XII. Нездоровое любопытство.

Баал был прав — любопытство, рано или поздно пожирает с головой тех, кто уверен в своей госпоже удачи, но так ни разу с ней и не столкнулся по судьбе... Саревок оставался главной загадкой Святилища — возникал из ниоткуда, исчезал в никуда, растворялся в тенях так же естественно, как они сами, и появлялся оттуда же, беззвучный, как удар кинжала в спину. Орин было плевать, как и остальным баалистам. Но не Катарине. Она должна была знать всё. Всегда. В четырнадцать она стала любопытнее. И куда более рискованнее, чем раньше. Это была не первая попытка слежки за Саревоком и, как она подозревала, далеко не последняя. Словно хвостик, след в след. Тень в тень. За четыре года, проведённых здесь, она отточила бесшумность до уровня, которым можно гордиться даже среди тех, кто считал тишину своим ремеслом. Но она всегда упиралась в двери. Да, могла вскрыть любую — в этом не сомневалась, — но что-то останавливало. Может, последующее наказание. Может, то знание, которое получит за порогом. Она знала, что он ест. Как выглядит его почерк — резкий, угловатый, с нажимом, будто перо мстило бумаге за что-то личное. Как он обращается с оружием — от кухонного ножа до двуручного меча, крушившего черепа с той же лёгкостью, с какой другие ломают сухари. Но она никогда не видела, как он спит. Как общается с кем-то близко. Как проводит свободное время — если оно у него вообще существовало. Не видела. И это было пыткой. От скуки она лезла на стены, Элендар пропадал на поверхности, Орин стала вести себя как последняя сволочь. Неудивительно — у неё переходный возраст, а взрослые говорят, что в такие моменты подростки ведут себя особенно ужасно. Катарина и сама переживала его. Вот прямо сейчас. На себе. В теле.

***

Первая менструальная кровь застала её на тренировке по акробатике. Накануне болел низ живота — может, из-за перенапряжения мышц, может, из-за того, что её ударили в живот не так давно. Непонятно. Понятно только то, что Саревок махнул рукой, обращаясь к ней, и странно посмотрел. Не страшно — нет, — а как-то иначе. С каким-то осознанием, словно он ставил в голове галочку. Его багровые глаза задержались на её лице, потом скользнули ниже — к животу, к бёдрам, к тому месту на штанах, где только начало расплываться тёмное пятно. Взгляд был медленным, почти ленивым, но в нём чувствовалось нечто иное — не оценка бойца, не проверка ученицы. Она опустила взгляд. Кровь. Много крови. Тёплая, жидкая, она пропитала ткань и потекла по ноге. Катарина замерла, пытаясь понять, откуда взялась рана, но боли не было. Только тянущая, ноющая тяжесть внизу живота, которую она списывала на усталость. — Поранилась, — предположила она, скорее себе, чем ему. — Иди к жрице, — ответил Саревок.

***

Женщина-баалистка средних лет, полурослик, выглядевшая молодо — настолько, насколько может выглядеть молодо та, кто променял солнце на подземелье и молитвы Владыке Убийства, — объяснила юной Катарине, что она меняется. Не только характером. Тело вступает в пору зрелости, и теперь каждый месяц будет приходить эта кровь. Жрица говорила сухо, деловито, но в её глазах мелькало что-то похожее на жалость. Или на понимание. — Теперь ты не маленькая девочка, — сказала она, споласкивая руки от крови в медном тазу, — Ты становишься взрослой девушкой.

***

Саревок на несколько дней освободил её от тренировок — совершенно беспочвенно: бинт между ног и можно драться. Но нет, он не согласился. Любопытно. Слишком любезно. Слишком… заботливо. Это было не похоже на него. Катарина чувствовала подвох, но не могла понять, где он прячется. Стало ещё хуже. Ментально, морально, физически. Никакого движения. Никакого драйва. Только Орин, надрывавшаяся от смеха за дверью. Да пошла она. Её это тоже ждёт в своё время. Когда вернулся Элендар, девчонка застала его в трапезной — он пил вино из оловянного стакана, отставив мизинец так нелепо, будто изображал аристократа на маскараде. Она подсела с тарелкой жареной белки — баалисты притащили её для пищевого разнообразия. Порция оказалась ничтожно маленькой, на что Катарина и пожаловалась, слушая, как урчит живот. Он в ответ поделился воспоминанием из детства, своим любимым блюдом: жареный дварф с грибами в Подземье казался сочным, приправленным ароматными специями, не то что тощая, безвкусная, местная эльфятина. — Я — эльфийка, — оскорбилась она. Он грубо отшутился жестом, от которого у неё зачесались кулаки. Он всегда был грубым. Даже хуже Орин. — Составь мне компанию, — предложила она внезапно, слизывая с пальцев беличий жир. — В слежке за Саревоком. Элендар поднял руку. Его пальцы сложились в резкий жест, который она выучила одним из первых. — «Это самая тупейшая твоя идея, — потом добавил, двигая кистью быстрее, почти агрессивно, — Я не думал, что ты настолько безумна». Его алые глаза сузились, в них плескалось нечто среднее между насмешкой и беспокойством. Но она не унималась. Убеждала, что это интересно, что это поможет ему узнать врага получше, чтобы потом, со временем, отомстить за язык. Элендар задумался. Его взгляд застыл на её опустевшей тарелке, в ней отражалось пламя факела — тусклое, неровное, как его собственное сомнение. Потом он ушёл, не дав ответа.

***

Через неделю, вечером, он пришёл сам. Саревок отлучился наверх до утра — один из баалистов обмолвился, что первый сын Баала ушёл по делам культа в город. Элендар не стал объяснять жестами, почему передумал. Просто кивнул в сторону коридора, мол, идём. Они двинулись туда сразу же, не медля ни мгновения — вдруг вернётся раньше, и второго шанса не представится. Туда, куда не следовало. Именно туда, где она когда-то застряла в дверях, опозорившись перед Саревоком. Замок она вскрыла психокинезом — никаких царапин, никаких следов. Дверь открылась с сухим щелчком, который показался ей оглушительным, но коридор остался безмолвен. В лицо ударил запах: гнили, тления, плоти. Телами, которые уже подверглись разложению, — сладковатая, тошнотворная вонь, въевшаяся в камни. Они вошли в просторную комнату. Личные покои Саревока. Комоды из тёмного дерева, инкрустированные черепами, шкафы с книгами в дорогих переплётах, витрины с оружием — каждый клинок на отдельной подставке, как экспонат в музее смерти. Ковёр, вытканный из чьей-то шерсти и человеческих волос, глухие стены с висящими на них трофеями: головы, рога, скелеты различных тварей. И огромная кровать с балдахином — пыль на бархате лежала слоем, которому не один десяток лет. Ловушек не оказалось. Ни одной. Словно Саревок был уверен, что сюда никто не сунется. Тел в комнате не было. Но запах — да, отчётливый, удушливый. Элендар повернулся к ней. — «Здесь есть тайная комната, — его пальцы обвели стены, — Спорим на что угодно». Катарина отмахнулась — предложила обыскать всё, адреналин уже щекотал ноздри, как запах озона перед грозой.

***

Они разделились. Элендар принялся ощупывать стены и пол, выискивая малейшие зазоры, каждый стык камней, каждую трещину в кладке. Катарина осматривала пространство визуально, стараясь ничего не трогать — малейшая неровность, сдвинутая вещь, и Саревок поймёт, что здесь кто-то был. Не будет знать кто именно, но тем не менее. Она села на кровать. Ту, что и без того была смята, не заправлена — простыни сбиты в комья, одеяло свешивается на пол, будто кто-то вставал в спешке. Провела ладонью по шёлку. Красному. Такому красному, что кровь на нём была бы не видна. Уперлась руками назад, свесив ноги, и посмотрела наверх — на балдахин, на тяжёлую ткань, вспоминая, что у неё в особняке была такая же кровать. Другая жизнь. Другая девочка. Рука скользнула под одеяло и нащупала что-то твёрдое, холодное. Кинжал. Инкрустированный белым жемчугом, с посеребрением на гарде, выглядел относительно новым — не тем старым хламом, который раздавали баалистам на тренировках. Лезвие блестело в полумраке, но на нём засохли остатки крови и чего-то белесого, липкого. Какая-то жидкость, уже подсохшая, но не до конца. Катарина поднесла кинжал к носу, принюхалась. Пахло съедобным. Чем-то солёным. Она лизнула кончиком языка. По консистенции — плотная слизь, не водянистая, обволакивающая. На вкус солоновато, с кисловатым оттенком — как тан, тот самый напиток с фермы, у которой её мать скупала молочную продукцию. Тан пили холодным, разбавляли водой, добавляли мяту. Этот был гуще. Эльфийка удивлённо уставилась на кинжал. Это было вкуснее того, что давали в трапезной. Она лизнула ещё раз, уже осознанно, пробуя, как смакуют незнакомое блюдо. В этот момент Элендар обернулся. И замер. Смотрел то на неё, то на её губы, блестящие от влаги, то на жидкость, которая лениво перетекала с одного конца лезвия на другое, собираясь в тягучую каплю у рукояти. Его глаза расширились. Пальцы шевельнулись. — «Вкусно? — бровь поползла вверх, — Ты серьёзно?» Дроу медленно улыбнулся. Как дебил. Широко, с явным намерением её подколоть. Катарина протянула ему кинжал — мол, попробуй сам, это вкусно. Он аж отшатнулся, выставив ладони в защитном жесте. Плечи его затряслись в беззвучном смехе — таком сильном, что пришлось опереться рукой о комод, чтобы не рухнуть на пол. Она лишь пожала плечами и снова слизнула остатки с лезвия. Тогда он присел на корточки, закрыл лицо ладонями — от стыда, должно быть, за неё — и затрясся пуще прежнего в приступе неконтролируемого хохота. Отсмеявшись — на это ушло несколько минут, в течение которых юная дева сидела с каменным лицом, — он выпрямился и объяснил. Жестикулировал терпеливо, будто учил ребёнка, который не понимает самых очевидных вещей. — «Это эякулянт, — он постучал пальцем по лезвию, — Понимаешь? Выделяется у самцов. Ну, когда они… — он сделал красноречивый жест, — И раз это покои Саревока, вполне логично предположить…» Кинжал тут же оказался под одеялом — там, где его нашли. Дроу получил смачный подзатыльник, и продолжал смеяться, смахивая слёзы с глаз. Катарина принялась скрести язык ногтями, лишь бы убрать этот привкус изо рта. Солёный, чужой. Такой стыд. Такой глупый, детский, почти нормальный — за эти годы. — Никому не расскажешь — не убью, — проворчала она. Он поднял руки в притворном испуге, но глаза смеялись. Утырок. Как еще его можно было бы назвать? Не мог раньше сказать?!

***

Ближайшие десять минут они провели по отдельности. Элендар изредка вздрагивал, прокручивая момент в голове, и каждый раз новая волна беззвучного хохота сотрясала его плечи. Катарина мельком пробегалась по книжным полкам. Имя «Энвер Горташ» — типичный торговец оружием на чёрном рынке, вдобавок ко всему, ещё и работорговец, судя по заметкам. Ни портрета, ни чётких сведений, просто поверхностные записи. Списки баалистов — новоприбывшие, в основном, кто помер, кто ещё жив, кто как тренируется. Учёт провизии, в котором перечислялось обилие круп, добытое во время вылазок на поверхность, и мясная канцелярия из туш убиенных пленников. Кровь питает Баала, а плоть — его подданных, закономерно, не так ли? Девчонка уже хотела захлопнуть дверцу шкафа, когда пальцы нащупали на нижней полке что-то иное — тонкую кожаную папку, придавленную тяжёлой металлической пластиной. Она вытащила её, открыла. Внутри лежало несколько пожелтевших листов, исписанных чужим, каллиграфически выверенным почерком. Не Саревока — его она узнала бы из тысячи. Этот был другим — аккуратным, почти ласковым. Чья-то рука, возможно, старого жреца или писаря, перечисляла имена. Она пробежала глазами первые строки. Вински Перорат — наставник. Семадж — иллюзионист. Тамож — огр. Диармид — некромант. Анджело — маг. Подробностей никаких, только короткие пометки: «верный», «утрачен», «ликвидирован». Катарина нахмурилась. Друзья? Соратники? Или просто список тех, кого Саревок использовал и забыл? Дальше шёл другой раздел. Женские имена. Тамоко — жрица из Кара-Тура, «бывшая». Цитандрия — «любовница, исчезла», приписано: «помогала с войной». С войной? Какой войной? И последнее, от которого Катарина задержала дыхание: Хелена Анчев. Дочь и любовница. Мать Орин. Пометка: «полудоппельгангер, мертва». Доппельгангеры — занятные существа, часто представляют собой оборотней, способных с высокой точностью копировать внешность, поведение, а иногда и психику того, кого они копируют. Скажем так, в искусстве по смене облика им равных не существует, даже магов. Стоит повнимательнее приглядывать за младшей сестричкой... Она захлопнула папку, сунула обратно на полку. В голове крутились чужие имена, чужие судьбы, которые когда-то были связаны с её наставником. И ни одного живого — только мёртвые, пропавшие или те, кого он сам стёр. Девчонка подумала: интересно, сколько из этих людей умерли от его руки? Рядом щёлкнуло — Элендар нащупал потайной камень. Катарина отвлеклась от шкафа и подошла к нему, оставив прошлое Саревока в пыли. Звук отодвигающейся каменной стены был приглушённым, в ней зиял проём — тёмный, влажный, пахнущий тем же сладковатым запахом разложения, только вдесятеро сильнее. Крутая винтовая лестница вела вниз, во мрак, который не хотел пускать к себе незваных гостей. Эльфийка щёлкнула пальцами. На ладони вспыхнул магический огонёк — не то синий, не то красный, мерцающий, как гнилушка на болоте. Она осветила путь. Ступени оказались скользкими, кое-где залитыми чем-то, что лучше было не разглядывать.

***

Когда они спустились, пол стал липким. Мокрым. Вонь ударила такой силы, что Катарина зажала нос и рот рукавом, дыша через ткань. Глаза защипало. Помещение было крохотным. А на полу, кучей, наваленные друг на друга, лежали тела. Часть в белье, часть полностью обнажённые. Женщины. Девушки. Эльфийки — судя по длинным ушам, торчащим из спутанных волос. Катарина пересчитала. Пять. Пять тел. Элендар шагнул вперёд, не брезгуя. Осмотрел тела, определяя степень разложения — слегка сжал предплечье одной из них, понюхал воздух над открытой раной у второй. Кожа была холодной, восковой, с зелёными пятнами гниения. Некоторые тела уже начали разлагаться, другие — более свежие — ещё хранили черты лиц. Множественные следы порезов. Везде. Всюду. На руках, ногах, животах, грудях, лицах. Нет ни одного чистого места на коже, нетронутого лезвием. Порезы были не хаотичными, а чётко выверенными. Элендар узнал манеру, это был Саревок. Его почерк. Катарина приблизилась, пересиливая тошноту. Она рассматривала узоры — они напоминали тонкое кружево, с огромнейшим количеством деталей. Саревок не торопился. Он явно наслаждался процессом. На некоторых телах засохла белёсая жидкость — уже понятно, какого рода происхождения. Катарина снова почувствовала тот привкус во рту, скривившись настолько демонстративно, что дроу издал лёгкий смешок. Она заметила, что у одной из жертв — самой свежей — были вырезаны соски, а на их месте остались аккуратные, почти хирургические круги. У второй — распорот живот, и внутренности вывалились наружу, но кто-то заботливо вложил их обратно. У третьей — отрезаны веки, и её глаза, уже мутные, смотрели в потолок, не мигая. У четвёртой — переломаны кости, все, без исключения, будто по ней прыгало стадо пьяных огров. У пятой — разорвано в мясистые клочья то место, что когда-то было влагалищем. Боги... Элендар долго стоял, рассматривая их — каждый сантиметр истерзанной плоти, каждый разинутый и разрезанный рот, выколотые красноватые глаза, срезанные длинные чёрные волосы, брошенные на груди, как траурные ленты. Он переводил взгляд с тела на тело, с лица на лицо. А потом его ошарашенные глаза метнулись к Катарине. Он смотрел на неё. Потом снова на тела. Потом опять на неё. И снова на тела. Все жертвы были похожи на неё. Как сёстры. Как близняшки. Те же чёрные длинные пряди, те же тёмно-красные глаза, та же фарфоровая бледность, та же почти кукольная хрупкость в костях. Саревок выбирал женщин, которые напоминали Катарину. Или, может, он готовил их к чему-то, оттачивал мастерство на тех, кто был на неё похож. Элендар схватил её за запястье — железной хваткой, не вырваться, не отцепить. Его пальцы впились в кожу, оставляя синяки. Он поволок её к лестнице, не оглядываясь. Эльфийка не сопротивлялась, полностью повинуясь дроу. Наверху он нашёл потайной камень — маленький, почти незаметный выступ в кладке, который не заметил бы тот, кто не знал. Вдавил. Каменная дверь закрылась без звука, отрезая комнату смерти от мира живых. Он двинулся прочь, потащив её за собой. В коридоре она вырвала руку. Допытывалась вопросами — шёпотом, зло, требовательно, с настойчивостью. Что это было? Почему он так смотрел? Зачем Саревоку эти женщины? Бесполезно. Элендар молчал. Жестов не было. Только тяжёлое дыхание под маской, только красные глаза, которые смотрели сквозь неё, в пустоту.

***

Менструация прекратилась. На следующий день их снова поставили в пару на тренировке. Саревок стоял у стены, сцепив руки за спиной, и наблюдал — как всегда, без единой эмоции на лице, только лёгкий изгиб губ, который можно было принять за улыбку, если не знать его. Катарина и Элендар бились. Он был излишне напряжён — каждый удар шёл с перехлёстом. Дроу был диковат, во взгляде читалось не то бешенство, не то паника. Его серпы свистели в воздухе, оставляя глубокие царапины на стенах. Она — изворотлива, как уж на сковороде, уходила от выпадов, контратаковала. Они сошлись лицом к лицу, клинки лязгнули, искры брызнули в стороны, опаляя кожу. Эльфийка прошептала, не разжимая зубов, одними губами: — Что за чертовщина? Чего ты такой взвинченный? Он оттолкнул её — резко, грубо, так, что она едва удержалась на ногах, — а затем налетел с напором, от которого она споткнулась и рухнула на спину, чудом не расшибив затылок о каменный пол. Левый серп приставил к её горлу, а правый — к животу. Она нервно сглотнула, и лезвие чуть царапнуло кожу, выступила тонкая ниточка крови. Её кинжалы упёрлись ему в бока — но он был выше, сильнее, тяжелее, ближе. Темноволосая видела его глаза. Алые, расширенные, в них плескалась ярость — но не на неё. На себя. На Саревока. На этот мир. — Достаточно, — скомандовал Саревок. Его голос прозвучал холодно, ровно, но Катарина почувствовала в нём нотку удовлетворения. Ей показалось, что он наслаждается их напряжением. Они поднялись. Не глядя друг на друга. Он позвал следующих на арену — какая-то пара баалистов, которых Катарина даже не запомнила. Элендар кивнул в сторону колонн, мол, идём.

***

Там, в тени, подальше от факелов и жаровен, от чужих глаз, от Саревока, который всё ещё стоял у стены, но уже смотрел на новую пару, — там он заговорил. Его пальцы летали в воздухе, как серпы в бою, и Катарина едва успевала разбирать. — «Ты видела? Они похожи на тебя. Все. Чёрные волосы. Красные глаза. Эльфийские лица. Худые, бледные. Он выбирает таких, как ты. Он их насилует, режет, убивает». Его жесты стали резче, злыми. Он то и дело оборачивался, проверяя, не смотрит ли наставник. — «А теперь у тебя пошла кровь. Ты больше не ребёнок. Ты — следующая». Катарина хотела возразить — что она его ученица, что он не посмеет. А даже если и посмеет, то она сильнее этих жалких женщин, — но Элендар перебил. Его пальцы дрожали. — «Хотела адреналина? Получила, поздравляю». Он развёл руками, и в этом жесте было столько горечи, что эльфийка тут же поникла духом, сглатывая ком в горле. — «Держись от него подальше. Это не игра. Я не хочу смотреть, как он режет тебя и… — он запнулся, подбирая жест, его пальцы замерли, потом медленно сложились в слова, — …делает с тобой то же самое. Ты поняла? То же самое, что с ними». Дроу был обеспокоен данной перспективой, она его ближайшая соратница, и знать, что ей угрожает опасность, и при этом не имея возможности помочь — было настолько отвратительно, что хотелось вскрыться самому. Вопросов стало больше, а ответов ни одного. Отец предательски молчал. Саревок смотрел на неё не как на ученицу. Не как на дитя Баала. И она только что перешагнула черту, за которой защита детства кончается. А что начинается за ней — Катарина видела своими собственными глазами. Пять ртов, разинутых в беззвучном крике. Пять истерзанных женщин. Пять тел, которые когда-то были поразительно похожими на неё.