Александр

      Я сидел в кабинете, крутил в пальцах кольцо и смотрел на экран ноутбука. Цифры. Прибыль. Убытки. Кто должен. Кому должны. Всё как всегда. Скука смертная. — Ты бы хоть свет включил, — Кирилл ввалился без стука, как всегда. — Сидишь как сыч. Тоска зеленая. — Не нравится — вали, — ответил я, даже не глядя на него. Он плюхнулся в кресло напротив, закинул ноги на мой стол. Единственный, кто мог себе это позволить. Мы вместе росли. Вместе убивали. Вместе хоронили отцов. Он был единственным, кому я доверял. Не потому, что верил в людскую верность. Просто знал: если Кир когда-нибудь меня продаст, то только потому, что у него не будет выбора. И я его за это даже убью с уважением. — Чего ты там высчитываешь? — спросил он, кивая на экран. — Миллионы уже не лезут? Может, хватит? — Хватит, — усмехнулся я. — Когда я скажу, что хватит. — Слушай, — Кир потянулся, хрустнув шеей. — Ты вообще помнишь, когда в последний раз бабу трахал? Я поднял на него глаза. Он ухмылялся во всю рожу, наглый, как всегда. — Тебе какое дело? — Да так. Думаю, тебе не помешало бы развеяться. Вон, в «Метрополе» сегодня какие-то новые танцы открылись. Говорят, девочки там — закачаешься. — Не интересно. — Конечно, не интересно. Тебе вообще ничего не интересно, кроме цифр и стволов, — он почесал затылок. — Ты как робот, Саша. Серьезно. Когда ты в последний раз на женщину смотрел как на женщину, а не как на объект? Я усмехнулся. — Я на них всегда смотрю как на объект. Просто иногда — как на объект для одного вечера. — О, заговорил! — Кир оживился. — А я думал, ты уже и не помнишь, как это. — Помню, — я крутанул кольцо. — Но не вижу смысла каждый раз. Внимание женщин — это шум. Мне от него ни жарко ни холодно. — А ночью? — Ночью — другое дело, — я пожал плечами. — Иногда хочется сбросить пар. Баба для этого подходит как нельзя лучше. Никаких обязательств, никаких обещаний. Пришла, потрахалась, ушла. Утром я даже имени не помню. И мне похуй. — Ну ты и сухарь, — Кир покачал головой. — А они же к тебе липнут. Ты видел, как на тебя смотрят? Особенно когда ты в костюме, при деньгах, с видом, что весь мир у твоих ног. — Видел. Мне всё равно. — Даже на адвокатшу свою? Лену? Та каждую встречу юбку надевает короче, чем в прошлый раз. Я уж думал, она голая придет. — Она умная баба, — я усмехнулся. — Знает, что хочет. Но я не даю трамплинов бесплатно. — А если бы дала? — Я подумал бы, — я пожал плечами. — Но не больше. Женщины — это как машины. Бывают красивые, бывают дорогие, бывают быстрые. Но в конце концов ты их меняешь, и через месяц забываешь, какая была. — Жестко ты с ними. — Я честно, — ответил я. — Я никогда не обещал того, чего не могу дать. Не вру. Не клянусь в любви. Не говорю, что она единственная. Прихожу, делаю дело, ухожу. Если она согласна на таких условиях — хорошо. Если нет — найду другую. — А если беременеет? — Я не трахаюсь с дурами, — я посмотрел на него. — И всегда пользуюсь защитой. Детей от случайных баб у меня нет и не будет. Кир кивнул. Он знал. Я никогда не причинял вред женщинам и детям. Это было единственное правило, которое я вынес из дома. Отец был жестоким. Ко всем. К мужикам, к женщинам, к своим, к чужим. Я видел, как он поднимал руку на мать. Один раз. Я тогда был маленьким, но запомнил. Ее лицо. Ее испуганные глаза. Как она потом улыбалась, когда выходила к гостям, будто ничего не случилось. Я поклялся себе: никогда. Никогда не подниму руку на женщину. Никогда не сделаю больно ребенку. Это не делает меня святым. Я убиваю. Я калечу. Я разрушаю жизни. Но есть вещи, которые я не переступаю. И никогда не переступлю. — Ладно, — Кир нарушил тишину. — Давай о делах. Соболь звонил? — Нет. — А ты ему? — Я ему не звоню. Я жду, когда он дозреет. — Дозреет, — Кир усмехнулся. — Куда он денется. Ты его уже за яйца взял. Он без тебя сейчас ни шагу ступить не может. Я откинулся в кресле. Кир прав. Соболь в заднице. Его каналы просели, его люди уходят, его деньги тают. Война, которую он начал пять лет назад, его же и сожрала. Я просто ждал. Умею ждать. — Кстати, — Кир полез в карман, достал телефон, что-то полистал. — Ты просил узнать про Соболя. Что там у него за семья, откуда ноги растут. — Ну? — Жена есть. Екатерина. Тихая, домашняя. В дела не лезет. Сидит в особняке, цветы выращивает. Дочь есть. Маргарита. Двадцать четыре года. Живет отдельно. Нигде не работает. В свете появляется редко. Вообще ни с кем не общается, судя по всему. — И всё? — Всё, что смогли нарыть за два дня, — Кир развел руками. — Прячет их хорошо. Особенно дочь. Как призрак. Ни фото, ни упоминаний. Может, шифруется. Может, просто дура. Я задумался. Соболь — старый лис. Если он прячет дочь, значит, она для него важна. Значит, он ее бережет. И это — слабость. У каждого есть слабости. У кого-то деньги, у кого-то власть, у кого-то бабы. У Соболя, похоже, семья. — Хорошо, — сказал я. — Пусть дальше копают. Если есть дочь, значит, есть рычаг. — И что ты хочешь с ней сделать? — Её можно как-нибудь использовать, проконтролировать. — И как ты собрался это сделать? Женишься? — Кир прищурился. — Серьезно? Взять дочь врага, чтобы он стал шелковым? — Я хочу иметь варианты, — ответил я. — Если Соболь не согласится на нормальный мир, у меня должен быть козырь. А дочь — это всегда козырь. — А если она страшная? — Кир заржал. — Если она кривая, косая, с усами? Будешь на ней жениться или всё-таки просто украдешь для выкупа? — Не твое дело, — я усмехнулся. — Разберусь. — Ну да, ну да, — Кир отвернулся к окну. — Ты главное, помни: баба — это баба. Даже если она дочь врага. Не переступай черту. — Я никогда не переступал, — сказал я. — Ты знаешь. Кир кивнул. Он знал. За все годы, за все разборки, за все войны — ни одной женщины, ни одного ребенка. Я мог убить отца на глазах у сына, если тот был мужиком и заслужил. Но рука на женщину не поднималась никогда. И не поднимется. — Я знаю, — сказал Кир. — Потому и говорю. Ты жесткий, но есть вещи, которые ты не делаешь. И за это тебя уважают даже враги. — Мне похуй, уважают или нет, — ответил я. — Я просто не опускаюсь до говна. Кир открыл рот, чтобы сказать еще что-то, но в дверь постучали. — Да, — сказал я. Вошел Илья. Мой водитель, охранник, иногда — правая рука, когда Кир был занят. Парень лет двадцати пяти, бывший спецназ, которого я вытащил из дерьма три года назад. Он был мне должен жизнью. И он это помнил. — Александр Владимирович, — сказал он. — Приехали. Я кивнул. Встал, поправил пиджак. — Кир, ты со мной. — А куда мы, собственно? — спросил он, поднимаясь. — В одно место. Поговорить с человеком, который забыл, кому должен. Место было окраинным. Старый склад, который когда-то принадлежал нам, потом перешел к Соболю, потом вернулся. Люди, которые сейчас там сидели, думали, что они хозяева жизни. Думали, что можно не платить. Думали, что Громов не узнает. Я узнал. Когда мы вошли, они сидели за столом, пили, играли в карты. Трое. Двое мелких, третий — тот, к кому я приехал. Короткостриженый, с бычьей шеей и золотой цепью, которая больше подошла бы собаке, чем человеку. Его звали Колян. Он когда-то работал на отца. Потом переметнулся к Соболю. Теперь пытался играть на две стороны. — О, гости, — он поднял голову, увидев меня, и его лицо вытянулось. — Громов. Какой сюрприз. — Сюрприз, — согласился я. — Такой, что ты охренеешь. — Слышь, мы сейчас не готовы к разговорам… — А я не спрашиваю, готов ты или нет. Я сел напротив него. Кир остался стоять у двери, руки в карманах, лицо спокойное. Илья замер у меня за спиной. — Ты должен мне, — сказал я. — Два ляма. За товар, который ты взял в долг и продал Соболю. Ты думал, я не узнаю? — Слышь, Громов, — он дернулся, попытался встать. Я положил руку ему на плечо. — Сиди. Он сел. — У меня нет таких денег, — сказал он. Глаза забегали. — Я верну. Частями. — Частями? — я усмехнулся. — Ты меня в ломбард решил записать? — Ну, Саша, мы ж старые знакомые… — Я для тебя Александр Владимирович, мразь, — сказал я тихо. — И ты не услышишь от меня ничего, кроме одного вопроса. Где мои деньги? Он молчал. Смотрел на меня, и я видел, как он перебирает варианты. Позвать своих? Их двое, и они уже попятились к стене, поняв, чем пахнет. Сбежать? Не успеет. Врать? Смысла нет. — Я отдам, — сказал он. — Через месяц. — Через месяц ты будешь в земле, если не отдашь сегодня. — У меня нет сегодня! Я вздохнул. Кивнул Илье. Илья вышел вперед. Молча. Без слов. Схватил одного из тех, кто сидел за столом, за шкирку, поставил на колени. Тот заверещал, задергался. Илья достал пистолет, приставил к затылку. — Стоять! — заорал Колян, дернувшись. — Сиди, я сказал, — я надавил на плечо. — Деньги. — Нет у меня! — Жаль. Илья нажал на курок. Звук выстрела в бетонном помещении ударил по ушам. Тело упало, кровь растеклась по полу, воняло порохом и дерьмом — второй парень обделался. Колян замер. Белый как мел. — Второй? — спросил я. — Или деньги? — Есть! — выдохнул он. — Есть деньги. Я принесу. Я сейчас. Я мигом. — Так бы сразу, — я убрал руку с его плеча. Встал. — У тебя два часа. Если через два часа деньги не будут на счету, я приеду снова. И тогда второй выстрел будет в твою голову. — Будут! — он вскочил, чуть не упал. — Будут, Саш… Александр Владимирович. Клянусь. — Не надо клясться, — я вытер руку о скатерть, хотя на ней не было крови. — Просто сделай. Мы вышли. Свежий воздух ударил в лицо. Я закурил. Кир стоял рядом, молчал. — Жестко, — сказал он наконец. — Он должен был понять. — А мог бы просто пальцы отрубить. Подешевле обошлось бы. — Ему нужно было испугаться, — я выпустил дым. — Теперь испугается. Кир хмыкнул. — Знаешь, что мне в тебе нравится? — спросил он. — Ты не ради денег. Тебе просто похуй, кто перед тобой. Но баб и детей не трогаешь. Это я уважаю. — Не за что уважать, — я выбросил бычок. — Просто я не опускаюсь до их уровня. — Ну-ну, — Кир похлопал меня по плечу. — Поехали. Я сел в машину. Кир — на переднее сиденье. — Кстати, — сказал он, оборачиваясь. — Я вчера в «Метрополе» был. Та официантка, Марина, спрашивала про тебя. — Кого? — Ну, которая сохнет по тебе уже полгода. С длинными ногами и улыбкой на миллион. — он усмехнулся. — Сказала, что согласна на всё. Без условий. — Я не трахаюсь с обслуживающим персоналом. — Гордый, — Кир засмеялся. — А адвокатша твоя? Лена? Та, что каждый раз приносит документы в юбке такой короткой, что у меня сердце прихватывает. Она тоже согласна на всё. Даже не скрывает. — Ты опять о ней заговорил. Ну подкати ты сам к ней. — Так не обращает на меня внимания. Чего я только не испробовал. — О как. Значит, не судьба. — Да почему тебе так похуй? Она же клеится к тебе, а ты её игнорируешь. — Если она хочет просто ночь — почему нет. Девка красивая, тело хорошее, голова на месте. — О, так ты не против? — Я никогда не был против, — я усмехнулся. — Просто мне лень тратить на это время. Но если сама приходит и не требует обещаний — почему бы нет. — А если требует? — Тогда идет нахуй, — сказал я. — Я не даю того, чего не могу дать. Кир заржал. — Ну ты и сука, Громов. Ладно, хоть баб не мучаешь. Сказал правду, и она сама выбирает: остаться или уйти. — Это честно, — ответил я. — Я не обещаю любви. Не клянусь в вечности. Не вру, что она единственная. Прихожу, делаю дело, ухожу. Если она согласна — хорошо. Если нет — найду другую. — А если влюбляется? — Это не мои проблемы, — я пожал плечами. — Я не давал повода. Кир покачал головой. — Ладно, философ. Завтра узнаем, что там по дочке Соболя накопали. Может, она вообще страшная, ты посмотришь и передумаешь. — Посмотрим, — сказал я. Машина подъехала к дому. Темный, тихий, пустой. Как всегда. — Слушай, — Кир обернулся ко мне. — Может, заедем куда? Развеешься. Я знаю одно место, там такие девочки… — Нет. — Ну, как знаешь, — он вздохнул. — Тогда до завтра. Я вышел из машины. Илья ждал, пока я зайду в дом, потом уехал. Он всегда так делал. Дом встретил тишиной. Я прошел в кабинет, сел в кресло, посмотрел на часы отца. Они тикали. Всегда тикали. Напоминали, что время уходит. Я крутанул кольцо на пальце. Дочь Соболя. Маргарита. Может, она станет моим билетом к миру. А может, просто пешкой в большой игре. Посмотрим. Всему свое время. Я проснулся в пять утра. Как всегда. Будильник не нужен — организм привык. Пять часов сна, и хватит. Отец приучил: время — деньги. Точнее, время — жизнь. Я сделал зарядку, принял душ, надел свежую рубашку. В зеркале — серые глаза, темные круги под ними стали привычными. Я не помнил, когда последний раз спал больше пяти часов. Наверное, еще до того, как стал главой семьи. На кухне меня ждал завтрак. Ольга, домработница, которая работала у меня уже три года, поставила на стол кофе, яичницу, тосты. — Доброе утро, Александр Владимирович, — сказала она. — Доброе, — ответил я, садясь за стол. Она была хорошей женщиной. Лет пятидесяти, тихая, незаметная. Никогда не задавала лишних вопросов. Никогда не смотрела с жалостью. Просто делала свою работу. Я ценил это. — Оль, — сказал я, когда она уже собралась уходить. — Вы сегодня рано. — У внучки день рождения, — улыбнулась она. — Хотела пораньше освободиться, пирог испечь. — Берите такси, — я кивнул на тумбочку, где всегда лежали деньги. — За мой счет. — Спасибо, Александр Владимирович. Она ушла, а я остался один. Допивал кофе, смотрел в окно, думал. Ольга пекла пирог для внучки. Когда-то мама пекла пирог для меня. Я вспомнил запах корицы. Вспомнил ее руки. Вспомнил, как она улыбалась, когда я съедал кусок за куском. Я отодвинул тарелку. Есть расхотелось. Телефон завибрировал. Звонил Кир. — Ну что? — спросил я. — Деньги упали. Колян перевел всё до копейки. Даже с процентами, сука, перевел. Испугался. — Молодец, — сказал я. — Надо было раньше. — Слушай, — голос Кира стал серьезным. — Тут ребята накопали еще кое-что по Соболю. Я замер. Поставил чашку на стол. — Что? — Жена его, Екатерина, последние годы почти не выходит из дома. Говорят, здоровье слабое. Сердце. И дочь… Маргарита. У нее инвалидность. — Какая? — Не знаем. Информация закрытая. Медкарты под замком, врачи молчат. Соболь заплатил всем, кто что-то знает. Но факт: она не появляется на публике, не работает, живет одна. Я крутанул кольцо. Инвалидность. Вот почему Соболь прячет дочь. Вот почему она нигде не бывает, ни с кем не общается. — Это меняет дело? — спросил Кир. — Нет, — сказал я. — Не меняет. — Саш, я серьезно. Если у нее инвалидность, она же не просто так прячется. Может, она вообще в инвалидном кресле. Ты готов на такой жениться? — Я не сказал, что женюсь, — ответил я. — Я сказал, что это рычаг. Если Соболь будет упираться, у меня есть чем надавить. — Давить на инвалида? — Кир усмехнулся. — Это не в твоем стиле. — Я не собираюсь давить на нее, — сказал я. — Я собираюсь давить на него. Ее здоровье, ее жизнь, ее будущее — это его слабое место. Я не трону женщину, тем более больную. Но он не знает, что я ее не трону. — Ты блефуешь? — Я просчитываю варианты. Кир помолчал. — Ладно, — сказал он. — Как скажешь. Что делать дальше? — Продолжай копать. Мне нужно знать всё. И найди фотографию. — Зачем? — Хочу знать, с кем имею дело. — Понял. К вечеру будет. Я сбросил вызов. Остался сидеть за столом, глядя на остывший кофе. Маргарита Соболева. Дочь врага. Инвалид. Или просто больная. Или что-то еще. Я не знал. И это бесило. Я привык знать всё о тех, с кем имею дело. А тут — пустота. Как будто человека не существовало. Я встал, прошел в кабинет. Включил ноутбук, проверил счета. Деньги Коляна пришли. Я перевел их на счета, которые вели к благотворительному фонду. Просто лишние деньги лучше пускать в оборот чистыми. Так учил отец. Телефон снова завибрировал. На этот раз — Лена, адвокат. — Александр Владимирович, доброе утро, — ее голос был мягким, вкрадчивым. — Я подготовила документы по сделке с недвижимостью. Нужно ваше согласование. — Привозите. — Я могла бы приехать через час? — Привозите, — повторил я. — Хорошо. Я буду. Я сбросил вызов. Усмехнулся про себя. Через час она приедет. В юбке, которая снова станет короче. С улыбкой, которая обещает больше, чем просто работу. Мне было всё равно. Пусть приезжает. Если захочет остаться — останется. Если захочет большего — уйдет ни с чем. Я не даю того, чего не могу дать. Через сорок минут в дверь позвонили. Илья пропустил её без вопросов, я слышал, как щёлкнул замок, потом шаги в коридоре. Каблуки. Цок-цок-цок. Мерно, уверенно. Я сидел в кресле, смотрел на экран ноутбука, крутил кольцо. Дверь в кабинет открылась без стука. Лена умела нарушать правила ровно настолько, чтобы это не бесило. — Александр Владимирович, — она вошла, закрыла за собой дверь. Я поднял глаза. Кир не соврал. Юбка стала короче. Черная, облегающая, выше на пару сантиметров по сравнению с прошлым разом. Белая блузка, расстегнута на две пуговицы, в вырезе мелькнуло золото — тонкая цепочка, которую я раньше не замечал. Волосы распущены, падают на плечи. На губах — улыбка, которая говорит: «Я здесь не только ради работы». — Доброе утро, — сказал я. — Документы. — Документы, — она кивнула, подошла к столу. В руках папка. Положила её передо мной, и когда наклонялась, я заметил, как блузка чуть сползает с плеча. Рассчитано. Всё рассчитано. Я взял папку, открыл. Цифры. Схемы. Подписи. Всё чисто, всё правильно. Лена работала хорошо, за это я её и держал. — Всё в порядке, — сказал я, закрывая папку. — Подпишу. Она не уходила. Стояла напротив, чуть наклонив голову, улыбалась. — Александр Владимирович, вы вчера поздно вернулись? У вас круги под глазами. — Я всегда поздно возвращаюсь. — Может, вам нужно отдохнуть? — она сделала полшага ближе. — Снять напряжение. Я делаю отличный массаж. Я посмотрел на неё. В её глазах — ни намёка на смущение. Она знала, чего хотела. И не боялась этого показать. Это я уважал. — Лена, — сказал я. — Ты хороший адвокат. И я ценю твою работу. — Я знаю. — Ты хочешь большего. — А вы против? — она улыбнулась, и в улыбке появилось что-то новое. Вызов. Я откинулся в кресле, крутанул кольцо. — Я не против. Но ты знаешь мои правила. — Знаю, — она села на край стола. Близко. Достаточно близко, чтобы я чувствовал её запах — дорогие духи, ваниль, что-то сладкое. — Никаких обещаний. Никаких обязательств. Никаких иллюзий. — И ты на это согласна? — Я не ищу мужа, Александр Владимирович, — она наклонилась чуть ближе. — Я ищу мужчину. А вы — лучший в этом городе. Я усмехнулся. — Лесть. — Правда, — она провела пальцем по столешнице, не касаясь моей руки, но так, что я чувствовал тепло её пальцев. — Вы не врете, не обещаете, не вешаете лапшу на уши. Вы говорите, как есть. И за это я вас и уважаю. И хочу. — Чего ты хочешь, Лена? — Сегодня? — она посмотрела мне в глаза. — Я хочу, чтобы вы меня трахнули. Без нежностей. Без намёков на будущее. Просто разрядка. Двум взрослым людям. Я смотрел на неё. Она не краснела, не отводила глаз. Говорила то, что думала. Без игры. Это было редкостью. В моём мире все играли. Все врали. Все хотели что-то получить. — Ты уверена? — спросил я. — Абсолютно, — она улыбнулась. — Я не дура, Александр Владимирович. Я знаю, что вы не женитесь на мне. Не будете звонить, цветы дарить, стихи читать. Но я не хочу стихов. Я хочу вас. Сегодня. Здесь. Я смотрел на неё. Красивая. Умная. Знает, чего хочет. Не врет себе. Не придумывает иллюзий. — Иди сюда, — сказал я. Она встала со стола, обошла кресло. Я потянул её за руку, усадил к себе на колени. Она устроилась удобнее, провела рукой по моей груди, расстегнула пуговицу на рубашке. — Вы всегда такой спокойный? — спросила она, глядя мне в глаза. — Какой есть. — Мне нравится, — она наклонилась, поцеловала меня в шею. — Вы не суетитесь. Не торопитесь. Как будто знаете, что всё будет так, как вы хотите. — Я знаю. Она усмехнулась. Пальцы скользнули ниже, расстегнули вторую пуговицу. — А вы всегда так уверены в себе? — Всегда. — Даже с женщинами? — Особенно с женщинами, — я взял её за подбородок, поднял лицо. — Потому что с ними всё проще, чем с мужиками. Мужики могут предать, ударить в спину, продать. Женщины хотят одного — внимания. Я даю им то, что они хотят, и они счастливы. — А если я хочу не внимания? — её глаза блеснули. — Если я хочу просто хороший секс без обязательств? — Тогда ты пришла по адресу. Она рассмеялась. Сняла с меня рубашку, провела ладонями по плечам, по груди. — У вас красивое тело, — сказала она. — Жалко, что вы его никому не показываете. — Я не танцую стриптиз, Лена. — Жаль, — она наклонилась, поцеловала ключицу. — Вы бы были хороши. Я обхватил её за талию, притянул ближе. Она выдохнула, прижалась, и я чувствовал, как её дыхание участилось. — Вы всегда так делаете? — спросила она. — Что? — Берёте то, что хотите. Не спрашивая. — Я спросил, уверена ли ты. — А если бы я сказала нет? — Я бы подписал документы и отпустил, — я усмехнулся. — Я не насильник. — Я знаю, — она провела пальцами по моей щеке. — Поэтому вы мне и нравитесь. Вы жестокий, но есть вещи, которые вы не переступаете. Женщины. Дети. — Откуда ты знаешь? — Я слежу за новостями, — она улыбнулась. — В городе ходят слухи. Громов никогда не поднимал руку на женщину. Никогда. Даже на тех, кто этого заслуживал. — Не за что уважать, — сказал я. — Это норма. — В нашем мире — нет, — она поцеловала меня в губы. Коротко, легко. — Поэтому я и хочу вас. Вы не такой, как все. Я притянул её ближе, поцеловал в ответ. Глубже. Она ответила. — Ты хочешь остаться? — спросил я, отстраняясь. — Хочу, — она посмотрела мне в глаза. — Но только если вы тоже этого хотите. А не потому, что я тут сижу и раздеваюсь. Я усмехнулся. — Если бы я не хотел, ты бы уже ушла. — Правда? — Правда. Она улыбнулась. Сняла с себя блузку, не стесняясь. Тело у неё было красивое — стройное, подтянутое, с тонкой талией и округлыми бедрами. Она знала, как выглядит. И не боялась этого показывать. — Вы будете смотреть или делать? — спросила она. — Я смотрю, когда хочу, — я взял её за талию, притянул к себе. — Делаю, когда считаю нужным. — А когда вы считаете нужным? — Когда перестаю смотреть. Она рассмеялась. Я поднялся с кресла, подхватил её на руки. Она обвила ногами мою талию, прижалась. Тёплая. Живая. Хочет того же, чего и я. Никаких иллюзий. Никаких обещаний. — Куда мы? — спросила она. — Спальня, — сказал я, выходя из кабинета. — Или ты хочешь на столе? — Со столом как-то… офисно, — она улыбнулась. — Спальня лучше. Я отнес её в спальню. Опустил на кровать. Она смотрела на меня снизу вверх, не отводя глаз. — Раздевайтесь, — сказала она. — Командуешь? — Прошу, — она улыбнулась. — Пожалуйста, Александр Владимирович. Покажите мне, что вы умеете. Я усмехнулся. Снял брюки, остался в боксерах. Она смотрела, не стесняясь. — Идёте? — спросил я. — Иду. Она потянулась ко мне, и я опустился на кровать рядом. Она лежала на спине, смотрела в потолок, улыбалась. — Вы не обманули, — сказала она. — Вы действительно умеете. — Я редко обманываю. — Знаю, — она повернула голову, посмотрела на меня. — И поэтому мне жаль. — Чего? — Что вы не умеете любить. Я не ответил. Она не ждала ответа. — Вы думаете, это слабость, — сказала она. — Чувства. Привязанность. Любовь. — Я не думаю. Я знаю. — Вы ошибаетесь, — она села на кровати, начала собирать волосы в хвост. — Любовь — это не слабость. Это сила. Просто вы боитесь её признать. — Я ничего не боюсь. — Боитесь, — она улыбнулась. — Боитесь, что кто-то займёт место в вашей жизни, которое вы оставили пустым. Боитесь, что станете уязвимым. Боитесь повторить судьбу отца. Я сжал челюсть. Она заметила. — Извините, — сказала она. — Я перешла границу. — Перешла, — согласился я. Она встала, начала одеваться. Спокойно, не спеша. Не делала вид, что обижена. Не ждала, что я её остановлю. — За документами я отправлю курьера, — сказала она, застёгивая блузку. — Можете не беспокоиться. — Я не беспокоюсь. — Знаю, — она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то похожее на грусть. — Вы никогда ни о ком не беспокоитесь, Александр Владимирович. Это и хорошо, и плохо одновременно. — Лена, — сказал я. — Что? — Ты хороший адвокат. Я ценю это. — Спасибо, — она улыбнулась. — И я ценю, что вы не обманываете. Даже когда это было бы проще. Она надела туфли, поправила юбку, взяла папку с документами. — Подпишите сегодня, пожалуйста, — сказала она. — Завтра сделка. — Подпишу. — Хорошо, — она направилась к двери, но остановилась. Обернулась. — Александр Владимирович. — Что? — Вы когда-нибудь думали о том, что будете делать, когда достигнете всего? Когда денег станет столько, что их не счесть? Когда враги исчезнут, а союзники будут у ваших ног? Что тогда? Я не ответил. Она кивнула, как будто услышала то, что и так знала. — Подумайте, — сказала она. — Иначе однажды вы проснётесь и поймёте, что вокруг пустота. И заполнить её будет нечем. Она вышла. Я слышал, как цокают каблуки по коридору. Как открывается дверь. Как она уходит. Я остался лежать на кровати, смотрел в потолок, крутил кольцо. Пустота. Она права. Вокруг пустота. Деньги, власть, бабы, которые сами приходят и сами уходят. И ничего, что остаётся. Я стоял под холодным душем, пока кожа не начала гореть. Вода отрезвила. Смыла запах её духов, её губ, её слов. Я выключил воду, вышел, накинул халат. В зеркале — серые глаза, мокрые волосы, следы от её ногтей на плече. Я провёл пальцами по коже, усмехнулся. Хорошо, что она не оставляет иллюзий. Никто не оставляет. Никто не должен. Внизу хлопнула входная дверь. Я услышал голос Ильи, потом знакомые шаги. Тяжелые, уверенные. Кир. — Саша! — крикнул он снизу. — Ты где? — Наверху, — ответил я. — Поднимайся. Он ввалился в спальню через минуту, окинул взглядом разобранную кровать, мои мокрые волосы, следы на плече. — О, — он усмехнулся. — Адвокатша таки добилась своего? — Завидуешь? — я надел свежую рубашку, начал застегивать пуговицы. — Завидую, — Кир плюхнулся в кресло, вытянул ноги. — Я бы сам не отказался. Но она на тебя запала, а на меня даже не смотрит. — Наверное, потому что ты бабник. — А ты кто? — Я честный, — я усмехнулся. — Я не обещаю того, чего не могу дать. — А она что, просила обещаний? — Нет. Она умная баба. Пришла, получила своё, ушла. Даже кофе не попросила. — Идеальная женщина, — Кир покачал головой. — А ты даже не влюбился. — Я не влюбляюсь, Кир. Ты знаешь. — Знаю, — он вздохнул. — Потому и жалко тебя. И её. И всех баб, которые на тебя ведутся. — Хватит лирики, — я сел напротив него. — По делу что? Кир сразу стал серьезным. Достал телефон, открыл заметки. — По Соболю. Его каналы проседают. Мы перекрыли два маршрута поставок на этой неделе. Он злой, но пока молчит. Ждёт, что мы сами выдохнемся. — Не выдохнемся, — сказал я. — Что ещё? — По его людям. Двое перешли на нашу сторону на прошлой неделе. Ещё трое готовы, ждут сигнала. Соболь стареет, люди чувствуют. Они не хотят проиграть. — А кто хочет? — Никто, — Кир пожал плечами. — Поэтому они идут к нам. Ты молодой. Ты сильный. Ты не проигрываешь. — Соболь тоже когда-то не проигрывал. — Соболь — старик, — Кир усмехнулся. — Старики всегда проигрывают. Вопрос времени. Я крутанул кольцо. — А что по его семье? Кир посмотрел на меня. Взгляд стал хитрым. — Ага. Вот и до семьи добрались. — Не ёрничай. — Ладно-ладно, — он полистал телефон. — Екатерина все чаще стала ездить в больницу. Я нарыл информацию, что врачи дают ей немного. А про дочь ничего нового. — В смысле? — В прямом. Соболь закрыл информацию о ней наглухо. Медкарты под замком, врачи молчат, соседи ничего не знают. Мои люди пытались раскопать, но всё, что смогли — это то, что у неё есть какая-то инвалидность. Какая именно — не поняли. Соболь заплатил всем, кто хоть что-то знает. — Совсем ничего? — Почти ничего. — Кир достал телефон и показал фото. На нем была высокая девушка, примерно метр семьдесят, темные волосы до плеч. Но качество у фото оставляет желать лучшего. — А получше нельзя было сделать фото? — Ну уж извините, что смогли, то сделали. — Ладно, что тут меня должно заинтересовать? — Ну, она ходит в длинных рукавах, даже летом. На улице появляется редко. Может, что-то с руками? Или просто шифруется. Не знаю. Соболь спрятал её так, что хрен докопаешься. Я задумался. Длинные рукава даже летом. Никуда не выходит. Ни с кем не общается. Что-то серьёзное. Что-то, что Соболь готов прятать ценой больших денег. — Это всё? — спросил я. — Всё, что смогли, — Кир вздохнул. — Может, там ничего страшного. Может, просто шизофрения какая. Или дефект речи. Или рука не работает. Соболь старый, он параноик. Мог просто запереть её от греха подальше. — Не просто, — сказал я. — Если бы это было просто, он бы не платил столько, чтобы держать всё в секрете. Там что-то серьёзное. — Может быть, — Кир пожал плечами. — А может, он просто псих. Я встал, подошел к окну. За стеклом — город. Серый, холодный, чужой. Где-то там, в одной из квартир, живёт девушка, которую отец прячет от всего мира. Что с ней? Почему она не выходит? Что она скрывает? — Продолжай следить, — сказал я. — Мне нужно знать её расписание. Куда ходит, когда выходит, с кем встречается. — Она ни с кем не встречается, Саша. Она вообще никуда не ходит, кроме как к матери. — Тем лучше. Наблюдайте. Может, удастся понять, что с ней. — А потом? — Кир встал, подошел ко мне. — Ты же не просто так хочешь знать. Ты что-то задумал. — Я думаю, — ответил я. — Пока просто думаю. — О чём? Я повернулся к нему. — Если Соболь не пойдёт на мир, мне нужен будет козырь. А что может быть лучше, чем его дочь? Единственная слабость старика. — Ты хочешь её похитить? — Нет, — я покачал головой. — Я не трогаю женщин. Тем более таких. — А что тогда? — Я хочу, чтобы она пришла сама, — сказал я. — Чтобы Соболь сам привёл её ко мне. Как символ мира. Как гарантию того, что война закончится. — Ты хочешь, чтобы он отдал тебе дочь? Добровольно? — Хочу, чтобы он понял: у него нет выбора, — я крутанул кольцо. — Его бизнес рушится. Его жена умирает. Его дочь — инвалид, которую он не может защищать вечно. А я предлагаю мир. Защиту. И место, где она будет в безопасности. Кир смотрел на меня. Долго. — Ты думаешь, он согласится? — У него не будет выбора, — повторил я. — А если он откажется? — Тогда я приду к нему с другой стороны. Но сначала — попробую по-хорошему. Кир усмехнулся. — Слушай, Саша. Ты говоришь всё правильно. По делу. Жестко. Но я тебя знаю. Ты не из-за рычагов так загорелся. Ты из-за неё. — Не неси херню. — Я не несу, — Кир подошел ближе. — Я видел, как ты смотрел на её фото. Ты даже лица не разглядел, а уже загорелся. И сейчас, когда узнал, что у неё инвалидность, ты не отвернулся. Ты стал ещё больше её хотеть. — Я не хочу её, — сказал я. — Я хочу мира. — Ври себе дальше, — Кир похлопал меня по плечу. — Но я тебя предупредил. Эта баба — не такая, как Ленка. Она сломана. И если ты полезешь в её жизнь, ты либо её спасешь, либо добьешь. Третьего не дано. Я промолчал. — Ладно, — Кир вздохнул. — Что делать дальше? — Продолжай следить. Найди способ сделать нормальное фото. Мне нужно увидеть её лицо. — Увидишь, — Кир усмехнулся. — Скоро увидишь. И тогда либо поймешь, что она тебе не нужна, либо… — он не договорил. — Либо что? — Либо пропал ты, Громов, — он направился к двери. — Пропал окончательно. Он ушел. Я остался у окна. Смотрел на город. Думал. Маргарита Соболева. Инвалид. Затворница. Призрак. Я не знал её лица. Не знал голоса. Не знал ничего. Но почему-то мне казалось, что я иду по краю. И что обратной дороги уже не будет. Я крутанул кольцо. Вспомнил маму. Её руки. Пирог. Тепло, которого больше нет. Может, Лена была права. Может, я ищу то, что потерял. Может, поэтому я так хочу увидеть эту девушку. Я вернулся к столу, открыл ноутбук. Работа. Только работа. Всё остальное — лишнее. Но перед глазами всё равно была она. Тень в длинном пальто. Дочь врага. Затворница. И я знал: скоро я её увижу. И тогда всё изменится.