. А затем — перестал». — И что стало? — «С жертвой?» — С тобой. Пауза затянулась. Катарина почти уверилась, что ответа не последует. Но он пришёл — горделивым шёпотом. — «Я превратился в того, кем должен был стать». Она закрыла глаза. И на этот раз сон явился — тяжёлый, липкий, наполненный образами. Ей привиделось, что она стоит у алтаря. В руке — кинжал. Не тот, которым Саревок перерезал горло незнакомке. Иной. Тонкий. Острый. С рукоятью из слоновой кости. Тот самый, каким она заколола мать. На алтаре никто не возлежал. Камень пустовал. Но кровь была — текла по желобу, по канавке, уходила во мрак, и Катарина понимала: эта кровь — её собственная. Эльфийка стоит в луже собственной крови, а клинок в её ладони всё ещё алый, всё ещё тёплый, всё ещё алчущий. Она попыталась выронить оружие — и не сумела. Пальцы не разжимались. Где-то во мраке, очень далеко, кто-то рассмеялся, громко, раскатисто. Не отец. Не Орин. Иной. Тот, кто поджидал в потёмках, прячась за алтарём, за колоннами, за самой тьмой, что сгущалась у стен. Катарина очнулась в холодном поту. Села, прижимая ладонь к груди, где сердце колотилось где-то у самого горла. Кинжала в руке не оказалось. Крови на полу не было. Только чернота. Только безмолвие. Та сидела в потёмках, обхватив колени, и таращилась в стену. Долго. Пока дыхание не выровнялось. Пока сердце не опустилось на положенное место. Пока в голове не установилась пустота — такая глубокая, что даже кошмар показался далёким, чужим, не имеющим к ней отношения.

***

В восточной части её нового дома нашёлся родник. Не тот колодец, откуда баалисты таскали воду для питья и стирки, а крошечный источник в дальнем конце нижнего яруса — там, где пол затянуло мхом, а в воздухе пахло озоном и свежестью. Она бродила по переходам без всякой цели — просто шла, куда выводили ноги, чтобы не сидеть в каменной клети, чтобы не внимать монотонному капанью, чтобы не лицезреть перед собой силуэт женщины на алтаре. Коридор сузился, потолок опустился, и Катарине пришлось пригнуться. А затем проход внезапно кончился — и открылось небо. Ненастоящее, разумеется. Свода не просматривалось — слишком высоко, слишком далеко, но откуда-то сверху, сквозь трещины в породе, пробивался свет. Серый, слабый, почти неощутимый — но это был свет. Дневной. Настоящий. Такой, какого она не видела с той поры, как переступила порог Святилища. А под этим светом, в углублении каменного пола, бил ключ. Вода оказалась холодной и чистой. Катарина опустилась на колени, зачерпнула ладонями, поднесла к лицу. Пить не хотелось — хотелось умыться. Смыть с себя то, что не являлось грязью. Память. Ужас. Запах крови, который, казалось, въелся в кожу намертво. Она умылась. Потом ещё раз. И ещё. Пока вода не потекла по шее, за воротник, пока не защипало в глазах — не от слёз, от ледяной свежести. Она просидела у родника долго. Смотрела, как вода переливается в сером свете, просачивающемся сверху. Слушала, как она журчит — тихо, мирно, совсем не так, как кровь в алтарных желобах. И вспоминала дом. Не Святилище. Настоящий дом. С окнами, выходящими в сад. С белыми розами, которые мать срезала каждое утро и ставила в вазу на обеденный стол. С ароматом свежеиспечённого хлеба по утрам. С тёплыми материнскими руками, когда та поправляла ей воротник перед выходом. Вспоминала — и не плакала. Слёз не было. Только глухая, ноющая боль где-то в груди, под рёбрами, там, где прежде, наверное, обитала душа. Или то, что люди привыкли называть душой. — «Тоскуешь», — констатировал Отец. — Да, — ответила она. — Тоскую. — «Это пройдёт». — Знаю.