XIV. Глоток свежего воздуха.

Марпенот, Листопад. На поверхности наступила осень — та самая, которую помнила Катарина по детским прогулкам в саду особняка Оверлордов. Тогда листья казались просто листьями: жёлтыми, красными, оранжевыми, шуршали под ногами, и матушка говорила, что природа засыпает, чтобы потом, весной — проснуться с новой силой. Теперь эта память казалась чужой, словно прочитанная в старой книге, которую кто-то другой держал в руках. Дроу возвращался с вылазок, и на его кожаных доспехах неизменно оказывались листья. Прилипали к потёртой броне, застревали в ремешках и складках плаща — медные, золотистые, коричневые, вперемешку с ещё зелёными, напоминавшими о недавнем лете. Эльфийка, бывало, подолгу разглядывала их, не решаясь стряхнуть. Каждый лист был маленьким кусочком мира, которого её лишили. Мира, где дует ветер, идёт дождь и пахнет не кровью. От Элендара пахло сыростью. Но не здешней, затхлой и подземной, пропахшей плесенью и старыми костями, а той, надземной — влажным ветром с реки, который приносил с собой запахи рыбы, водорослей и мокрого песка. Дымом уличных костров, в котором смешивались ароматы жареных каштанов, сосновых дров и чего-то сладковатого, должно быть, пекарни по соседству. Прелой листвой — терпкой, чуть горьковатой, той, что остаётся на пальцах, когда сжимаешь мокрый кленовый лист. Этот запах сводил с ума. Девица ловила его, как зверь, чующий добычу, — жадно, с замиранием сердца, вытягивая шею и прикрывая глаза, чтобы ни одна частица не ускользнула. Вдыхала глубоко, полной грудью, и там внутри что-то болезненно сжималось. Не голод. Не жажда крови. Тоска. Та самая, которую прятала под маской ледяного спокойствия, но которая просачивалась сквозь щели каждый раз, когда немой спутник возвращался с поверхности, неся на себе запах свободы.

***

Дроу застал её в оружейной. Наставник в очередной раз наказал малявку за провинность на арене — отправил чистить оружие, которое приносили с охоты. Та сидела на корточках, стиснув зубы, и драила какой-то простецкий меч, доставшийся от убитого стража. Лезвие, тупое и кривое, скользило в руках, и в какой-то момент, от усталости и злости, она порезала палец. Кровь капнула на каменный пол, и девушка, не сдержавшись, заорала на меч. — Ты никчёмная, ржавая железяка! — закричала Катарина, потрясая им перед собой, будто кусок металла мог услышать и обидеться. — Да тебя только в сортирной яме утопить, а не на стену вешать! Меч, разумеется, промолчал. Элендар появился бесшумно, как всегда. Остановился за спиной, наблюдая, как она шипит и ругается, прижимая пораненный палец к губам. Потом шагнул вперёд, выхватил злополучный меч и, небрежно взвесив на ладони, с таким видом, будто держал дохлую крысу, с чувством швырнул в угол. Оружие жалобно звякнуло, отскочило от стены и замерло, словно наконец обрело заслуженный покой. Девчонка вскочила, готовая возмутиться, но он перебил жестом — театрально, с лёгким наклоном головы, как фокусник, достающий кролика из шляпы. — «Выбрасывай это ничтожество. — пальцы изобразили нечто среднее между приказом и молитвой. — Сегодня получишь новые клинки, собственные. На поверхности». Эльфийка замерла с открытым ртом, так и не выдав ни звука. Глаза расширились, вдох перехватило. Обида на меч мгновенно испарилась, уступив место чему-то гораздо более важному. Немой усмехнулся краем губ — и в этой усмешке было всё: и торжество, и едва скрываемое веселье, и понимание того, что он только что вручил ей самый лучший подарок из всех возможных.

***

Потребовалось почти полчаса, чтобы убедить Саревока. Полчаса споров, в которых слова заменяли жесты, а воздух в комнате сгущался с каждой минутой. — Не готова, — отрезал наставник, даже не поднимая головы от бумаг. Перо скрипело по пергаменту, оставляя резкие, угловатые буквы. — Ещё слишком зелёная. Только привлечёт внимание, и тогда мне придётся её вытаскивать. Или хоронить. Не знаю, что звучит лучше. Дроу стоял у стены, скрестив руки на груди. Не двигался, но пальцы уже начали выстукивать нетерпеливый ритм по предплечью. Потом оттолкнулся от стены и шагнул ближе к столу. Жесты стали активнее. — «Слишком долгое заточение внизу ограничивает её возможности, — ладонь рубанула воздух. — Нужно научиться убивать в открытом мире, среди толп, где нельзя просто зарезать жертву на алтаре и исчезнуть. Там люди. Свидетели. Патрули. Она должна уметь растворяться». Мужчина поднял голову. Взгляд тяжёлый, прожигающий. Малец не отступил. — Слишком зелёная, — повторил он, и в голосе зазвучали нотки усталости от этого разговора. — Привлечёт внимание. А если схватят? — «Возьму под свою ответственность, — немой ткнул себя в грудь, жест получился почти театральным. — Выведу через канализацию, никто не заметит». — А если патруль Огненных Кулаков? — «Не дура, — пальцы изобразили нечто среднее между клятвой и обещанием. — Сделает всё тихо. Я присмотрю. Никто ничего не узнает». Саревок откинулся в кресле, сложив руки на животе. Багровые глаза сузились. Обдумывал. — А если сбежит? — спросил он наконец. Вопрос прозвучал не как угроза — скорее как проверка. Тест на то, насколько юный палач уверен в своей подопечной. Дроу замер на мгновение. А потом пальцы сложились в жест — такой дерзкий, что старший по званию, кажется, на миг опешил. — «Тогда приведу обратно, — он изобразил, как связывает кого-то воображаемой верёвкой, и бровь насмешливо приподнялась. — Свяжу, если потребуется». Повисла пауза, Элендар дал этой картине отпечататься в сознании первого сына Баала. Затем добавил, и в жесте сквозила едва уловимая провокация: — «Или вы боитесь, что я тоже сбегу?» Наставник поднял голову. Мерцающие глаза на мгновение встретились с алыми глазами дроу. Тишина повисла в воздухе — тяжёлая, давящая, как перед грозой. Малец не отводил взгляда. Не моргал. Ждал. А затем — короткий кивок. — Один день, — сказал он. — К ночи чтобы были здесь. Оба. И без трупов. В городе мне не нужны лишние проблемы. По крайней мере, сейчас. Немой кивнул в ответ — сдержанно, почтительно, но в уголках его глаз, видимых над маской, заплясали озорные искры.

***

Элендар швырнул в свою подопечную утеплённый плащ. Тяжёлая грубая ткань накрыла с головой, на мгновение ослепив, и эльфийка, запутавшись в складках, едва не рухнула на пол. — Чтоб тебя... — грозно проворчала она, выныривая из вороха материи. Тот уже развернулся к выходу. Жест, брошенный через плечо, был красноречивее любых слов: два пальца, указывающие вперёд: «Шагай быстрее, коротышка, а то не догонишь». Он даже не обернулся, чтобы убедиться, что она идёт, — просто двинулся в коридор, и белая коса качнулась в такт шагам. Хотелось огрызнуться. Запустить в его спину чем-нибудь тяжёлым. Но вместо этого только прикусила губу, чтобы не расплыться в улыбке. Идиотский рефлекс. Уже четыре года в Святилище, а всё ещё не научилась скрывать этот дурацкий восторг, когда что-то шло не так, как планировалось, но при этом правильно. Мелкая набросила плащ на плечи. Он был огромным — дроу возвышался почти на три головы, и его одежда на ней висела, как палатка. Подол волочился по каменному полу, собирая пыль и мелкий мусор, рукава свисали ниже пальцев, превращая руки в беспомощные культи. «Чёртов дроу, — подумалось ей, делая первый шаг и тут же наступая на подол, — специально взял самый длинный, чтобы поиздеваться». Споткнулась, выругалась сквозь зубы и, наконец, кое-как задрала край плаща, перекинув через плечо. Так легче. Двинулась следом, стараясь не отставать, и вскоре они скрылись в темноте коридора, ведущего к выходу. Плащ, тащившийся шлейфом, то и дело норовил зацепиться за выступы в полу, но та уже не обращала на это внимания.

***

Они вышли из Святилища в канализацию Нижнего города. Здесь, под улицами, где кипела дневная жизнь, простиралась иная реальность — разветвлённая сеть туннелей, тянувшаяся под всем городом, соединяя его вены в единую, пульсирующую систему. Целый подземный мир, тёмный и влажный, со своими законами и обитателями. В сводчатых, сложенных из грубого камня коридорах эхо шагов терялось вдали, растворяясь в монотонном шелесте воды. Воздух спёртый, вонючий, пропитанный запахом гнили, стоячей воды и чем-то ещё неуловимым — может, древней магией, может, смертью. Стены, покрытые слизью и многовековыми потёками, блестели в неверном свете редких факелов, отбрасывая причудливые, танцующие тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Своды давили не так, как в Святилище, — здесь было пространство, дыхание, движение. Вода под ногами хлюпала, просачиваясь сквозь щели в камнях и собираясь в тёмные, маслянистые лужи. В глубине этих луж, в отражениях, мелькали тени — крысы, жирные и наглые, не боящиеся ни людей, ни богов. А может, и что-то покрупнее, то, что предпочитало держаться в тени, подальше от случайных прохожих. Где-то вдалеке слышался монотонный, завораживающий звук капающей воды — кап, кап, кап — такой же, как в Святилище, но здесь он не навевал тоску, а обещал скорый выход в цивилизацию. Дроу двигался уверенно, не задумываясь. Знал эти коридоры, как свои пять пальцев, — каждую трещину в стене, каждый опасный поворот, каждую шаткую плиту под ногами. Мельком, небрежными жестами показывал, где тут и что: вот ответвление, ведущее к убежищу Гильдии воров — туда лучше не соваться без дела, если не хочешь нарваться на неприятности. — «Там свои законы, свои порядки. Чужаков не жалуют». А вот этот люк ведёт к заброшенной цистерне — огромному подземному резервуару, который давно никто не чистит. — «Там можно спрятаться, если нужно. Или заманить врага в ловушку. Вода там ядовитая, так что держись подальше». Они минули несколько поворотов, и остановились у массивной, окованной железом двери. Дроу приложил палец к губам, призывая к тишине, и прислушался. Потом, убедившись, что за дверью никого нет, толкнул её. За ней оказался длинный, низкий коридор, стены которого были покрыты пушистой плесенью. Немой двинулся дальше, и девчонка последовала, не отставая. Ловила каждое его движение, каждый жест, пытаясь уложить в голове карту этого подземного лабиринта. Кто знает, может, когда-нибудь эти знания пригодятся, чтобы сбежать. Или, наоборот, чтобы вернуться. Даже канализация, с её грязью и сыростью, запахом отбросов и тины, казалась местом безудержного веселья по сравнению с каменными стенами кровавого дома. Здесь можно было идти, не сгибаясь, не опасаясь удара в спину.

***

Вскоре парочка отпрысков вылезла из канализации через люк, выбравшись на поверхность. Ступени были скользкими — мелкая чуть не сорвалась, но спутник вовремя подхватил за локоть, не давая упасть. Выход оказался вблизи Василисковых Ворот — одного из главных проходов в Нижнем городе. Эльфийка замерла. Ослепла. Задохнулась. Небо над головой огромное, простиралось бесконечно, и в его глубине, на западе, разгорался закат. Оранжевый, розовый, пурпурный — краски смешивались, перетекали друг в друга, и в этом пожаре угасающего дня тонули шпили и крыши домов. Нижний город лежал перед ней, как живое, дышащее чудовище. Узкие булыжные улицы, мощённые камнем, блестевшим от недавнего дождя, петляли и карабкались по склонам утёсов, образуя причудливую сеть кварталов. Здания — старые, плотно прижатые друг к другу, с крутыми сланцевыми крышами и ярко окрашенными ставнями, которые уже начали закрывать в преддверии ночи. В воздухе висел туман, густой и влажный, — тот самый, что приходит с реки Чионтар, затягивая улицы пеленой, делая видимость низкой, а каждый звук приглушённым и далёким. Справа, в туманной дымке, угадывались массивные казармы Огненных Кулаков у Василисковых Ворот — мрачное, укреплённое здание, где размещался военный корпус городской стражи и, одновременно с этим, местная тюрьма. Где-то дальше, в глубине квартала, находилась Гильдейская заброшка — тайный вход в пристанище воров и контрабандистов, но девица не знала этого. Просто смотрела на малознакомые силуэты, вдыхала незнакомые запахи и пыталась удержать в голове каждую деталь. А вокруг, между этими зданиями, кипела жизнь. Люди. Много людей. Шли по улицам, торговали с лотков, перекрикивались, смеялись, спорили. Катарина, привыкшая к тишине Святилища, где звуки — это только шаги, стоны и шёпот молитв, чувствовала себя так, будто её бросили в кипящий котёл. Слишком громко. Слишком ярко. Слишком... живо. За четыре года под землёй она отвыкла от толп. От шума. От запахов — сотен запахов, смешанных в один, невозможный для разложения на составляющие: жареный лук, свежий хлеб, конский навоз, цветы с лотка торговки, дешёвые духи проститутки, дым трубок. Внезапно закружилась голова, и та инстинктивно придвинулась ближе к дроу, почти касаясь плечом его локтя. Он был единственным якорем в этом хаосе. Убийца, немой палач, тот, кто резал людей на куски, — сейчас казался роднее, чем горячая булочка с маслом, до которой, казалось, можно дотянуться рукой.

***

Дроу неспешно остановился у прилавка уличного рынка, заваленного горой фруктов и овощей. Пальцы метнулись вперёд — молниеносно, почти неуловимо, так быстро, что даже торговец, занятый пересчётом монет, ничего не заметил. И схватили большое яблоко. Яркое, красное, с глянцевой кожицей, на которой блестели капельки воды — недавний дождь. Оно казалось почти неестественно совершенным, словно его нарисовали, а не вырастили. Юная дева чуть слюнями не подавилась. Глаза расширились, рот приоткрылся, она уставилась на яблоко голодным взглядом — таким, каким, наверное, смотрела на жертв перед убийством, но здесь жертвой была еда, а не человек. Немой подкинул яблоко в воздух — оно взлетело, перевернулось, блеснув красным боком на закатном солнце, — и поймал с небывалой лёгкостью. На его лице — там, где не было видно под маской, — расцвела довольная, издевательская ухмылка. Он наслаждался её реакцией, растягивал удовольствие, играл, как кошка с мышью. А затем кинул фрукт в неё. Целился явно в глаз — уродец, — но девчонка, не думая, поймала на лету. Яблоко оказалось тёплым от его рук, чуть шершавым, с тонкой, почти прозрачной кожицей, под которой угадывалась сочная мякоть. Она тут же поднесла спелый плод к носу и вдохнула аромат — сладенький, с кислинкой, такой знакомый и такой забытый. В нём смешивались запахи сада, дождя, лета и чего-то ещё, что нельзя было назвать, но что заставляло сердце биться чаще. А потом девица вцепилась в него зубами. С хрустом, со всем рвением, с жадностью, с той первобытной, почти неприличной страстью, с какой ярый любовник целует свою ненаглядную. Кожица треснула, сок брызнул, потёк по подбородку, капая на плащ. Эльфийка закрыла глаза от восторга, и мир вокруг исчез — остался только вкус. Слащавый, свежий, с лёгкой терпкостью, от которой сводило скулы. Каждый укус, каждый глоток, каждый кусочек мякоти, тающей на языке, был маленьким праздником, маленькой победой над четырьмя годами подземной жизни, где еда была только средством выживания, а не наслаждения.

***

Катарина ловила каждое движение, каждый миг, каждый звук, как сухой песок ловит воду — неразборчиво, впитывая всё подряд, не в силах остановиться. Взгляд метался от одного к другому, выхватывая лица, вывески, отражения в лужах, силуэты на фоне облачного неба. Пыталась запомнить всё, но город был слишком велик, слишком сложен, слишком активным для памяти, привыкшей к монотонной серости каменных стен. В толпе, на углу, двое детей размахивали пачками газет, надрывая глотки: «Балдурский вестник! Свежий выпуск! Всего один золотой — не пожалеете!» Их голоса, звонкие и настойчивые, перекрывали уличный шум. Где-то в отдалении, за переплетением улиц, за грохотом телег и криками торговцев, играла музыка. Барды, собрав небольшую толпу, зарабатывали на жизнь, перебирая струны лютни и напевая баллады. Мелодия была простой, почти незатейливой — неровной, сбивающейся на высоких нотах, потому что певец то ли не выучил текст, то ли слишком много выпил перед выступлением. Но это казалось прекрасным. Она застыла на месте, вслушиваясь в каждый аккорд, в каждую ноту, в каждую паузу между словами. В Святилище музыки не было. И сейчас эти звуки, льющиеся с ветром, казались чудом, ниспосланным свыше. А дождь начался внезапно, снова. Мелкий, моросящий, пришёл без предупреждения — просто небо сжалось, потемнело. Капли падали на брусчатку, оставляя тёмные круги, стекали по листве, срывались с карнизов и крыш, создавая свой собственный, тихий оркестр. Голова задралась, подставляя лицо навстречу этому дождю, и глаза закрылись. Вода щекотала кожу, стекала по щекам, смешиваясь с той влагой, которая — можно было поклясться — не была слезами. Язык высунулся, ловя капли, и они были холодными, пресными, пахнущими небом. Со стороны это смотрелось странно. Девчонка в чужом, слишком большом плаще, бледная, как призрак, с длинными до колен чёрными локонами ловит ртом дождь посреди улицы, пока прохожие обходят стороной, косясь с опаской и любопытством. Кто-то из торговцев окликнул, предлагая укрыться под навесом, но ответа не последовало. Слышался только дождь. Только музыка. Только собственное сердце, которое пыталось вырваться наружу. Для неё это было счастье. Чистое, острое, почти болезненное. Счастье, которое не нужно заслуживать, которое не нужно добывать кровью. Которое просто есть — здесь и сейчас, в каплях дождя на языке, в далёкой музыке, в шорохе газетных страниц, которые никогда не попадут в её руки. Знала, что это ненадолго. Что скоро вернутся вниз, в темноту, к алтарям и жертвам. Но сейчас, в эту минуту, позволяла себе быть просто девочкой, которая якобы впервые в жизни видит дождь.

***

Если девица отклонялась от курса — привлечённая витриной магазина, звуком спора или просто очередным новым запахом, — дроу хватал за плащ и возвращал, словно ребёнка, которому всё интересно. Но с каждым разом его хватка становилась чуть резче, а взгляд — чуть красноречивее. Первый раз она застыла у витрины с оружием. Клинки, выставленные за стеклом, блестели в свете уличных фонарей, и, забыв обо всём, та прижалась носом к холодному стеклу. Спутник, сделав ещё несколько шагов и не обнаружив её рядом, обернулся. Увидел. Закатил глаза — так выразительно, что заметили бы даже слепые. Затем вернулся, схватил за капюшон и, не церемонясь, оттащил назад. Малявка возмущённо пискнула, но он лишь поднёс палец к маске, изображая строгое «Тихо», и указал вперёд. Мол, идём, и не позорься. Второй раз она увлеклась уличным спором. Двое мужчин, размахивая руками, доказывали друг другу, кто больше задолжал третьему, и их крики, перемежаемые отборной бранью, заворожили. Та остановилась, наклонив голову, и слушала, как зачарованная. Немой, заметив, что её снова нет рядом, вздохнул — беззвучно, но тяжело. Вернулся. На этот раз не стал хватать за плащ. Вместо этого встал перед ней, загораживая обзор, и щёлкнул пальцами перед самым носом. Моргнула, очнулась. Третий раз она учуяла запах свежего хлеба. Пекарня, из открытых дверей которой тянуло теплом и сдобой, стояла на углу, и эльфийка, сама того не замечая, свернула к ней. Дроу, шедший впереди, вдруг ощутил, что плащ перестал волочиться по брусчатке. Обернулся — а её уже почти нет, только белый силуэт удаляется в сторону пекарни. Догнал в три шага, схватил за плечо и развернул к себе. В его глазах плясали чёртики. «Нюх, как у ищейки, — говорил взгляд, — а мозгов — ноль». Виноватое пожатие плечами, но он уже тащил её обратно на курс. Четвёртый раз — последний — она просто остановилась посреди улицы и уставилась на кошку. Обычную уличную рыжую кошку, которая вылизывала лапу на крыльце какого-то дома. Замерла, как вкопанная, и смотрела, смотрела, смотрела. Немой, пройдя вперёд, обернулся, не дождался — и, не веря своим глазам, вернулся. Посмотрел на кошку. Посмотрел на неё. Потом снова на кошку. И его лицо, скрытое маской, выразило такое глубочайшее недоумение, что малявка, поймав его взгляд, не выдержала и прыснула. Он покачал головой. Взял за руку — впервые за всё время, не за плащ, не за капюшон, а за руку, переплетая пальцы, чтобы уж точно не отстала, — и повёл дальше. Она шла следом, чувствуя тепло его пальцев сквозь перчатку, и улыбалась. Он не видел. Но, кажется, чувствовал.

***

Они пересекли Драконий перекрёсток и оказались в Ривингтоне. Этот район, раскинувшийся у подножия моста, ведущего к крепости Змеиной скалы, был пригородом, где кипела своя, особая жизнь. Здесь не было величественных зданий и туманных шпилей. Вместо них — мастерские, склады, таверны, притоны. Воздух пах углём, железом и жареным мясом — запахами ремесла и дешёвого веселья. Люди здесь были проще, грубее, и эльфийка чувствовала себя среди них почти свободно. Ривингтонская кузница — Универсальный магазин Ривингтона — оказалась комплексом из двух зданий, соединённых открытой кузницей на высокой каменной платформе. Вход в неё был с улицы, по каменным ступеням, и девушка, поднявшись, на мгновение ослепла от света раскалённого горна. Внутри жарко, пахло металлом и гарью. Стук молота о наковальню разносился по всему кварталу. У наковальни стоял хозяин кузницы — Гильдро Энглайрон. Человек, коренастый, с руками, покрытыми шрамами и ожогами, и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Грубый, немногословный и зол на весь мир. Его раздражённый взгляд скользнул по ним и тут же вернулся к работе. На чёрной доске рядом висело предупреждение: «Если вы видите эту вывеску, значит, вы СЛИШКОМ БЛИЗКО к Гильдро Энглайрону. Его работу НЕЛЬЗЯ прерывать». Внизу, в подвальном помещении, среди оружия и доспехов, разложенных на стеллажах, было полно народу. Покупатели разглядывали товар, переговаривались, торговались. Продавщица, драконорождённая по имени Эксвиккьяп, сверкала чешуёй в свете магических светильников и щебетала без умолку, рекламируя клинки и кольчуги, улыбаясь через каждое слово. Эльфийка скользнула в тень, растворилась среди полок. Использовала всё, чему учили. Взгляд скользил по витринам, фиксируя расположение охраны — две фигуры в кожаных доспехах, скучающих у входа, и самого кузнеца, который всё ещё был наверху. Мысленно отметила слабые места. А затем применила магию. Невидимость — та самая, что давалась с таким трудом, но теперь уже знакомая и послушная, — окутала тело. Исчезла. Не полностью, для внимательного взгляда оставалось мерцание, но в этом полумраке, среди теней и стеллажей, никто не заметил. Скользнула к дальней витрине, к тем самым клинкам, что присмотрела ещё на входе. Парные, лёгкие, прямые лезвия из дамасской стали, инкрустированные рубинами и алмазами, блестели в свете ламп, драгоценные камни были вправлены в гарду, создавая приятный глазу рельеф. Она не стала церемониться. Психокинез — одно движение, и защёлка на витрине открылась без звука, клинки взяты, вложены в ножны на поясе, и, продолжая оставаться невидимой, вернулась к выходу, где ждал Элендар. Он не двигался, просто стоял, прислонившись к стене, наблюдая за продавщицей и её блестящей чешуёй. Когда подруга, уже в дверях, коснулась его локтя, давая знак, кивнул и двинулся следом, не выдав себя ничем.

***

Как только они вышли на улицу, девушка расслабленно выдохнула — позволила себе улыбнуться. Не той ледяной, дежурной улыбкой, которой встречала баалистов в коридорах, а настоящей — широкой, почти детской, от которой на щеках проступали ямочки, которые та сама у себя иногда замечала. Клинки были её. Первые настоящие клинки, добытые не в подарок от культа, не снятые с мёртвого тела на тренировочной арене, а украденные собственными руками. С помощью магии, хитрости и капли наглости. Висели на поясе, оттягивая его, и это была приятная тяжесть — тяжесть заслуженной добычи. Нужно было возвращаться обратно, время истекало, солнце окончательно покинуло горизонт, стремительно передавая эстафету первым звёздам и неугомонной ночи, но было кое-что ещё, без чего нельзя было уйти отсюда. — Отведи меня на берег, — попросила она, не глядя на дроу.

***

Вернувшись в Нижний город они направились к Серой бухте. Улицы здесь были шире, дома — ниже. Влажный ветер с реки бил в лицо, трепал волосы, выбивая их из кос, и эльфийка жадно вдыхала его, ловя ртом каждый порыв. Ветер пах водорослями, мокрым песком и ещё чем-то неуловимым, от чего внутри разливалось странное, щемящее чувство, похожее на то, как если бы та стояла на краю обрыва и смотрела вниз. Вот и Дом Владычицы Вод — храм Умберли, злой богини штормов, морей и океанов, расположившийся в южной части бухты. Массивное здание из серого камня, с узкими окнами-бойницами и статуями морных дев на крыше, смотрелось мрачно и величественно. Изнутри доносилось тихое пение — жрицы оплакивали утопленницу, и их голоса, высокие и печальные, сливались с шумом волн в одну заунывную мелодию. Девушка на мгновение замерла, вслушиваясь, но потом покачала головой и двинулась дальше. Сейчас привлекало не это. Она подошла к самой кромке воды, туда, где волны набегали на берег, шипя и отступая, оставляя на песке тёмные, влажные следы. Сапоги скинулись — сначала один, потом другой, — и та ступила на мокрый песок. Он был холодным, шершавым, с вкраплениями битых ракушек и камешков, которые впивались в подошвы. Ещё шаг — вода коснулась пальцев ног, ледяная, обжигающая, заставившая вздрогнуть и одновременно рассмеяться. Смех вышел тихим, настоящим. Дева наклонилась, придерживая длинные волосы одной рукой, вглядываясь в песок. Волны набегали и отступали, оставляя после себя мелкие ракушки, ошмётки водорослей, кусочки дерева. Та перебирала их пальцами, отбрасывая в сторону то, что не подходило. Нужно было что-то особенное. Маленькое. Красивое. Наконец нашла. Ракушка лежала в углублении между камнями, присыпанная песком. Маленькая, перламутровая, с неровными, чуть заострёнными краями, переливалась в лучах заката красноватым и золотым, будто внутри неё горел маленький огонёк. Подняла, осторожно стряхнула песок и поднесла к носу. Вдохнула. Пахло той самой, далёкой свободой, которую нельзя было описать словами. Запах ветра. Запах мира, который существовал без крови и боли, без алтарей и жертв. Для Орин. Она сжала ракушку в кулаке, чувствуя, как её неровные края впиваются в ладонь, и подняла взгляд на горизонт. Где-то там, за этим горизонтом, были другие земли, другие города, другие люди. Чертовски хотелось туда, посетить эти места, узнать больше. Появилась цель — добиться в культе повышения, заслужить доверие омерзительного наставника, и тогда, быть может, он позволит ей нести знамя культа в далёкие края. И тогда, она сможет путешествовать как искатели приключений, но уже в своей манере, убивая, восхваляя своего бога. Быть его волей там, где не ждут. Дроу стоял позади, ковыряясь сапогом в песке, вырисовывая на нём неприличные знаки: ругательства, графичные напоминания детородных органов. Дева цокнула языком, явно не одобряя его творчество, в ответ он махнул рукой, мол, ничего она не понимает, слишком правильная.

***

Эльфийка шла неохотно, каждый шаг вниз, в темноту, давался с трудом. Каменные ступени, по которым утром почти бежала, теперь казались бесконечными. С каждым шагом воздух становился тяжелее, и в нём снова проступал тот самый запах — крови, старого камня, разложения, — который перестала замечать за четыре года, но который сейчас, после дня на поверхности, ударил в ноздри с новой силой. Почти физически чувствовала, как на плечи опускается привычный груз подземелья, как стены смыкаются вокруг, сжимая лёгкие. У входа, своих юных отпрысков ждал наставник. Стоял, сцепив руки в замок за спиной, и его светящиеся глаза, казалось, видели насквозь — не только тела, но и мысли, и чувства, и те маленькие радости, которые та позволила себе сегодня. В свете жаровен его шлем отбрасывал длинную, хищную тень, и в этой тени угадывался череп — напоминание о том, кому служат. — Как прошёл день? — спросил он. В голосе не было любопытства, только проверка. Только холодное, безразличное требование отчитаться. Малявка, не удержавшись, выхватила новые клинки. Они блеснули, и рубины с алмазами на гарде заискрились. Лезвия, идеально отточенные, ловили отблески пламени и бросали их на стены, заставляя тени плясать в бешеном ритме. Она держала клинки перед собой, чуть разведя в стороны, и чувствовала, как они лежат в ладонях — удобно, точно, словно были созданы для неё. — Добыла, — в голосе прозвучала гордость. Не та, которую нужно скрывать, а открытая, почти вызывающая. — Лучше тех, что Вы мне дали. Наставник посмотрел на оружие. Долго. Внимательно. Взгляд скользнул по инкрустации, по лезвиям, по тому, как та держит клинки — пальцы расслаблены, но готовы сжаться в любой момент. Потом перевёл взгляд на неё. В его глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Только то, что она научилась распознавать за годы: оценку. Кивнул. И ушёл в темноту коридора. Не сказав ни слова. Не обернувшись. Немой, не прощаясь, растворился в тени. Девчонка осталась одна. А потом, вздохнув, спрятала оружие в ножны и побрела к покоям Орин.

***

Дверь была открыта. Младшая никогда их не запирала — то ли из гордости, то ли из уверенности, что никто не посмеет войти без спроса. А может, ей просто было всё равно. Внутри темно и пусто. Свет из коридора падал на пол узкой полосой, выхватывая из мрака лишь очертания кровати, грубо сколоченный стул у стены, разбросанные на полу кинжалы, постельное бельё. Бардак одним словом, типичный для подростка. Сделав несколько шагов, остановилась у кровати, достала из кармана ракушку и положила на подушку — осторожно, почти нежно. В полумраке вещица переливалась тусклым, призрачным светом. Выпрямилась, перевела взгляд на дверной проём, за которым чернел коридор, и, не оглядываясь, вышла. Не знала, увидит ли Орин. Не знала, обрадуется ли та или раздавит презент с поверхности ногой, презирая мягкость, или выбросит в общую яму, даже не взглянув.