XXII. Кухонные дрязги.

Катарина давно перестала засекать часы по внутреннему ощущению — оно врало, подстраиваясь под ритуалы и приступы зверского голода. Но механический звон из кабинета наставника, этот назойливый, дребезжащий бой старых напольных часов, служил единственным якорем в безвременье. Но повар, толстый блондин с вечно мятым колпаком, напяленным набекрень, свято блюл обычай: ровно в четыре заступала новая смена дежурных по кухне. Его прыщавое лицо, похожее на дрожжевое тесто, про которое забыли в тёплом месте, расплывалось в блаженной улыбке при каждом упоминании о еде. Сегодня жребий пал на сестёр. Оловянная пластинка с выцарапанными именами, выуженная из глиняной миски кривыми пальцами повара, дважды звякнула о край стола, и дядечка провозгласил тоном городского глашатая, который зачитывает приговор: — Палочка из омара — Орин Красная. И вишнёвая карамелька — Катарина Оверлорд. Ваша очередь месить, резать, жарить и нести ответственность за ужин. Не отравите никого. Кровь — Баалу, требуха — гиенам, подгоревшее — себе в паёк. Он хохотнул собственной шутке — сипло, противно, с такой искренностью, будто только что выдал шедевр комедии. Живот его волнообразно колыхнулся, колпак съехал ещё ниже на ухо, и из-под него выбился сальный, белобрысый завиток, похожий на спящую гусеницу. Старшая переглянулась с младшей. Орин закатила глаза и вернулась к натачиванию ножа о мусат. Движения у неё были ленивые, почти сонные, но лезвие звенело с угрожающей методичностью. — Всё-таки у него своеобразное чувство юмора, — пробормотала эльфийка. — Не удивлюсь, если однажды он назначит нас дежурными по собственной смерти. «Кровь — Баалу, требуха — гиенам, а ваши головы — на колья у входа, для красоты». — О, не беспокойтесь, красавицы. — он улыбнулся им своими жёлтыми зубами, как человек, который уверен, что он неотразим на все сто. — Не дождётесь, — буркнула светловолосая, не поднимая глаз от ножа. — Ваша собственная башка отправится в гастрономическое турне раньше. Я уже присмотрела место на полке — между солонкой и перечницей. — Орин, ты жестока, — притворно вздохнула Катарина. — Я практична. И, между прочим, это ты у нас «Вишнёвая карамелька». Звучит как название дешёвого борделя в доке. Поздравляю, дорогуша, новый позывной. — Девчонки, девчонки, не ссорьтесь. У меня на каждую найдётся ласковое прозвище. — Он театрально прижал руку к груди. — В душе я поэт. — Ага, поэт, который не умеет готовить ничего, кроме похлёбки из крыс, — парировала младшая. — В прошлый раз Вы пересолили суп так, что у баалистов начались галлюцинации. Один уверял, что видел Бэйна в сортире. — Это была не пересолка. Это был… божественный опыт, — нашёлся повар. — Просветление через натрий. — Тогда в следующий раз просветляйтесь сами, — отрезала темноволосая, поднимаясь с табурета. — Мы на кухню идём. А вы идите… просветляться в кладовку. Может, там найдёте старые грибы и обретёте дзен... — Ладно-ладно, шучу я. Вы главное — ужин не провалите. А то Саревок с вас шкуры спустит и на скатерть постелет. — Он уже взялся за дверную ручку, но напоследок обернулся и добавил, подмигнув Орин: — И не забудьте — колбаски должны быть хрустящими. А не как в прошлый раз — резиновыми, как ваше чувство юмора. Младшая молча метнула в закрывающуюся дверь нож. Лезвие вонзилось в дерево с глухим стуком, рукоять задергалась. — Промазала, — констатировала Катарина. — Это был не промах. Это предупреждение. Следующий войдёт ему прямо в лоб. Ладно, пошли. А то этот отвратительный колобок ещё что-нибудь ляпнет. А я не ручаюсь за сохранность его колпака.

***

Прокормить оголодавшую стаю убийц — задача, достойная изощрённого ума. В самом Святилище на постоянной основе квартировало около двух сотен ассасинов; ещё полсотни, а то и все сто, обитали наверху, растворившись в пестрой толпе балдурцев. Те прикидывались лекарями, коробейниками, случалось — даже Огненными Кулаками, становясь для культа живыми глазами и ушами в городе. Большинство из них трудились информаторами на полставки, и наставник досконально проверял каждого на прочность веры: предательской натуры он не выносил. Среди приверженцев Владыки царила жёсткая возрастная градация. Дети до десяти лет — по большей части подобранцы с улиц, потерявшие кров, проданные родителями, неспособными прокормить лишний рот, либо просто брошенные на произвол судьбы. Катарина невольно сопоставляла их историю с той, что Саревок поведал о собственном детстве: его тоже подобрали, и он, как ни парадоксально, не отказывался от этих обуз, хотя имел полное право. Молодняк обычно годами отсиживался в храме, не имея возможности выйти наружу до пятнадцатилетия. Наставник полагал эту строгую меру полезной: дети не ускользали от обучения, и управлять ими становилось легче — вернее, ломать их. Ведь далеко не все попадали сюда добровольно. Эльфийка своими глазами видела, как они прогибались под тем, чего врагу не пожелаешь, — но выбора у них не оставалось, как когда-то не осталось у неё. Особо непокорным промывали мозги местные колдуны; тех же, кто вовсе не поддавался муштре, попросту превращали в украшение храма. Их обескровленные тела наполовину замуровывали в стены по пояс, сверху вешали картинную раму — и получалось своеобразное творение. Катарину заставляли разрисовывать их лица клоунским гримом и расписывать стену в пределах их голов — как правило, чем-то беззаботным: речкой, лесной опушкой, городской площадью. Их руки она выгибала с помощью проволоки, вставленной в пальцы, могла придать им любое положение — будто они сжимали подсвечник, лоскут ткани, трофейный меч. Среди всех баалистов она была единственной художницей, и это мрачное ремесло доставляло ей извращённое удовольствие. Каждую такую работу она подписывала своим именем, где-нибудь с краю. Юные — до двадцати лет — в основном являлись отбросами общества, мелкими воришками, попавшимися Огненным Кулакам. Благодаря информаторам в рядах стражи их выпускали на территорию храма — как будущих работников, в которых Саревок различал скрытый потенциал, либо просто как тех, кто пытался выжить во взрослом мире. Они охотились на поверхности небольшими группами, от двух до пяти персон: так они быстрее обучались, замечали больше, снижали градус провала миссий общими усилиями. Молодые — до тридцати лет — составляли большинство. Самые быстрые, самые ловкие, самые наглые. Порой даже Саревок срывался на них, и вылетали они из его кабинета быстрее, чем стрела из лука. Обычно они выползали на поверхность поодиночке, с обязательного дозволения наставника. Их ставили на задания, где требовалась слежка за будущими жертвами или намеренное преследование с целью запугивания. Иногда их отправляли в иные регионы за пределами храма — например, в ближайшие поселения. Зрелые — до сорока лет и старше — самые опасные и опытные, не дающие продыху ни в бою, ни в убийствах. Они знали своё дело. Им дозволялось выходить наружу без разрешения, просто по собственной прихоти — но с условием не убивать без прямого приказа свыше. Приказы отдавались лично наставником в виде кратких письменных посланий, которые разносили младшие воспитанники Святилища. Отчитывались же всегда устно — глядя в глаза главарю: так было честнее и удобнее, по крайней мере Саревок мог сразу задать интересующие его вопросы. Иерархия делилась просто. Каждый баалист, которому хоть раз удалось ввести наставника в лёгкий шок, занимал свою рабочую нишу — можно сказать, вытягивал счастливый билет. Кто-то становился мелким жрецом, специализирующимся на врачевании, кто-то — алхимиком, оружейником, писцом, надсмотрщиком в темнице, палачом, ритуальным жнецом, магом, среди которых особенно ценились некроманты. Да и сами почётные должности обладали приятными привилегиями: большей свободой личного времени, качественным пропитанием, возможностью иметь некоторые нетрадиционные для культа интересы. Элендару повезло — он мог не дежурить на вонючей кухне, вообще мог не дежурить, а прохлаждаться в комнате отдыха за очередной партийкой в карты. Имелись и своего рода посланники — доверенные лица, которым дозволялось посещать иные храмы, посвящённые Баалу. Впрочем, это был крайний случай, деловой; в основном меж храмовые паствы старались держаться обособленно друг от друга. Те же, кто не впечатлил главаря, оставались простыми пешками. Они делали любую работу, даже самую абсурдную. Но деваться было некуда. Катарина и Орин пока тоже были пешками. Всё это — благодаря Саревоку, его трудам, его настойчивости, его военному и командному опыту. Культ рос, разрастался как сорняк на цветочной грядке Врат Балдура. Наставник не намерен был сдаваться и повторять старые ошибки. Ещё немного — и о возрождённой пастве заговорят в народе. Эльфийка гордилась этим. Даже Саревоком — пусть и скрипя зубами, но он заслужил. Хотя ему её похвала была на хрен не нужна, судя по тому, как он просиживал дни и ночи в кабинете, практически не вылезая оттуда, и попивал — в меру, но попивал. Может, гениальные планы по развитию культа приходили к нему в пьяном угаре?

***

Они стояли на табуретах — ибо ростом не вышли, обе, — и возились с готовкой. Табуретки были разными: у Катарины — шаткая, с подвязанной верёвкой ножкой, у Орин — вполне себе монументальная, с вырезанной на сиденье неприличной надписью, которую младшая выцарапала собственными ногтями в приступе вдохновения. Перед эльфийкой на разделочной доске темнел увесистый кусок филейной части, с которого она лаконично срезала кожицу, стараясь не повредить жировую прослойку. Ошмётки падали в медный таз, издавая влажный, чавкающий звук, который в иных обстоятельствах можно было бы принять за нечто непристойное. Светловолосая, вооружённая маленьким топориком, превращала плоть в фарш. Добавляла зажаренный лук — золотистый, пахнущий сладостью и горечью одновременно, — и ароматный сухой чеснок, щедро сдабривая красным перцем из холщового мешочка и солью из глиняной плошки, края которой были выщерблены временем и ударами ножей. Бараньи кишки — склизкие, бледные, полупрозрачные, уже вымытые кем-то из низших, — ждали своего часа в керамической миске с холодной водой, куда им для пущей свежести добавили уксус и горсть можжевеловых ягод.

***

— Мясо тифлингов чересчур жёсткое, — возмутилась Катарина, откладывая нож и потирая занывшее запястье. Она вздохнула и добавила с той особенной, въедливой интонацией, которую приберегала для жалоб, предназначенных только для сестриных ушей: — В жилах, поди, одна серная окалина течёт вместо крови. Такое впечатление, что эти рогатые бестии жрут одни угли и запивают растопленной смолой. И мясо коптит, когда жарят. Знаешь, в прошлый раз, когда я помогала повару с тушей тифлинга-варвара, тот, помнишь, который пытался удавить Элендара голыми руками и за это удостоился чести стать нашим ужином, — так вот, от него шёл такой запах, будто мы подожгли ведьмину мастерскую. Прямо-таки нос выедало до самых гайморовых пазух. — И кисловатое на вкус, — подхватила Орин, усмехнувшись одним уголком губ. Белые глаза её, лишённые зрачков, сверкнули в свете масляной лампы как две монетки, брошенные в мутную воду. — Я пробовала в прошлый раз, когда повар отвлёкся на спор с гиеной, представляешь, он доказывал твари, что та не умеет считать до трёх, и проиграл ей варёное сердце. Так вот, мясо тифлингов кислит. Хоть уксусом заедай. Или посыпать сахаром? Как думаешь, сестрица, сахар — это божественная добавка или кощунство? — Сахар — из тростника, а тростник растёт на юге, где живут люди, поклоняющиеся солнцу, — философски заметила старшая, возвращаясь к своему куску мяса. — Если добавить сахар в фарш из тифлинга, получится, что мы оскорбляем Владыку, примешивая к его подношению солнечную энергию, или даже самого Латандера, которого он терпеть не может. С другой стороны, если мясо несъедобное, мы оскорбляем его тем, что отправляем в желудки служителей отвратную снедь. Так что, может быть, щепотка — для баланса? Младшая замерла с топориком в руке. Её лицо приняло выражение глубочайшей мыслительной работы — такое бывает у философов, пытающихся понять, сколько чертей помещается на острие иглы. — А давай проведём эксперимент? — предложила она, — Разделим этот кусок на две части. Одну начиним как обычно, а другую — с сахаром и, скажем, корицей. Повар говорил, что корица была популярна в Амне до того, как её запретили за связь с культами плодородия. А что, если совместить культ плодородия с культом убийства? Будет культ… убийственного плодородия? — Ты сейчас описала беременную убийцу, — сказала старшая. — Звучит как название дешёвого памфлета, который продают в Ривингтоне. — О, я бы купила, — немедленно отреагировала Орин. — И даже не стала бы красть, а заплатила бы целых три медяка. Потому что уважаю хорошую литературу. Они переглянулись и заржали — звонко, по-девчоночьи. Эхо покатилось по каменным сводам кухни, отразилось от медных котлов, висящих под потолком, и рассыпалось на множество мелких, смешливых звуков, которые добирались даже до дальних коридоров. Где-то в недрах Святилища заворчала гиена, приняв их смех за угрозу, и тут же получила удар плетью от скучающего баалиста.

***

В храме с недавних пор завелись домашние животные — гиены. Несколько щенков притащил кто-то из старших отродий, а эти сволочи стремительно расплодились. Саревок не возражал: мол, пусть будут, толку от них больше, чем от большинства ассасинов. Он даже обзавёлся двумя крупными особями, которые сторожили вход в его покои. Обидно, но, правда. Гиены охраняли территорию Святилища и канализацию, периодически пожирая там кобольдов — местных дерьмочистов. Кто-то из колдунов заикнулся о возможности вывести гноллов; затея была опасной, но даже Владыка высказался исключительно «За» — ибо это усилило бы его влияние. Кроме того, кто-то умудрился приручить крыс. Это сильно помогало в разведке, особенно во времена той зимней заразы, что длилась до сих пор. Главное — не забывать пригубливать зелье для разговора с животными. Крыски оказывались живучими и преданными не хуже псов, иногда даже что-то приносили — полезное или не очень. Они проникали туда, куда не мог забраться сам баалист. Главное — всегда награждать их вкусным лакомством; в таком случае они могли стать даже отличным спальным местом с естественным подогревом.

***

Катарина вытерла пальцы о фартук — белый, некогда принадлежавший монахине одной из забытых богинь, что зашла не туда и не тогда, — и повернулась к сестре. Свет масляной лампы упал на её лицо, и эльфийка прищурилась: на щеке Орин, чуть пониже скулы, темнела неглубокая царапина, а ниже, там, где хитиновая пластина доспеха расходилась с наплечником, проступали смутные очертания пятерни. Багровые, уже начавшие желтеть по краям — как старый синяк, которого не было вчера, но который сегодняшнее утро встретило во всей своей многоцветной красе. — Кто тебя так уделал? — спросила она ровным, почти скучающим тоном, но в глазах что-то дрогнуло. Младшая продолжала сосредоточенно набивать потроха фаршем. Пальцы её, перепачканные кровянистой слизью и жиром, двигались быстро, но неловко — то и дело из оболочки выскакивал жирный ком, шлёпаясь на стол. Она ловила его, запихивала обратно, сжимала, и снова — ком, снова — шлёп. — Наставник, — процедила сквозь зубы. — Всё когда-то бывает в первый раз. Первая кровь — месячные. Первый порез — от клинка. Первый синяк — от отцовской руки. Инвентарь пополняется, сестрица, мой прогресс не стоит на месте. — При мне он тебя не бил, — заметила она, и в её интонации послышалось нечто, похожее на вопрос. Или на обвинение. Или на попытку понять, что изменилось. — А при тебе он много чего не делает, — отозвалась Орин, и в её словах прозвучала горечь, как от лизнутого медного кубка. — Всё, забудь. Не твоя печаль. Не твои синяки. Не твоё лицо, в конце концов. Повар, дядечка грузный с копной белесых волос, что лезли из-под колпака во все стороны, напоминая одуванчик, который пережил не один ураган, входил на кухню редко, но метко. Всякий раз с кружкой пенного, горланя нечто из репертуара Волотампа Геддарма — про разбитые сердца и пустые кошельки, про девок, которые не ждали, и про моряков, которые не вернулись. У него был голос — если это можно было назвать голосом, а не предсмертным хрипом больного тюленя, — и он пользовался им без стеснения, оглашая коридоры такими руладами, что даже Саревок, казалось, вздрагивал. Он проходил от двери до кладовой, щупал заготовки пальцами, качал головой, бормотал что-то одобрительное, и снова исчезал в коридоре, оставляя сестёр наедине с мясом и собственными, невысказанными мыслями.

***

Катарина смотрела, как Орин набивает бараньи оболочки. В её движениях, обычно резких, почти ломаных, сейчас появилась странная, почти гипнотическая плавность. Пальцы скользили по склизкой поверхности, и эльфийка вдруг подумала о том, как много человеческого в этой работе — в том, чтобы превращать смерть в еду, кровь — в подливу, а страдания — в сытный ужин для тех, кто завтра снова пойдёт убивать. Это был круговорот, достойный богов. Или, по крайней мере, достойный хорошего повара. — Я слышала, что у вас с ним там стряслось, — негромко произнесла младшая, не глядя на старшую. Пальцы её на мгновение замерли, сжимая склизкую оболочку с такой силой, что фарш полез наружу, вываливаясь на стол жирной, розовой горкой. — Не делай вид, что не понимаешь. Я про тот вечер. В зале. Когда ты пришла в келью вся взмыленная, с ножом за поясом и рубашкой, которую явно не ветром порвало. И следы пальцев на плече. Эльфийка промолчала. Она чувствовала, как щёки начинают наливаться краской, но не от стыда, а от злости. На Орин — за то, что та суёт нос туда, куда её не звали. На Саревока — за то, что заставил её чувствовать себя слабой. На себя саму — за то, что позволила этому случиться, что не отшагнула, не ударила, не закричала, а стояла и смотрела, как лезвие скользит по её телу, и не могла пошевелиться, потому что где-то глубоко внутри, в той самой тёмной, запретной части сознания, ей это нравилось. — Ты не понимаешь, — выдавила она, наконец. — А что тут понимать? — Орин резко выпрямилась на своём табурете, топорик сверкнул в её руке, отражая чадящий свет лампы и разбрасывая по стенам маленькие, дрожащие зайчики. — Я всё видела, Катарина. Как ты позволяла ему… касаться. И не говори, что это были «наставнические похлопывания». У нас в культе наставники обычно отрубают языки, а не мнут сиськи. Это если ты не заметила разницы. Или заметила, но решила, что тебе — можно? Что ты — особенная, избранная, любимая? Её голос вибрировал, на грани срыва. — Это не то, что ты думаешь, — повторила темноволосая, и сама услышала, как жалко это звучит. Как оправдание. Как попытка убедить себя, что всё не так плохо, что она контролирует ситуацию, что она — не жертва, а игрок. — А что же? Он для тебя теперь не наставник, а любовник? Или ты решила, что если ублажишь его, то получишь особое место при храме? Отдельные просторные покои? Ужин при свечах из человеческих рёбер? Поздравляю, сестрица. Ты нашла самый быстрый способ пробиться наверх. Быстрее, чем через убийства. И удобнее. Ноги раздвинуть всегда легче, чем клинком махать. Эльфийка швырнула нож на стол. Металл звякнул, отскочил от деревянной поверхности, провернулся в воздухе и замер, блеснув лезвием в сторону сестры — почти угрожающе. Лезвие дрожало, и в этой дрожи, в этом тонком, звенящем звуке было всё её бешенство, вся её обида, вся её беспомощность перед тем, что она не могла объяснить даже самой себе. — Заткнись, Орин. Ты не знаешь, о чём говоришь. Ты бредишь. Ты не была там. Ты не видела, что было. И ты не имеешь права судить меня, потому что ты понятия не имеешь, каково это — стоять и чувствовать, как сталь скользит по твоей коже, а ты не можешь пошевелиться, потому что если пошевелишься — всё кончится. А ты не хочешь, чтобы кончалось. И ненавидишь себя за это. Так что закрой свой рот, пока я сама его тебе не зашила. — А я и не говорю. Я спрашиваю. Честно. По-сестрински. — Младшая спрыгнула с табурета — легко, бесшумно, как кошка. Её босые ступни почти не касались холодного пола — она словно парила, хищная и злая, вся — напряжение, готовое сорваться в любой момент. Она подошла вплотную, заглядывая снизу вверх, — Что между вами было? Он тебя… тронул? Или только грозился? Расскажи, мне интересно. Вдруг я тоже захочу получить пару «уроков» от наставника. Может, тогда он перестанет меня игнорировать. Может, тогда он посмотрит на меня так же, как смотрит на тебя. Как на… не знаю… как на человека. Катарина взяла себя в руки. Глубокий вдох — такой глубокий, что корсет больно впился в рёбра, напоминая, что она не просто дышит, а существует, занимает место, имеет вес. Выдох — медленный. И привычная маска равнодушия, выточенная годами тренировок и бессонных ночей, снова легла на лицо, как вторая кожа. — Он проверял меня, — произнесла она ровно, без единой эмоции. — Испытывал. Это часть обучения. Ничего более. — Врёшь, — отрезала Орин, и в её голосе прозвучала такая уверенность, такая абсолютная, непоколебимая убеждённость в своей правоте, что старшая на мгновение потеряла дар речи. — Врёшь, и даже не краснеешь. Это талант. Жаль только, что я не купилась на твою брехню. Завидно мне, сестрёнка. До скрежета зубного завидно. — Можешь верить, во что хочешь. Я не буду тебе ничего доказывать. Это бесполезно. Ты уже решила, что я — твой заклятый враг номер один. И ничто не заставит тебя передумать. Несколько мгновений они сверлили друг друга взглядами. Светловолосая первой отвела глаза — не от слабости, а от досады. От того, что не получилось пробить броню, что её слова, острые как кинжалы, скользнули по стали, не оставив даже царапины. Она отвернулась к столу, схватила очередную нутрянку и с такой силой насадила её на насадку для фарша, что та лопнула, забрызгав всё вокруг розовой жижей. — Ладно, — буркнула она, вытирая лицо тыльной стороной ладони и только сильнее размазывая кровавую слизь по щекам, по лбу. — Не хочешь говорить — не надо. Но знай: если он переступит черту, я… я не знаю, что сделаю. Но что-то сделаю. Может, наконец-то убью тебя. И тогда он будет смотреть только на меня. Или убью его. И тогда смотреть будет не на кого. Вариантов много, и все они кровавые. Как я люблю.

***

Обстановка с кашляющими и чихающими в храме постепенно улучшалась — по большей части благодаря тому, что последователи Баала обворовали целый караван, огибавший Ривингтон. Жертвой пал Зентарим — Чёрная Сеть, как его величали в криминальных кругах. Эта организация, опутавшая своими щупальцами половину Побережья Мечей, состояла из торговцев оружием, работорговцев, контрабандистов, наёмных убийц, воров, информаторов, злых магов и колдунов. Прекрасные тренировочные цели, что и говорить. Жаль только, одного упустили: вроде бы Руган, или как-то так его величали, скрылся в общей потасовке с неглубоким ранением в живот. Не было времени добивать — нужно было утаскивать добычу как можно скорее. Волов пустили на мясо гиенам и крысам. В тележках нашлись целые ящики с целебными ингредиентами для зелий и ароматными пряностями — перец, гвоздика, имбирь прекрасно справлялись с начальными этапами болезни. Да и воздух в подземелье стал заметно свежее. Видимо, Зенты готовились к массовой торговле, раз город косила эпидемия, и неплохо было бы нагреть на этом руки. Но отродья в масках оказались куда более жадными и расторопными.

***

— Он уже переступил черту, — тихо проронила Катарина, берясь за нож и возвращаясь к разделке филе, пальцы её подрагивали. — Давно. Просто черта всё время отодвигается. Сначала ты думаешь, что это тест. Потом — что это часть обучения. Потом — что это норма. А потом просыпаешься однажды утром и понимаешь, что уже не помнишь, где была та черта изначально. И ты, и я — мы для него не люди. Мы материал. Расходный материал. Я пытаюсь быть с тобой честной, Орин, пожалуйста, пойми это. Младшая зло усмехнулась, но ничего не ответила. Вместо этого она насыпала перца в фарш с такой щедростью, что пряное облачко взметнулось вверх, ударило в нос, заставило глаза слезиться, и девчонка громко чихнула — прямо на мясо. Смачно, со вкусом, так, что слюна полетела во все стороны, оседая на колбасных заготовках мелкими, блестящими каплями. — Тьфу, — брезгливо скривилась эльфийка, отодвигаясь от стола. — Фу, как некультурно. Прямо в еду. Теперь эти колбаски будут с сюрпризом. Вкус перца, лёгкая нотка зелёной слизи из твоих ноздрей. Изысканное блюдо для изысканных ценителей. Скажу Элендару, чтобы он ничего сегодня не ел в трапезной. Орин вытерла нос склизким пальцем — тем самым, который только что был во чревах, — и вдруг улыбнулась. — Некультурно? А знаешь, что по-настоящему некультурно? Зажиматься с наставником, позволяя ему копаться в собственном декольте. Это я про тебя. И про то, как ты, блин, умудряешься сочетать образ «Скромной леди» с образом «Отвязной профурсетки». Два в одном. Аплодирую стоя. Катарина почувствовала, как кровь прилила к лицу — не от стыда, от бешенства. — Что ты сказала? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, очень тихо, почти шёпотом. — То, что слышала. Элендар, поди, был бы не прочь узнать, чем его любимая подружка занимается по вечерам. Как она без стыда мокнет под человеком, который отрезал ему язык. Классика жанра. — Ты не посмеешь, — произнесла старшая, и в её интонации прозвучала угроза. Настоящая, нешуточная. — А ты не проверяй, — младшая помахала топориком, чуть не задев висящую над столом связку лука, который, казалось, съёжился от страха. — У меня характер скверный, память — дьявольская, а совести нет вовсе. Учти.

***

Орин ударила первой — не топором, а ногой, скинув с кухонного стола противень с заготовленными колбасками. Те покатились по полу, оставляя жирные следы, похожие на улитки, которые выползли из своих раковин и теперь безнадёжно пытались доползти до стены. Катарина, не будь дурой, швырнула в неё вазу. Та пригнулась — ваза, описав дугу, врезалась в стену, обдав осколками керамики и грязной водой, в которой до этого отмокали бараньи потроха. Началось: по воздуху полетели тарелки, миски, столовые приборы, какие-то банки с соленьями, что хранились на верхней полке и, судя по запаху, уже начали бродить, представляя собой биологическое оружие массового поражения. — Ты! — крикнула светловолосая, промахиваясь и вонзая топор в деревянную разделочную доску, которая раскололась надвое. — Вечно ты! Всё тебе! А мне — ничего! — А ты заслужи! — огрызнулась эльфийка, отвешивая ей подзатыльник. — Может, если перестанешь ныть и начнёшь работать, тебе тоже что-то перепадёт, говорю тебе это каждый год. Я пытаюсь направлять тебя, учить, быть твоей сестрой, в конце концов. Я с тобой, я рядом. Но ты не ценишь этого! Ты словно не слышишь меня, Орин! Младшая наскакивала с топором, рубя воздух, старшая перекатывалась через столы, уходя от ударов, и контратаковала ножом, целясь не в тело — в руку, чтобы обезоружить. — Я работаю! Я убиваю! Я молюсь! Я приношу жертвы! Чего тебе ещё надо?! — Может, терпения и толики обаяния? Твоя ревность - пустая растрата гнева, которое ты могла бы пустить в нужное русло, будь у тебя хоть капелька гордости. Катарина выронила нож и обхватила своими руками запястья сестры, останавливая ее. — Я хочу быть лучше тебя! — Орин истерично дёргала руками, пытаясь высвободиться из хватки. — И будешь, если докажешь самой себе, что хоть чего-то стоишь. Если поверишь в себя. — прошипела девушка, сжав её запястья до боли. — Но пока что, ты тупо ноешь... И если это продолжится и дальше, то я просто отвернусь от тебя, ты поняла меня?! И тогда ты точно останешься одна! — она ослабила хватку, оттолкнув младшую.

***

Обошлось синяками да ссадинами. И убитым поваром. Они осознали это в тот самый миг, когда Орин, разгорячённая боем, метнула топор через кухонные плиты. Катарина, почуяв неладное, резко пригнулась — и лезвие, просвистев над её макушкой, вонзилось прямо в лоб толстяка, который как некстати появился в проходе, проверяя, не пора ли подавать ужин. Дядечка охнул — один раз, негромко, удивлённо. Потом медленно осел на пол, и шлёпнулся лицом вниз, из-под его головы потекла тонкая лужица крови, смешиваясь с мясной подливкой на полу. Девчонки переглянулись. — Ну, — сказала младшая, почёсывая затылок, — теперь нам точно влетит. — Ты думаешь? — старшая нервно заправила выбившуюся прядь за ухо и посмотрела на свежий труп с невыразимой усталостью. — Повара в расход пустили. Кто нас кормить будет? Или мы теперь сами себя зажарим? У тебя есть какие-то кулинарные таланты, кроме умения метать топоры в людей, которые просто хотели проверить, как идут дела? — Могу сварить похлёбку из воды и камней, — подумав, предложила Орин. — На вкус — как вода и камни. Зато питательно. Камни, говорят, укрепляют зубы. — Ты... идиотина. — Может, нас самих пустят на фарш. Как думаешь, мы жирные или постные? Я, например, почти без жира. Сплошные мышцы и злоба. Злоба, как известно, калорий не добавляет, — она медленно перевела свой маньячный взгляд на сестру, — А ты у нас с прослоечкой. Наверное, вкуснее будешь, нежнее, сочнее. Прямо деликатес, — девчонка облизнулась, — Саревоку преподнесу твою румяную запечённую задницу на золотом блюдце, а между ягодиц вставлю спелое карамельное яблочко, как в пасть поросёнку. — Не смешно. Вообще не смешно. — А я и не смеюсь, — парировала Орин, — Это чисто гастрономический интерес. Я хочу знать, какой у тебя вкус. На всякий случай. Вдруг придётся тебя съесть, чтобы выжить. Такая мысль тебя никогда не посещала? В минуты особо глубокой депрессии? — Нет, — честно ответила Катарина. — В минуты особо глубокой депрессии я думаю о том, как убить твоего папашу и сбежать на поверхность, чтобы открыть модный дом. Твои мысли — они какие-то… неправильные. — Мои мысли — единственно правильные в этом безумном мире, — гордо заявила она. — Просто ты ещё не доросла до их понимания. Они постояли немного, глядя на дело рук своих. Потом младшая вздохнула, подошла к телу, присела на корточки и, ухватившись за рукоять, выдернула топор изо лба. С хлюпом, влажным и неприятным, напоминающим звук, с которым вытаскивают ногу из болотной трясины. Кровь хлынула сильнее, заливая пол, и гиены за дверью завыли громче, почуяв свежий запах. — Прятать бесполезно, — рассудила Орин, — Всё равно спросят с нас. Вопрос только: кто будет оправдываться? Ты или я? — Ты затеяла драку, — напомнила Катарина, — Ты первая про декольте ляпнула. — А ты не делай так, чтобы про тебя ляпали, курица ты драная. — она ткнула топором в сторону сестры, — Если бы ты не зажималась с наставником, мне нечего было бы ляпать. Вот и вся мораль. Эльфийка предложила кинуть игральные кости — мол, у кого выпадет меньше, тот и идёт с повинной к Саревоку. Нашёлся оловянный стакан, в него ссыпали несколько потертых костяных кубиков с насечками, которые когда-то, в прошлой жизни, принадлежали какому-то азартному баалисту-некроманту, предпочитавшему играть на души жертв, а не на деньги. Бросали по очереди. У Орин выпало шестнадцать. У Катарины — одиннадцать. — Удача на моей стороне, — младшая аж просияла, потирая руки, и в этом сиянии было что-то почти детское — радость от того, что мир вдруг стал справедливым, хотя бы на один короткий миг. — Удача — понятие растяжимое, — обиженно буркнула старшая, — Ладно. Я схожу. Но не сейчас. Дай подумать, как лучше соврать. — А может, не надо врать? — та кивнула на труп с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «задумчивая невинность». — Скажем, как есть. Повар зашёл, поскользнулся, напоролся на топор. Несчастный случай. — В лоб? Топором? Который ты метнула? — она скептически приподняла бровь. — И ты думаешь, Саревок поверит в эту чушь? Он не дурак, знаешь ли. У него, может, и моральные принципы отсутствуют, но сообразительность — присутствует. — Ну, мог и сам… с полки упасть. — Орин мечтательно закатила глаза, представив эту картину. — Топоры у нас, знаешь ли, висят на стенах. А повар был неуклюжий. Не повезло мужику. Такая судьба. Катарина посмотрела на неё с тем особенным выражением, которое означало «Ты тупенькая, но ты моя сестра, и поэтому я не буду тебя убивать прямо сейчас, хотя очень хочется». Это выражение она тренировала годами, глядя на младшую в самые неловкие моменты.

***

— Знаешь, чего добру пропадать? Мясо пАрное. И жир. И кишочки — мы их уже почти начинили. Повар был крупный, упитанный, хорошо кормленный. Жалко, если всё это сгниёт в мусорной яме. Давай-ка разделаем его вместе, — предложила Орин, берясь за топор с новой силой. — Устроим маленькую анатомическую экскурсию. Обещаю, будет познавательно. Заодно и мясо сэкономим. Двойная выгода. Эльфийка вздохнула и принялась за дело. Труп разделывали слаженно, сестрёнка, что было удивительно, знала названия всех органов и охотно делилась знаниями, словно лекарь, читающий лекцию в университете. — Селезёнка — депо крови, лопнет — и кровь хлынет, как из прорванной трубы, очень живописно. Поджелудочная — вырабатывает сок, который переваривает всё, включая надежды на спасение. Сальник — жировая складка, защищает кишки от холода и ударов, такой себе встроенный фартук. А брыжейка — складка, что держит кишки на месте, чтобы не разбежались, как крысы с тонущего корабля. — Где ты только таких премудростей нахваталась? Раньше мне казалось, что ты просто потрошишь тела, а не углубляешься в их содержимое с научной точки зрения, — поинтересовалась старшая. — Анатомия — лучший способ скоротать вечера. И познавательно, и вкусно. Ням-ням... Плоть повара утрамбовали в колбасные оболочки — поверх того фарша, что уже был готов, и получилось даже больше, чем планировалось. Колбас вышло три полные связки — на неделю, а то и на две, если кормить паству по минимуму. Жир растопили, разлили по глиняным кувшинам с плотными крышками — пригодится для жарки, для освещения, для смазки петель, которые вечно скрипели в самых неподходящих местах. Кровь слили в отдельный бидон, и Катарина, не сговариваясь с сестрой, отнесла его к алтарю. Шла по коридору, ощущая тяжесть алюминиевой тары в руках, и чувствовала, как тёплая, ещё не остывшая жидкость плещется за тонкой стенкой металла. Она вылила «красное золото» на чёрный камень, и символ Отца вспыхнул алым — принимая подношение, пусть и не преднамеренное. Глаза черепа, высеченного в камне, на мгновение засияли. «Смеётся ли Он сейчас? — подумала девушка, глядя на дымящийся череп. — Или просто наблюдает? Или ему всё равно, чем его кормят, лишь бы кормили?» Кости повара отошли животинкам. Гиены, почуяв запах, собрались у кухонной двери, скалили зубы, взвизгивали от нетерпения, скребли когтями каменный пол, оставляя на нём белые царапины. Эльфийка кинула им несколько рёбер — и те, рыча и кусаясь, сцепились за добычу. Орин запустила на кухню одну из гиен — ту, что поменьше, с пепельной шерстью и умными жёлтыми глазами. Гретта. Та с удовольствием вылизала пол, стирая следы расчленения — лужи крови, капли жира, крохотные ошмётки плоти, которые упали на пол в процессе разделки. Язык ее, розовый, шершавый как наждак, скользил по камню, счищая всё подчистую, оставляя после себя только чистую, влажную поверхность, на которой отражался свет масляных ламп. — Хорошая девочка, хорошая Гретта, — прошептала Катарина, опускаясь на колени, почёсывая животное за ухом, за которым скрывалась тонкая, чувствительная кожа, которую гиены любили, когда её чесали, — Умница. Лучший дворник во всём Святилище. Если бы ты ещё и посуду мыла, то цены бы тебе не было. Гиена довольно заурчала, закрыла глаза и лизнула её в лицо — слюнявым языком, девушка поморщилась, затем вытерлась фартуком, поднялась и повернулась к сестре.

***

— Ты ляпнула про Элендара не просто так, — сказала темноволосая, в упор глядя на младшую. — Чего ты хочешь? Выкладывай. Мы здесь не на базаре, торговаться не будем. — Я хочу наружу, — произнесла она без обиняков, глядя эльфийке прямо в глаза, не отводя взгляда, не моргая. — Не хочу ждать пятнадцати лет. Это тупо и несправедливо. — Саревок не отпустит, — девушка покачала головой, и в этом жесте не было сомнения — только констатация факта. — Ты же знаешь его правила. Четырнадцать — слишком рано. Он считает, что ты недостаточно подготовлена. — Ему и не обязательно знать. Ты умеешь менять облик. Я умею копировать. Мы меняемся на один вечер. Ты остаёшься здесь, в моей шкуре, я беру твою одежду и иду с дроу на поверхность. Катарина прищурилась. Орин шагнула ближе — на полшага, не больше, но этого хватило, чтобы расстояние между ними сократилось до опасного. — Вот тебе моё условие, сестрица, — прошептала она, — Элендар не должен знать, что это я, а не ты. И тогда я буду молчать про тебя и наставника. Забудем, как страшный сон. Старшая понимала: если дроу узнает правду, он не просто разозлится. Он поставит под удар себя перед наставником. Или разорвёт с ней дружбу. Она не могла этого допустить. — Один вечер, — вымолвила она, наконец. — И только один. Я сама расскажу ему, что ты… что я хочу прогуляться. Не сказав, кто на самом деле пойдёт. И ты не проболтаешься. Ни словом, ни жестом. — Не проболтаюсь. — Светловолосая протянула руку — грязную, липкую, с остатками фарша под ногтями. Катарина пожала её, скрепляя сделку, чувствуя, как в душе разливается холодный и приставучий адреналин, но, похоже, это новенькое чувство пришлось ей по вкусу.