Маргарита

Через три дня после боя.

Я ненавидела эти мероприятия. Бальный зал «Этуаль» сиял хрустальными люстрами, под потолком плыли золотые блики, воздух дрожал от ароматов дорогих духов, шампанского и притворства. Десятки людей в бриллиантах и смокингах двигались по паркету, улыбались, смеялись, делали вид, что их мир не рушится каждый день под тяжестью денег, крови и лжи. Я стояла у колонны с бокалом, в котором уже давно закончилось шампанское, и смотрела на этот карнавал с единственным желанием — сбежать. Темно-синее платье до пола с длинными рукавами скрывало всё, что должно быть скрыто. Никаких вопросов. Никаких взглядов. Никакого намёка на то, что левая рука — не из плоти и крови. Я сделала укладку, макияж, даже улыбалась пару раз в зеркало, репетируя, как нормальная. Улыбка вышла кривой. Как всегда. Мама осталась дома — сердце опять шалило. Отец был здесь, в зале, в окружении своих людей, с каменным лицом и тяжелым взглядом. Он кивнул мне, когда я вошла, но больше не подходил. После того разговора в кабинете мы оба делали вид, что ничего не случилось. — Рита, дорогая, — ко мне подплыла какая-то женщина в платье цвета бордо, с подвеской из изумрудов на шее и неестественно молодой кожей, подтянутой за деньги мужа. Жена кого-то из партнёров отца. Я забыла её имя. Или не запоминала. — Ты сегодня прекрасна. А я слышала, ты совсем не выходишь в свет? — Предпочитаю тишину, — ответила я ровно. Она рассмеялась, как будто я пошутила. Её смех звенел фальшивыми нотами, как дешёвый рояль. — О, ты всегда была такой загадочной. Передавай привет маме. — Передам. Она уплыла, оставив после себя шлейф духов с нотками ванили и лицемерия. Мара внутри ворочалась, недовольная. Ей здесь не нравилось. Слишком душно. Слишком много фальши. Слишком мало крови. — Потерпи, — прошептала я, глядя в окно на тёмное небо. — Ещё пара часов, и уедем. — Пара часов — это вечность, — ответила она. Я усмехнулась уголком губ. Она права. Оркестр играл что-то медленное, тягучее. Пары кружились в центре зала, мужчины в идеально сидящих костюмах, женщины в платьях, которые стоили больше, чем чья-то жизнь. Я смотрела на них и чувствовала себя пришельцем с другой планеты. Я умела убивать. Умела ломать кости. Умела выживать. Но здесь, среди этих людей, я чувствовала себя беспомощной. Они говорили на языке, который я забыла. Я поставила бокал на поднос проходящего официанта и отошла к окну. Стекло было холодным. Я прижалась лбом, закрыла глаза. Внутри зазвучала музыка. Что-то страстное, с тягучими скрипками и глубоким контрабасом. Я открыла глаза и увидела в отражении окна, как люди расступаются. Он шёл через зал. Громов. Чёрный смокинг, белая рубашка, расстёгнутый воротник открывал шею. На ней уже не было следа от моего ножа — зажило, оставило лишь бледную полоску, но я помнила. Помнила, как Мара приставила лезвие к его горлу. И как он не моргнул. Он шёл прямо ко мне. Не смотрел по сторонам. Не здоровался с партнёрами. Не брал шампанское с подносов. Серые глаза горели в полумраке зала. Мара внутри встрепенулась, как зверь, почуявший добычу. Или равного. — Твою мать, — прошептала я. — Он идёт, — голос Мары был спокойным, даже довольным. — Не дёргайся. Я выпрямилась, отошла от окна, поправила платье. Глупо. Я не должна была поправлять платье. Это выглядело так, будто я ждала. — Маргарита, — он остановился в шаге от меня. Достаточно близко, чтобы я чувствовала запах его парфюма — кожа, табак, что-то горькое и мужское. — Вы сегодня здесь. — Я всегда здесь, Громов, — ответила я. — Просто вы меня не замечали. — Я замечаю всё, что связано с вами. Отец с другого конца зала уже смотрел на нас. Я видела, как он сжал бокал, как напряглись его плечи. Его люди замерли, готовые к любым действиям. Я знала: если Громов сделает хоть одно лишнее движение, начнётся война. Прямо здесь. Среди хрусталя и шёлка. — Ваш отец недоволен, — заметил Громов, даже не оборачиваясь. — Я чувствую его взгляд спиной. — Тогда, может, вам лучше уйти? — Я не ухожу от того, что хочу. Он протянул руку. Ладонь открытая, сильная, с мозолями на пальцах — от пистолета, от ножа, от жизни. Я смотрела на его руку и чувствовала, как внутри всё переворачивается. — Потанцуем? — спросил он. Я подняла глаза. Его лицо было спокойным, но в глазах — огонь. Тот же, что в туалете «Метрополя», когда он смотрел на лезвие у своего горла. — Нет, — сказала я. — Почему? — Потому что отец будет очень недоволен. — Отца сейчас нет в этом разговоре, — он не убирал руку. — Есть только вы и я. — Громов, вы невыносимы. — Я знаю. Я уже открыла рот, чтобы послать его куда подальше, как рядом раздался голос. Та самая женщина в бордовом, с изумрудами. Она стояла в двух шагах, улыбалась, сверкая зубами и бриллиантами. — Маргарита, дорогая, ну что же вы? — её голос был сладким, как сироп, и таким же приторным. — Мужчина приглашает на танец, а вы отказываете? Это неприлично. Совсем неприлично. Посмотрите, сколько глаз на вас смотрят. Я посмотрела на неё. На её ничего не понимающую улыбку. На её мир, где «неприлично» важнее, чем «опасно». Она не знала, кто он. Не знала, кто я. Не знала, что между нашими семьями война. Она видела только красивого мужчину и красивую женщину и хотела красивую историю. Я сжала челюсть. Внутри Мара засмеялась. — Вот видите, — Громов чуть усмехнулся, не оборачиваясь на женщину. — Даже светское общество считает, что вы должны мне этот танец. — Вы специально подставили меня? — Я ничего не делал, — он наклонился чуть ближе, так, что я кожей чувствовала его дыхание. — Просто судьба иногда на моей стороне. Я посмотрела на отца. Он стоял у стены, белый как мел, его кулаки сжимались и разжимались. Мара внутри довольно потянулась. — Давай, — сказала она. — Потанцуй с ним. Посмотрим, что из этого выйдет. — Ты просто хочешь почувствовать его руки. — ответила я мысленно — И ты тоже. Я выдохнула. Положила свою правую руку в его ладонь — живую, тонкую, с татуировками на пальцах, которые виднелись из-под кружева перчатки. — Один танец, — сказала я. — И вы уходите. — Один танец, — согласился он. — Но я уйду только тогда, когда сам этого захочу. Он повёл меня в центр зала. Я чувствовала, как люди расступаются, как взгляды скользят по нам — любопытные, осуждающие, восхищённые. Дочь Соболя танцует с Громовым. Это было событие. Это было безумие. Это было то, о чём завтра будут шептаться во всех углах. Он развернул меня, положил руку на талию — ниже, чем следовало бы приличию. Я чувствовала тепло его ладони даже через плотную ткань платья. Его пальцы сжались, притягивая меня ближе. Другая рука держала мою правую, пальцы переплелись. — Вы напряжены, — сказал он, ведя меня в танце. — Я всегда напряжена рядом с вами. — Это комплимент. — Это констатация факта. Оркестр заиграл страстное танго. Медленное, тягучее, с резкими акцентами, которые резали слух, как лезвие. И мы начали двигаться. Я не умела танцевать. То есть я умела — отец нанимал учителей, когда мне было шестнадцать, пытаясь сделать из меня леди. Но я забыла. Все па, все повороты, все правила — они стёрлись под тяжестью стали, крови и боев. Но сейчас, в его руках, моё тело вспомнило. Или не тело. Мара. Она вышла. Не полностью — я чувствовала контроль, держала его, не отпускала. Но она вела танец. Её движения были резкими, точными, как удары. Когда Громов тянул меня за руку, она шла, но с сопротивлением. Когда он пытался прижать ближе, она отстранялась, но ровно настолько, чтобы он тянул снова. Это не было похоже на танец. Это было похоже на бой на клинках. Наши руки сплетались, размыкались, снова сплетались. Я чувствовала его пальцы на своей талии, на лопатке, на запястье — каждый раз, когда он касался, внутри вспыхивало что-то горячее, опасное. Мои пальцы скользили по его плечу, по его руке, по его шее. Он сделал резкий поворот, я едва удержалась, но он подхватил меня, не дал упасть. На секунду наши лица оказались в сантиметре друг от друга. Я видела каждую ресницу, каждую морщинку вокруг его глаз, каждый оттенок серого в его радужках. — Вы деретесь, а не танцуете, — сказал он тихо, и его губы почти касались моих. — Я умею только драться, Громов. — Я заметил, — он усмехнулся. Его дыхание касалось моей щеки. — В прошлый раз вы приставили нож к моему горлу. Сегодня пока только локтем в ребра. — День только начинается. Он засмеялся. Тихо, хрипло, и этот смех прошёлся по моей спине мурашками. Я чувствовала его руки, его дыхание, его запах. Я чувствовала, как внутри поднимается что-то, что я не могла контролировать. Мара внутри улыбалась. — Он сильный, — сказала она. — Он не ломается. — Заткнись. — Ты чувствуешь? Твоё сердце бьётся быстрее. Это не я. Это ты. Я сжала его плечо сильнее, чем нужно. Он посмотрел на меня своими серыми глазами, и в них было что-то, от чего мне захотелось сбежать. И остаться. Одновременно. Музыка ускорилась. Я сделала резкое движение, вырываясь, но он не отпустил. Его рука на талии сжалась, притягивая обратно. Я оказалась прижатой к нему всем телом — грудь к груди, бёдра к бёдрам. Я чувствовала его тепло, его дыхание, его пульс. Он бился в такт моему. — Отпусти, — сказала я, но голос прозвучал тише, чем я хотела. — Не хочу, — ответил он. — Это опасно. — Я не боюсь опасности. — Вы не знаете, что я могу. — Покажите, — он наклонился к самому моему уху, и его губы почти касались моего виска. — Покажите, Маргарита. Я не отступлю. Я закрыла глаза. На секунду. Чтобы не видеть его глаз, не чувствовать его дыхания, не слышать его голоса. Но когда я открыла, ничего не изменилось. Он всё так же смотрел на меня, и его рука всё так же лежала на моей талии, и музыка всё так же играла. Музыка приближалась к финальному аккорду. Я чувствовала это каждой клеткой — напряжение росло, скрипки заходились в последнем отчаянном рыдании, и Громов сжал мою талию сильнее. Он сделал резкий шаг вперёд, я — назад, ещё, ещё, и вдруг его рука скользнула ниже, перехватывая моё бедро. Я не успела понять, что происходит, как он одним движением поднял мою правую ногу, сгибая в колене, и уложил её себе на бедро. Я оказалась в глубоком наклоне — спина прогнулась, голова запрокинулась. Его рука держала меня под спиной, не давая упасть. Вторая сжимала мою ногу, прижимая к себе. Я смотрела в потолок. Люстры плыли перед глазами, золотые блики рассыпались, как осколки. Моё дыхание сбилось. Сердце колотилось где-то в горле. И в этот момент — тишина. Музыка кончилась. Последняя нота замерла в воздухе, и на секунду, на одну бесконечную секунду, в зале не было ничего. Ни звука. Ни движения. Только мы — застывшие в этом неприличном, прекрасном, опасном па, только его руки на моём теле и мои пальцы, вцепившиеся в его плечо. А потом зал взорвался. Аплодисменты хлынули со всех сторон — громкие, искренние, восторженные. Кто-то крикнул «Браво!», кто-то свистнул. Женщина в бордовом хлопала громче всех, её изумруды прыгали на шее. Комплименты сыпались, как из рога изобилия: — Боже, какая страсть! — Это было великолепно! — Они словно сражались! — Маргарита, вы невероятны! Я смотрела в глаза Громову, который склонился надо мной, и в его серых глазах горело что-то такое, от чего хотелось провалиться сквозь землю. И остаться. Одновременно. Он медленно, очень медленно помог мне выпрямиться. Подхватил под спину, приподнял, дал опору — нога соскользнула с его бедра, я встала на обе ступни. Его рука ещё секунду задержалась на моей талии, а потом он убрал её. Сделал шаг назад. Я стояла перед ним, растрёпанная, с пылающими щеками, сбитым дыханием, чувствуя, как всё тело дрожит. От напряжения. От близости. От него. Громов смотрел на меня. Его грудь тяжело вздымалась — он тоже дышал чаще, чем обычно. Но лицо было спокойным, только глаза выдавали. — Спасибо за танец, Маргарита, — сказал он. Голос хриплый, низкий. Он взял мою правую руку, поднёс к своим губам и поцеловал. Медленно. Не спеша. Его губы были горячими. Я чувствовала их даже через ткань перчатки. Он смотрел на меня, пока целовал мою руку. И в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри всё переворачивалось. Мара молчала. Впервые. Просто смотрела и молчала. Громов отпустил мою руку. Выпрямился. И просто стоял, глядя на меня, пока зал вокруг продолжал аплодировать. Я не сказала ни слова. Развернулась и пошла. Быстро. Слишком быстро. Почти бегом. Я чувствовала на себе его взгляд — он вжигался в спину, в плечи, в затылок. Я не оборачивалась. Не могла. Люди расступались передо мной. Кто-то что-то говорил, протягивал руку, улыбался — я не видела. Только выход. Только дверь. Только холодный воздух ночи, который ударил в лицо, когда я вылетела на улицу. Я остановилась у колонны. Прислонилась спиной к холодному мрамору. Закрыла глаза. Передо мной всё ещё было его лицо. Его губы на моей руке. Его глаза, когда он целовал. Мара внутри выдохнула. — Ну вот, — сказала она. — Теперь ты точно не забудешь. — Я и так не забыла бы, — ответила я. — Он поцеловал твою руку. При всех. Не скрываясь. Не стесняясь. Он не боится, что кто-то увидит. Он не боится твоего отца. Он не боится войны. Он боится только одного. — Чего? — Что ты уйдёшь, и он тебя больше не увидит. Я открыла глаза. Посмотрела на ночное небо. Только тучи и холодный месяц, который прятался за ними. — Он увидит, — сказала я тихо. — Он такой, что не отступит. — И ты не отступишь? Я не ответила. Я сделала несколько шагов от крыльца и тут же пожалела, что выбежала без шали. Платье с длинными рукавами спасало, но открытые плечи и декольте мгновенно покрылись мурашками. — Дура, — прошептала я вслух. — Полная дура. Я поёжилась, обхватила себя правой рукой за плечо и пошла к парковке. Каблуки цокали по мокрому асфальту — противно, слишком громко, слишком заметно. Хотелось сбежать. Переодеться. Встать под горячий душ и смыть с себя этот вечер. Его взгляд. Его руки. Его поцелуй. — Маргарита. Я замерла. Голос — низкий, спокойный — раздался за спиной. Я медленно обернулась. Громов стоял в десяти шагах, в своём чёрном смокинге, с расстёгнутым воротником, и смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на всей этой улице. В руке — уже зажжённая сигарета. Дым тянулся вверх, таял в холодном воздухе. — Вы меня преследуете, Громов? — спросила я. Голос вышел ровнее, чем я ожидала, но зубы чуть стучали от холода. — Я просто вышел подышать, — он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. — Не моя вина, что вы тоже здесь. — Я иду к своей машине. — А я не мешаю. Он остановился в двух шагах. Достаточно близко, чтобы я чувствовала запах табака и его парфюма. Достаточно далеко, чтобы я не могла ударить его, не сделав шаг. Он смотрел на мои плечи, на то, как я обхватила себя руками, на мурашки, которые я не могла скрыть. — Холодно, — сказал он. — Я заметила. — А вы не заметили, что нужно одеваться по погоде, — он усмехнулся. Какая-то странная, почти тёплая ирония. — У меня есть шаль. В машине. — До машины ещё дойти надо, — он посмотрел на парковку. — Метров пятьдесят. По голому асфальту, под ветром, который становится всё сильнее. Я промолчала. Не говорить же ему, что я выбежала, потому что не могла больше находиться в одном здании с ним после того, как он поцеловал мою руку. После того, как весь зал аплодировал. После того, как он смотрел на меня так, будто я была не дочерью врага, а чем-то… другим. Громов затянулся в последний раз. Бросил окурок в урну — точно, не глядя. И вдруг начал расстёгивать пиджак. Я смотрела, как он стягивает его с плеч — чёрный, идеально скроенный, от которого пахло табаком, кожей и им самим. Он сделал шаг ко мне. Ещё один. — Что вы делаете? — спросила я. — Не даю вам замёрзнуть, — ответил он так просто, как будто это было самое очевидное дело в мире. И прежде чем я успела возразить, он накинул пиджак мне на плечи. Ткань была тёплой. Нагретой его телом. Я почувствовала его тепло — оно обволокло плечи, спину, грудь. Запах — горьковатый, мужской, дразнящий — ударил в голову сильнее любого вина. Я замерла. — Я не просила, — сказала я тихо. — Я знаю, — он поправил воротник пиджака на моих плечах, его пальцы на секунду задержались, не касаясь моей шеи, но так близко, что я чувствовала жар. — Вы вообще никогда ничего не просите, Маргарита. — Это гордость. — Это глупость, — он убрал руки. Отошёл на шаг. Остался в одной белой рубашке, с расстёгнутым воротником, и даже не поёжился. Холодно ему не было. Или он просто не показывал. Я стояла, закутанная в его пиджак, и чувствовала себя… странно. Как будто на секунду перестала быть врагом. Как будто стала просто женщиной, которой мужчина отдал свой пиджак, потому что на улице холодно. — Вернёте завтра, — сказал он, как будто это было само собой разумеющееся. — Или послезавтра. Я не тороплюсь. — Я пришлю с курьером. — Не надо, — он посмотрел мне в глаза. В его серых глазах горело что-то тёплое, почти нежное. — Привезите сами. Будет повод увидеться. Я сжала пальцами край пиджака. Ткань была дорогой, мягкой, пахла им. — Вы невыносимы, Громов. — Мне уже говорили. — И что вы делаете с этой информацией? — Игнорирую, — он улыбнулся. — Как и всё, что мешает мне получить то, что я хочу. — А что вы хотите? Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Один. Два. Три. Десять. — Сейчас? — он наклонил голову. — Я хочу, чтобы вы дошли до машины и не заболели. Потому что если вы заболеете, я не смогу пригласить вас на танец снова. А я хочу пригласить вас на танец снова. Я не нашла, что ответить. — Идите, Маргарита, — сказал он мягко. — Правда, холодно. Я развернулась и пошла к машине. В его пиджаке. Который пах им. Который был слишком большим — полы почти до колен, рукава свисали, закрывая кисти. Я выглядела нелепо. И мне было всё равно. — Маргарита, — окликнул он. Я остановилась, но не обернулась. — Спокойной ночи. Я постояла секунду. Потом всё же обернулась. Он стоял на том же месте, в одной рубашке, руки в карманах брюк, ветер трепал его тёмные волосы. Ему должно было быть холодно. Но он стоял и смотрел на меня, как будто ничего не чувствовал. — Вы замёрзнете, Громов, — сказала я. — Я крепкий, — он усмехнулся. — Идите уже. Я села в машину. Захлопнула дверь. Снять пиджак? Нет. Я сидела, закутанная в него, и чувствовала, как тепло постепенно расходится по всему телу. Или это не от пиджака было тепло. Мара внутри вздохнула. — Он отдал тебе пиджак, — сказала она. — Я вижу. — Он не сделал бы этого с врагом. — Он сделал бы это с любой женщиной, которой холодно, — ответила я, но голос прозвучал неуверенно. — Не с любой, — Мара усмехнулась. — Только с тобой. Я посмотрела в зеркало заднего вида. Громов всё ещё стоял на улице, провожая меня взглядом. В одной рубашке. Под холодным ветром. Я завела двигатель. Машина выехала с парковки. Пиджак всё ещё был на моих плечах. — Завтра вернёшь? — спросила Мара. — Завтра, — ответила я. — Сама? Я промолчала. Потому что знала — да. Сама. И Громов это знал тоже. Я ехала по ночному городу, закутанная в чужой пиджак, чувствуя на правой руке его поцелуй, на плечах — его тепло, а в голове — его голос: «Спокойной ночи, Маргарита». Мара молчала. Но я чувствовала — она довольно щурится, как сытая кошка. — Не думай, — сказала я ей мысленно. — Это ничего не значит. — Конечно, — ответила она. — Ты просто едешь домой в пиджаке мужчины, который тебя целовал, с которым ты танцевала так, что весь зал аплодировал, и который сказал тебе «спокойной ночи» так, будто вы давно знакомы. Ничего не значит. Я не ответила. Потому что крыть было нечем.       Утро началось с того, что входная дверь открылась своим ключом. Я лежала на кровати, свернувшись клубком, и всё ещё чувствовала запах его пиджака. Глупость. Пиджак висел на спинке стула — я так и не вернула его вчера. Сказала себе, что отправлю с курьером. И не отправила. Всю ночь он висел там, чёрный, чужой, пахнущий табаком и Громовым, и делала вид, что не замечаю. Но отец заметил. Я услышала его шаги ещё в коридоре — тяжёлые, быстрые, злые. Дверь в спальню распахнулась, ударившись о стену. Я медленно села на кровати, натянула одеяло до пояса. Волосы растрёпаны, макияж с вечера размазался, под глазами круги. Я выглядела так, как чувствовала себя — разбитой. Но перед отцом нельзя показывать слабость. Никогда. — Ты спишь? — спросил он. Голос тихий. Слишком тихий. Это было хуже крика. — Уже нет, — ответила я. Отец стоял в дверях, массивный, тяжелый, в своём домашнем свитере, который мама купила ему на прошлый Новый год. Но лицо было каменным, с горящими глазами, с перекошенной челюстью, с жилкой, которая билась на виске. — Встань, — сказал он. — Что случилось? — Встань, я сказал! Я встала. Медленно, не отводя от него взгляда. Босиком на холодном полу, в одной длинной футболке, которая сползала с плеча. Я чувствовала себя маленькой. Но не собиралась показывать это. Отец шагнул в комнату. Его взгляд скользнул по стулу — и замер. Пиджак. Он висел на спинке, как улика. Как доказательство. Как приговор. — Чьё это? — спросил отец. Хотя он знал. Он всё знал. — Ты же видел вчера, — сказала я ровно. — Громова. Тишина. Отец сжал кулаки. Я видела, как побелели костяшки. Как дернулась жилка на виске. Как он пытается сдержаться — и не может. — Ты пришла домой в его пиджаке, — сказал он. — На улице было холодно. — На улице всегда холодно, Рита! — его голос сорвался. — И что? Ты теперь будешь ходить в его вещах? Ты будешь спать в его пиджаке? Ты… — Я не спала в нём, — перебила я. — Он висел на стуле. — О, какая разница! — отец провёл рукой по лицу, как будто пытался собрать себя в кучу. Не получилось. — Ты танцевала с ним. Весь зал видел. Ты позволила ему… он целовал твою руку, Рита! При всех! Он выставил тебя… — Он выставил меня красивой женщиной, с которой танцевал, — сказала я. — В чём проблема? — В том, что он враг! — отец ударил ладонью по стене. Картина покачнулась. — В том, что он хочет уничтожить нашу семью! В том, что он использует тебя, а ты… — А что я? — Ты ведёшься! Как последняя дура! Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Злость. Обида. Годы молчания, которые рвались наружу. — То есть, когда я убиваю по твоим приказам — я молодец? — мой голос стал тише, но от этого только острее. — Когда я выхожу на ринг и ломаю кости — я молодец? Когда я глотаю таблетки, чтобы Мара не перебила всех твоих людей — я молодец? А когда я танцую с мужчиной, который мне нравится — я дура? Отец замер. — Он тебе нравится? — переспросил он. Голос сел. Я поняла, что сказала лишнее. Но отступать было поздно. — Он… — я запнулась. — Он не как все. — Он Громов, Рита! Он убивал наших людей! Он хочет… — А я? — я шагнула к нему. — Я убивала его людей. Я — Кукла. Я — его враг. Но когда он смотрит на меня, он не видит врага. Он видит женщину. — Потому что ты — женщина! — отец почти кричал. — И он хочет одного! Он хочет… — Что? — я повысила голос. — Трахать меня? И что? Мне двадцать четыре, папа! Я никогда не была с мужчиной! Никогда! Потому что ты держал меня в клетке! Потому что ты решил, что я должна быть твоим оружием, а не человеком! Отец побледнел. Я видела, как его лицо меняется, как гаснет ярость, уступая место чему-то другому. Боли. Вине. Тем, что он никогда не умел показывать. — Я не держал тебя в клетке, — сказал он тихо. — Я защищал тебя. — От чего? От жизни? Он молчал. — Ты отрезал меня от всего, — я чувствовала, как голос дрожит, но не могла остановиться. — От друзей, от парней, от нормальной жизни. Я даже в кино не ходила, папа. Я не знаю, каково это — сидеть в кафе с подругами, смеяться, сплетничать. Я знаю только кровь, боль и тьму. И когда появляется кто-то, кто смотрит на меня не как на оружие, а как на… — Как на игрушку, — перебил отец. — Нет, — я покачала головой. — Он не смотрит на меня как на игрушку. Я видела, как он смотрит. Я умею читать взгляды, папа. Ты сам научил. Он смотрит на меня так, будто я — что-то ценное. — Ты — моя дочь, — отец шагнул ко мне. — Ты — бесценна для меня. — Тогда почему я чувствую себя пустым местом? — прошептала я. Отец замер. Его рука, протянутая ко мне, повисла в воздухе. — Я не хотел, — сказал он. — Я никогда не хотел сделать тебе больно. — Но сделал, — я смотрела ему в глаза. — И продолжаешь делать. Каждый раз, когда говоришь, что я не имею права жить своей жизнью. Каждый раз, когда смотришь на меня как на собственность. Каждый раз, когда решаешь за меня, что мне можно, а что нельзя. — Я твой отец. — И поэтому ты должен хотеть, чтобы я была счастлива! — я почти кричала. — А не чтобы я была удобной! Отец отвернулся. Подошёл к окну, встал спиной. Я видела, как напряжены его плечи. Как он сжимает подоконник, пока пальцы не белеют. — Он не сделает тебя счастливой, — сказал он глухо. — Он Громов. Он не умеет любить. Он умеет только брать. — Откуда ты знаешь? — Я знаю его отца, — отец повернулся. Его глаза были влажными. Я не поверила. Мой отец не плачет. Никогда. — И я знаю, что яблоко от яблони недалеко падает. Его отец уничтожал женщин. Он их использовал и выбрасывал. Громов — его сын. — Он не его отец, — сказала я. — Ты не знаешь этого. — А ты не знаешь его! — я шагнула к нему. — Ты судишь о нём по слухам, по войне, по тому, что он враг. Но ты не видел, как он смотрит на меня. Ты не слышал, как он говорит со мной. Ты не знаешь, что он отдал мне свой пиджак, потому что на улице было холодно, и остался в одной рубашке, чтобы я не замёрзла. Отец смотрел на меня. Долго. В его глазах смешивались боль, гнев, страх и что-то ещё. Что-то, что я не могла прочитать. — Ты влюблена в него, — сказал он. Я замерла. — Нет, — сказала я слишком быстро. — Да, — он покачал головой. — Я вижу. Так же, как твоя мать когда-то смотрела на меня. Так же, как я смотрел на неё. Ты влюблена, Рита. И это самое страшное, что могло случиться. — Почему страшное? — Потому что он разобьёт тебе сердце, — отец подошёл ко мне, взял за плечи. Его руки были тяжёлыми, тёплыми, дрожащими. — Потому что я не смогу тебя защитить от этого. Потому что я уже однажды не смог тебя защитить, и ты потеряла руку. А если ты потеряешь сердце — я не смогу дать тебе новое. Я смотрела в его глаза. Видела слёзы, которые он не позволял себе пролить. Видела страх, который он прятал годами. Видела отца, который боялся потерять дочь не физически — а иначе. — Я не потеряю, — сказала я тихо. — Я сильная. — Сильная, — он кивнул. — Но любовь не щадит сильных, Рита. Любовь бьёт туда, где больнее всего. И ты даже не заметишь, как упадёшь. Я отвернулась. Сбросила его руки с плеч. — Ты не можешь запретить мне видеться с ним, — сказала я. — Могу, — его голос стал жёстче. — Я твой отец. — И что ты сделаешь? Запрёшь меня дома? Отнимешь ключи? Посадишь охрану? — я усмехнулась. — Я сбегала из мест и похуже, папа. И ты это знаешь. Отец сжал челюсть. — Я не хочу с тобой ссориться, Рита. — А я не хочу, чтобы ты решал за меня, с кем мне быть, — я посмотрела ему в глаза. — Я уже взрослая. Я убивала, чтобы защитить нашу семью. Я рисковала жизнью по твоим приказам. Я заслужила право самой решать, с кем мне танцевать. И с кем мне… быть. — Даже если это разрушит всё, что мы строили? — А что мы строили, папа? — я развела руками. — Империю, в которой я была пешкой? Жизнь, в которой я не смела дышать без твоего разрешения? Семью, где правда всегда была под замком? Он молчал. — Я люблю тебя, — сказала я. — Но я не хочу быть твоей куклой. Ни твоей. Ни чьей-либо ещё. Я подошла к стулу, взяла пиджак Громова. Повесила его на руку — аккуратно, почти бережно. — Я верну ему пиджак сегодня, — сказала я. — Сама. — Рита… — Не надо, папа, — я остановилась у двери, обернулась. — Просто… не надо. Я не прошу твоего благословения. Я прошу только одного — не мешай. Дай мне самой разобраться. Отец стоял у окна, ссутулившись, постаревший на десять лет за этот разговор. Он смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце. Но я не подошла. Не обняла. Не сказала, что всё будет хорошо. Потому что не знала, будет ли. — Я люблю тебя, папа, — повторила я тихо. — Но я должна жить своей жизнью. Даже если ты думаешь, что это ошибка. Я вышла в коридор. Закрыла за собой дверь. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Пиджак всё ещё висел у меня на руке. Пах Громовым. Домом, которого у меня не было. Мара внутри молчала. Но я чувствовала — она на моей стороне. — Правильно сделала, — сказала она наконец. — Он не должен решать за тебя. — Он мой отец. — Он боится, — ответила Мара. — Боится потерять контроль. Боится, что без него ты рассыплешься. Но ты не рассыплешься, Рита. Ты уже рассыпалась когда-то. И собрала себя заново. Без него. Я открыла глаза. — Я не знаю, правильно ли я делаю, — прошептала я. — Никто не знает, — ответила Мара. — Но ты хотя бы пытаешься жить. А не просто существовать. Я посмотрела на пиджак в своей руке. — Сегодня верну, — сказала я. — Сама. — Конечно, — Мара усмехнулась. — Ты же обещала. Я вздохнула. Пошла в ванную — умываться, собираться, прятать под макияж следы от слёз, которые я не позволила себе пролить при отце. В спальне за спиной остались его шаги. Тяжёлые, медленные. Он уходил. Не попрощавшись. Я сжала пиджак сильнее и включила воду. Холодную. Чтобы отрезвиться. Не помогло. Я приехала в «Метрополь» через два часа после разговора с отцом. Дорога была пустой — будний день, все на работе, только я плыву по городу в чёрном внедорожнике, на пассажирском сиденье которого аккуратно сложен чужой пиджак. Я не знала адреса Громова. Не знала номера телефона. Не знала ничего, кроме одного — он появляется здесь. В этом кафе. Где мы впервые встретились. Где он прижал меня к стене туалета и поцеловал так, что я до сих пор чувствую его губы. — Ты дура, — сказала Мара, когда я парковалась. — Знаю, — ответила я. — Он может не прийти. — Знаю. — А если придёт — что ты скажешь? Я взяла пиджак с сиденья, провела пальцами по ткани. Чёрный, дорогой, ещё хранящий его запах. Я не спала с ним — честно. Но всю ночь он висел на стуле, и я несколько раз просыпалась, смотрела на него и думала: «Что ты со мной делаешь, Громов?» — Скажу «спасибо», — ответила я. — И отдам пиджак. — И всё? — И всё. Мара усмехнулась. Не поверила. Я и сама себе не верила. Я вышла из машины. Майский ветер тут же набросился на волосы, растрепал, заставил поёжиться. Я пожалела, что не взяла пальто — только тонкий свитер с длинными рукавами и джинсы. Но пиджак Громова грел руки. Или мне только казалось. «Метрополь» встретил меня полумраком, запахом кофе и тихой музыкой — сегодня играл рояль, что-то меланхоличное, джазовое. Утренняя смена, посетителей почти нет. Два старика за дальним столиком, женщина с ноутбуком у окна, пара, которая не смотрит друг на друга, — утренний скелет заведения. Я выбрала тот же столик у окна. Откуда видно вход. Села, положила пиджак на соседний стул. Подошёл официант — молодой парень с вежливой улыбкой. — Доброе утро. Что будете? — Чай, — сказала я. — Чёрный. Без сахара. — Минуту. Он ушёл. Я осталась одна, с пиджаком на соседнем стуле и с пустотой внутри, которая почему-то сегодня не была пустой. В ней что-то шевелилось. Ожидание. Надежда. Страх. — Его здесь нет, — сказала Мара. — Рано ещё, — ответила я. — Он приходит вечером. — А ты пришла утром. — Я не могу ждать до вечера. Я более, чем уверена, что возле дома уже стоит охрана. А они бы явно не выпустили бы меня. И будет скандал. — Опять. — Опять. Официант принёс чай. Я поблагодарила кивком, взяла чашку, согрела ладони. Чай был горячим, крепким, горьковатым. Я пила маленькими глотками, смотрела в окно на серое небо и думала о том, как всё это глупо. Я — Маргарита Соболева. Кукла. Убийца. Та, кого боятся в подпольных клубах. И сижу в кафе с чужим пиджаком на соседнем стуле и жду мужчину, которого видела всего несколько раз. Потому что он поцеловал мою руку. Потому что он отдал мне свой пиджак. Потому что он смотрит на меня так, будто я — не оружие. — Час прошёл, — сказала Мара. — Я знаю. — Два. — Я умею ждать. — Ты умеешь ждать в засаде. А это не засада. Это свидание. — Это не свидание, — отрезала я. — Я просто возвращаю вещь. — Обычно вещи передают с курьером. А приезжают сами — только если хотят увидеть. Я промолчала. Потому что она была права. Я заказала второй чай. Потом третий. Официант уже смотрел на меня с лёгким беспокойством — одна девушка сидит уже три часа, пьёт чай, смотрит в окно и не уходит. Я поймала его взгляд и чуть улыбнулась, чтобы не вызывать подозрений. Он улыбнулся в ответ и отвернулся. Время тянулось. Я смотрела на дверь. Каждый раз, когда кто-то входил, сердце делало кульбит. Пожилой мужчина с газетой. Женщина с коляской. Молодая пара, держащаяся за руки. Девушка с огромным букетом цветов. Курьер с рюкзаком. Но не он. — Уходи, — сказала Мара. — Его не будет. — Будет, — ответила я. — Я чувствую. — Ты ничего не чувствуешь. Ты просто надеешься. Я допила третий чай, поставила чашку на блюдце. Пиджак всё ещё лежал на соседнем стуле. Я погладила его рукав. Глупость. Сентиментальность. Мара бы назвала это слабостью. Но Мара молчала. И вдруг дверь открылась. Я подняла глаза. Он вошёл. Громов. В чёрном пальто, с поднятым воротником, без галстука — расстёгнутые пуговицы рубашки, открывающие шею. Он остановился на пороге, оглядел зал. Не спеша. Как будто искал кого-то. А потом увидел меня. Я смотрела, как меняется его лицо. Сначала — удивление. Потом — что-то тёплое, почти нежное. Потом — улыбка. Он направился ко мне. Не спеша, но уверенно, как будто всегда знал, что я буду здесь. Я встала. Взяла пиджак со стула. — Громов, — поприветствовала я, когда он подошёл. — Маргарита, — он остановился в шаге. Смотрел на меня, потом на пиджак в моих руках. — Вы пришли. — Я пришла вернуть, — я протянула ему пиджак. — Спасибо. Он… согрел. Он взял пиджак, но не убрал. Подержал в руках, провёл пальцами по ткани, как будто проверял, не повредила ли я его. Потом посмотрел на меня. — Вы ждали меня? — Я не знала, как его вернуть, — ответила я, игнорируя вопрос. — У меня нет вашего адреса. Нет номера телефона. Нет ничего. — Вы могли спросить у людей. — Я не хочу, чтобы отец знал, — сказала я тихо. — Он и так… он был утром. Громов нахмурился. — Что он сделал? — Ничего, — я села обратно. — Поругались. Обычное дело. Он сел напротив. Повесил пиджак на спинку своего стула. Официант уже спешил к нам — Громов поднял руку, заказывая что-то одним жестом. Кивнул. Официант понял и ушёл. — Из-за меня? — спросил он. Я посмотрела в окно. Серое небо. Мокрый асфальт. Люди, которые идут по своим делам и не знают, что здесь, в этой маленькой кафешке, встречаются враги. — Он не хочет, чтобы я с вами общалась, — сказала я. — Логично, — Громов усмехнулся. — Я бы тоже не хотел. — А вы бы стали запрещать? Он посмотрел на меня. Долго. Так, что я почувствовала, как краснеют щёки. — Я никому ничего не запрещаю, — сказал он. — Люди сами выбирают, быть им со мной или нет. — А если бы вы хотели, чтобы человек остался? — Тогда я сделал бы так, чтобы он захотел остаться сам. Я отвела взгляд. Пришёл официант — принёс Громову кофе, мне новый чай, хотя я не заказывала. Громов кивнул, и официант исчез. — Вы голодны? — спросил он. — Нет. — Вы врете. Я подняла глаза. Он смотрел на меня с лёгкой усмешкой, но в глазах было что-то тёплое. — Откуда вы знаете? — Вы выпили уже три чашки чая, — он кивнул на мою посуду. — Человек, который не голоден, пьёт чай одну чашку. Потом уходит. А вы сидите здесь с самого утра и смотрите на дверь. Вы ждали меня, Маргарита. И вы голодны. Я сжала чашку. — Вы слишком наблюдательны, Громов. — Это моя работа. — Вы шпион? — Я бизнесмен, — он усмехнулся. — И я привык замечать детали. Особенно когда речь идёт о женщине, которая мне интересна. Я не знала, куда смотреть. На него — слишком горячо. В окно — слишком холодно. В чашку — слишком жалко. — Закажите что-нибудь, — сказал он. — Я угощаю. — Я не ем с врагами. — Тогда считайте, что вы едите с мужчиной, который отдал вам свой пиджак, потому что вы замёрзли, — он наклонил голову. — И который рад вас видеть. Даже если вы его враг. Я посмотрела на него. На его серые глаза. На бледный шрам на шее. На руки — сильные, с мозолями, которые держали меня в танце. — Чизкейк, — сказала я. — И ещё чай. Он улыбнулся. Настоящей улыбкой. И подозвал официанта. Чизкейк принесли быстро. И чай. И Громову — второй кофе. Мы сидели друг напротив друга, и это было странно — спокойно, почти по-домашнему. Враги. Дочь Соболя и Громов. А пьём чай и едим десерт, как старые знакомые. — Вкусно? — спросил он, глядя, как я отрезаю маленький кусочек вилкой. — Нормально, — ответила я, хотя чизкейк был восхитительным — нежным, тающим на языке, с лёгкой кислинкой. Я просто не хотела доставлять ему удовольствие. — Вы всегда такая сдержанная? — Всегда. — Даже когда никто не видит? Я подняла глаза. Он смотрел на меня поверх своей чашки, и в его взгляде было что-то, от чего захотелось ответить честно. Опасно. Нельзя. — Даже тогда, — сказала я. Он усмехнулся, отставил чашку. Откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Расслабленный, спокойный, но я видела — он не расслаблен. Он изучает меня. Каждое движение. Каждое слово. Каждый взгляд. — Ваш отец в ярости, — сказал он. — Но вы приехали сюда утром. Вы ждали меня несколько часов. Вы отдали пиджак и не ушли. Что-то не так? Я отложила вилку. — Всё так, — сказала я. — Отец в ярости. Он запретил мне видеться с вами. — И вы приехали. — Я приехала вернуть пиджак. — Вы могли отдать его охране на входе, — он кивнул в сторону двери, где стоял незаметный мужчина в штатском — его человек, я заметила его ещё час назад. — Но вы не отдали. Вы ждали меня лично. Я сжала вилку. Правда — это оружие. А оружие в руках Громова было вдвойне опасно. — Вы хотите, чтобы я сказала, что скучала? — спросила я резче, чем планировала. — Что не могла спать? Что думала о вас всю ночь? Он замер. Его глаза потемнели. — Хочу, — сказал он тихо. — Если это правда. Я открыла рот, чтобы ответить что-то колкое, чтобы отшутиться, чтобы поставить его на место. Но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Я не спала. Я думала о нём. О его руках, о его губах на моей руке, о его пиджаке, который висел на стуле и пах им. — Вы невыносимы, — сказала я вместо ответа. — Вы уже говорили. — И повторю. Он улыбнулся. Не нагло — мягко, почти нежно. И это было хуже. Я могла бороться с наглостью. С нежностью — нет. — Я тоже не спал, — сказал он. — Думал о вас. — Зачем вы это делаете? — спросила я тихо. — Что? — Говорите такие вещи. Смотрите так. Отдали пиджак. Пришли сюда. Вы знаете, что между нашими семьями война. Вы знаете, что отец скорее умрёт, чем благословит это… что бы это ни было. Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах я читала ответ раньше, чем он сказал. — Потому что вы — первая, — сказал он. — Первая женщина, которая посмотрела на меня не как на кошелёк. Не как на статус. Не как на трамплин. Вы посмотрели на меня и приставили нож к горлу. Вы не испугались. Вы не дрогнули. Вы танцевали со мной так, будто мы сражались. И я… я хочу узнать вас. Всю. Не дочь Соболя. А вас. Риту. Я замерла. — Вы не знаете меня, Громов, — сказала я. — Совсем. — Дайте шанс узнать. Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ничего, кроме правды. Или того, что я хотела принять за правду. — Это опасно, — сказала я. — Я не боюсь опасности. — Вы не знаете, что я могу. — Покажите, — он накрыл мою правую руку своей. Пальцы — горячие, сильные, с мозолями. — Покажите, Маргарита. Я не отступлю. Я смотрела на его руку на своей. Чувствовала тепло, которое разливалось по венам, поднималось к сердцу, туманило голову. — Отпустите, — сказала я тихо. — Не хочу. — Громов… — Саша, — перебил он. — Меня зовут Саша. Если мы будем встречаться, вам придётся называть меня по имени. — Кто сказал, что мы будем встречаться? — Я, — он усмехнулся. — Я так решил. Я выдернула руку. Встала. Он тоже встал — медленно, не торопясь, как будто знал, что я никуда не уйду. — Вы самоуверенный, наглый… — я не подбирала слов. — Я слышал, — он шагнул ко мне. — И вы всё равно здесь. Вы могли уйти. Не ушли. Я смотрела на него. Близко. Слишком близко. Чувствовала запах его парфюма, его дыхание на своей щеке. — Я боюсь, — сказала я вдруг. Это вырвалось само. Я не хотела говорить. Не хотела показывать слабость. Но он стоял так близко, и его глаза были такими тёплыми, что ложь застряла в горле. — Чего? — спросил он тихо. — Всего, — я отвела взгляд. — Вас. Себя. Того, что это может быть правдой. Того, что я могу… почувствовать. А потом потерять. Он молчал. Долго. Потом протянул руку и осторожно, едва касаясь, убрал прядь волос с моего лица. — Я не обещаю, что не сделаю вам больно, — сказал он. — Я не умею обещать. Но я обещаю, что буду честным. Всегда. Даже когда это больно. Даже когда это страшно. Даже когда это разрушит всё, что между нашими семьями. Я подняла глаза. — Этого мало, — сказала я. — Я знаю, — он убрал руку. — Но это всё, что я могу дать. Я смотрела на него. На его серые глаза. На бледный шрам на шее. На руки, которые держали меня в танце. — Я подумаю, — сказала я. Он кивнул. Не настаивал. Не давил. Просто стоял и смотрел, как я беру со стула свою сумку, как поправляю волосы, как делаю шаг к выходу. — Маргарита, — окликнул он. Я обернулась. — Вы придёте завтра? Я смотрела на него. На его надежду, которую он не прятал. На его уязвимость, которую он показывал только мне. — Может быть, — сказала я. — Я буду ждать. Я вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвил. Я села в машину, положила руки на руль, посмотрела на свои пальцы. — Ты ему скажешь? — спросила Мара. — Про руку? Про меня? — Не сегодня, — ответила я. — А когда? — Не знаю. — Ты боишься. — Да, — призналась я. — Боюсь. — Правильно боишься, — Мара вздохнула. — Но если он узнает и не уйдёт… это будет что-то. Я завела двигатель. Посмотрела в зеркало заднего вида — на дверь «Метрополя», в которой уже никого не было. Громов остался внутри. Ждать завтрашнего дня. Я улыбнулась. Сама не заметила как. — Поехали домой, — сказала я Маре. — Поехали, — ответила она. — Завтра будет новый день. Я нажала на газ. В зеркале заднего вида таял «Метрополь», таял Громов, таял страх. А внутри, в самой глубине, что-то росло. Живое. Тёплое. Опасное. Я не знала, что это. Но я хотела узнать.