Маргарита

      Я пулей выбежала из ресторана. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, щеки горели. Гребаный Громов. Придурок. Самоуверенный, наглый, невыносимый мудак. Я прибью его когда-нибудь. Обязательно прибью. В следующий раз, когда он приблизится, я не просто приставлю нож к горлу. Я всажу его по самую рукоятку. И буду смотреть, как из его серых глаз уходит жизнь. И буду наслаждаться. Я села в машину, захлопнула дверь. Руки дрожали. Я сжала руль, пытаясь унять эту дурацкую дрожь. Бесполезно. — Успокойся, — прошептала я. — Успокойся. — А он смелый, — голос внутри прозвучал лениво, с интересом. Мара проснулась. Конечно, проснулась. После такого не проснуться невозможно. — Заткнись, — сказала я. — Смелый и наглый. Прижал к стене. Поцеловал. Не спросил. Просто взял. — Он не имел права. — А тебе понравилось. — Заткнись, я сказала. Я завела машину. Двигатель взревел. Я вылетела с парковки, даже не посмотрев по сторонам. Хорошо, что ночью на улицах пусто. Хорошо, что никого не сбила. Хорошо, что вообще еще могу соображать, потому что мысли разбегались, как тараканы. Почему? Почему я его не оттолкнула? Я же могла. Я всегда могла. Я сотни раз отшивала мужиков, которые пытались подкатить. Холодный взгляд, резкое слово, нож — и они исчезали, как утренний туман. Никто не смел прикоснуться ко мне. Никто не смел даже смотреть так, как смотрел он. А этот — просто подошел. Прижал к стене. Накрыл губы своими. И я… я ответила. Твою мать. Я ответила. Я ударила кулаком по рулю. Боль пронзила пальцы, но это было даже хорошо. Боль отрезвляла. Напоминала, кто я. Что я. — Ты просто дура, — сказала я вслух. — Дура, которая повелась на красивую морду и наглый язык. — Не только на язык, — внутри Мара усмехнулась. — Заткнись, я сказала. — Он хорош. Я чувствовала. Ты думала, я сплю? Я всё чувствовала. Его руки, его губы, его дыхание. И ты хотела. Ты хотела, чтобы он не останавливался. Я сжала челюсть. Она была права. Черт бы её побрал. Она всегда была права, когда дело касалось таких вещей. Она чувствовала то, что я пыталась спрятать глубоко, завалить камнями, закопать так, чтобы никогда не вылезло. Но он вылез. Этот гребаный Громов. Своими губами, своими руками, своим взглядом. Он вытащил на свет то, что я прятала годами. — Он враг, — сказала я. — Он глава семьи, которая воюет с отцом. Он хочет использовать меня. Как рычаг. Как козырь. — Может быть. Но он хотел тебя. Прямо там, в туалете, с ножом у горла — он хотел тебя. Я видела его глаза. Он не играл. — Все они играют. — Этот — нет. Я замолчала. Потому что спорить было нечем. Я видела его глаза. Когда он прижал меня к стене. Когда целовал. Когда я приставила нож к его горлу. Нет. Не я. Я замерла. Вспышка. Как будто пленка прокрутилась назад. Я помнила, как он вошел. Как прижал меня к стене. Как целовал. Я помнила, как мои губы отвечали. Помнила его руки на моих бедрах. А потом — темнота. Провал. Пустота. А потом — его лицо. Удивление. И нож в моей руке у его горла. Твою мать. Это была не я. — Это была ты, — сказала я вслух. — Я, — спокойно ответила Мара. — Ты слишком долго тормозила. Он бы не остановился. Я должна была показать, кто здесь хозяйка. — Ты могла его убить! — Могла. Но не убила. Потому что он мне понравился. — Ты не имела права. — я сжала руль так, что побелели пальцы на правой руке. — Я имею право на всё, Рита. Я — это ты. Та, которая выживает. Та, которая убивает. Та, которая не позволяет мужикам распускать руки, если сама этого не хочешь. — А если бы я хотела? Мара замолчала. Надолго. Я чувствовала её внутри — она думала. Или притворялась. — Ты не хотела. Ты испугалась. Ты испугалась, что хочешь. Поэтому я и вышла. Чтобы спасти тебя от тебя самой. — Я не просила меня спасать. — А кто бы тебя спас? Ты? Ты бы лежала у стенки, таяла в его руках, а потом ненавидела себя за это. Я просто сделала это быстрее. И честнее. Я ударила кулаком по рулю. Снова. Боль. Хорошо. — Ты просто хотела почувствовать кровь. — Может быть, — она усмехнулась. — Но он понравился мне. Он не испугался. Не отступил. Не стал ныть. Он посмотрел на нож у своего горла и сказал, что хочет меня. Это заслуживает уважения. Я закрыла глаза. Передо мной снова его лицо. Серые глаза, которые смотрели на лезвие без страха. Его голос: «Я хочу, чтобы ты не убирала нож. Потому что тогда я снова тебя поцелую». — Он псих, — сказала я. — Он идеальный, — ответила Мара. Я припарковалась у дома. Выключила двигатель. Сидела в тишине, смотрела на темные окна своей квартиры. — Ты боишься, — сказала она. — Нет. — Боишься. Не его. Себя. Ты боишься, что захочешь снова. Что позволишь. Что не сможешь остановиться. И тогда я снова выйду. И ты даже не заметишь. Я молчала. — Не сможешь. Потому что ты уже захотела. И я это чувствую. Я вышла из машины. Захлопнула дверь. Поднялась в квартиру, не включая свет. Прошла в ванную, встала перед зеркалом. На меня смотрела бледная девушка с растрепанными волосами и горящими глазами. Губы — чуть припухшие. Я провела пальцами по губам. Чувствовала его вкус. Табак, кофе, мужчина. — Что ты со мной сделал? — прошептала я. Никто не ответил. Я стянула перчатку с левой руки. Сталь блеснула в темноте. Сняла длинный рукав, освобождая протез. Посмотрела на него — черный металл, медные вставки, гравировка терновника. Моя рука. — Ты управляла этой рукой, когда держала нож? — спросила я. — Да. — Она не чувствует. — Я знаю. Поэтому я и выбрала её. Металл не дрожит. Металл не выдает страха. Металл — идеальное оружие. — А я? — Ты дрожала. Вся. Когда он тебя целовал. Я закрыла глаза. Передо мной снова его лицо. Серые глаза, темные растрепанные волосы, след от ножа на шее. И его руки. Сильные, уверенные, которые сжимали мои бедра, притягивали к себе. — Он не знает, что это была ты, — сказала я. — Узнает. Если будет настаивать. Если ты позволишь. — Я не позволю. — Уже позволяешь. Ты стоишь здесь, думаешь о нем, а не о том, как бы забыть. Ты просто стоишь и думаешь о его губах. Я открыла глаза. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная, растрепанная, с горящими глазами. И в глубине — там, где я прятала ту девочку, которую сломали, — что-то шевелилось. Живое. Теплое. Опасное. — Это не я. Это ты. — Это мы, Рита. И ты это знаешь. Я выключила свет. Прошла на кухню. Села на подоконник, смотрела на ночной город, крутила в пальцах. На лезвии — едва заметный след крови. Его крови. Я поднесла нож к губам. Лизнула лезвие. Металл. Кровь. Мужчина. Громов. — Что же ты делаешь со мной, Громов, — прошептала я в темноту. — Что делаешь с нами, — поправила Мара. Я усмехнулась. Горько. И поставила нож на подоконник. В голове — карусель из его глаз, его губ, его рук. Я не могла остановиться. Не хотела. — Хватит, — сказала я. — Надоела уже. — И что же ты сделаешь? — спросила она. Я медленно повернулась к шкафчику над раковиной. К тому месту, где за фальшивой панелью хранилось мое лекарство. Белый порошок. Забытье. Пустота. — Сама знаешь, — сказала я. Я подошла к шкафчику, открыла дверцу, нажала на фальшивую панель. Она отскочила. Я достала маленький пакетик. Белый, чистый, спасительный. — Ты опять решила накидаться? — голос внутри звучал устало. Или зло. Я уже не разбирала. Я высыпала содержимое на ладонь. Белый порошок. Чистый, хороший. Отец думал, я использую его только после тяжелых боев, когда боль становится невыносимой. Он не знал, что я делаю это гораздо чаще. Что без этого не могу уснуть. Что без этого слышу её голос слишком громко. Что без этого помню всё. — Уж лучше так, чем слушать твою болтовню, — ответила я. — Слабачка. — Молчи. — Трусня. — Заткнись, я сказала. — Боишься. Боишься чувствовать. Боишься его. Боишься себя. Поэтому травишься, как последняя наркоманка. Я сжала порошок в кулаке. Белая пыль просыпалась сквозь пальцы, оседала на раковине, на полу. — Я не боюсь, — сказала я. — Я просто… — Что? Просто что? Я смотрела на белый порошок на своей ладони. Думала о том, как сознание поплывет, станет мягким, ватным. Как я перестану чувствовать. Перестану думать. Перестану помнить его губы, его руки, его взгляд. Как я снова стану пустой. Безопасной. Мертвой. — Я просто… не хочу это чувствовать, — прошептала я. — Не хочешь чувствовать, что ты живая? Не хочешь чувствовать, что можешь хотеть? Не хочешь чувствовать, что он тебя зацепил? Я молчала. — Ты уже зацепилась, Рита. Ты уже хочешь. Ты уже живая. И никакой наркотой это не убить. Ты можешь закидаться так, что не встанешь, а проснешься — и снова будешь помнить. Его губы. Его руки. Его глаза. И то, как я приставила нож к его горлу, и он не испугался. Я высыпала остатки порошка в раковину. Белая дорожка рассыпалась по керамике. Я смотрела на неё, и внутри, там, где жила пустота, что-то шевелилось. — Зачем ты это делаешь? — спросила я. — Зачем ты давишь на меня? — Потому что ты не можешь убегать вечно. Потому что он не отстанет. Ты же видела. Я приставила нож к его горлу, а он смотрел на меня так, будто я подарила ему лучший подарок в жизни. Он не боится. Он не отступит. Он будет приходить снова и снова. И в какой-то момент ты перестанешь убегать. И тогда — посмотрим. — Что значит — посмотрим? — Посмотрим, кто ты без своей пустоты. Посмотрим, что останется, когда наркота перестанет работать. Посмотрим, сможешь ли ты быть живой. Или сломаешься. Я включила воду. Белый порошок потек в слив, закручиваясь в воронку. Я смотрела, как он исчезает. Как уходит последняя защита. — Я не сломаюсь, — сказала я. — Уже ломаешься. Потому что вместо того чтобы накидаться, ты стоишь и смотришь, как уходит твое лекарство. Потому что ты боишься не его. Ты боишься, что захочешь быть живой. Ты боишься, что я окажусь права. Ты боишься, что Громов — это не рычаг для отца. Ты боишься, что он — твой рычаг. То, что вытащит тебя из твоей пустоты. Я выключила воду. В раковине остались только мокрый белые разводы. Я смотрела на них, и внутри что-то щелкало. Ломалось. Или, наоборот, вставало на место. — Зачем он мне? — прошептала я. — Зачем мне кто-то? Я справляюсь сама. — Справляешься? — Мара усмехнулась. — Ты существуешь. Ты не живешь. Ты выходишь на бои, убиваешь по заказу отца, трахаешься с наркотой, чтобы не чувствовать. Это не жизнь, Рита. Это медленное самоубийство. А он — может быть, шанс. — А что ты предлагаешь? — Позволить себе. Позволить ему. Посмотреть, что будет. Хуже уже не будет. Ты и так уже мертва внутри. А вдруг? Я закрыла глаза. Передо мной снова был Громов. Серые глаза. Темные волосы. След от ножа на шее, который оставила Мара. Очень высокий, спортивный. Всегда в костюме. — А вдруг? — повторила я. — А вдруг он — тот, кто сможет тебя растопить. А вдруг он не испугается, когда увидит всё. А вдруг он останется. А вдруг он будет смотреть на тебя так же, как сегодня, даже когда узнает, что внутри тебя живу я. — Ты думаешь, он не испугается? — я открыла глаза и посмотрела на своë отражение в окне. — Он не испугался ножа у горла. Он не испугался, что ты дочь его врага. Он не испугался, что я могла его убить. Чего ему бояться? — Этого, — я подняла левую руку. Сталь блеснула в темноте. — Меня. Такой, какая я есть. С тобой внутри. — А ты покажи. И посмотрим. Что будет. Я медленно опустила руку. Провела пальцами по холодному металлу. Протез. Моя вечная спутница. Моя боль. Моя сила. Мое проклятие. И она. Мара. Та, кто выжил за меня. — А если он испугается? — Значит, не твой. И ты продолжишь существовать. Как и раньше. Ничего не изменится. — А если нет? — А если нет — тогда, может быть, начнешь жить. Вместе. Я стояла у окна, смотрела на ночной город, крутила в пальцах нож. — Что же ты делаешь с нами, Громов, — прошептала я в темноту. — Что делаешь с нами, — тихо повторила она. Я улыбнулась. Впервые за долгое время. И почувствовала, как там, внутри, она улыбнулась в ответ. Утром я проснулась с диким желанием почувствовать кровь. Черт. Мара опять требует. Она ворочалась внутри, как зверь в клетке, царапала когтями стенки сознания, требовала выхода. Я чувствовала её нетерпение каждой клеткой тела — руки дрожали, дыхание сбивалось, зубы сжимались так, что сводило челюсть. Я села на кровати. Голова гудела. Вчерашняя ночь прошла без наркоты, и теперь расплата настигла меня сполна. Мысли о Громове, его губы, его руки, нож у его горла — всё смешалось в один вязкий, липкий ком, который душил меня изнутри. Но пришлось отложить кровопролитие, потому что позвонил отец: — Приезжай, — сказал он. — Нужно поговорить. Я сразу же поехала домой. В голове крутился Громов. Его лицо, когда он смотрел на лезвие у своего горла. Его губы. То, как он сказал: «Я хочу, чтобы ты его не убирала». Никто никогда так на меня не смотрел. Никто не хотел остаться с ножом у горла, только чтобы поцеловать снова. Мара ворочалась где-то на задворках сознания. — Осторожнее, — протянула она. — Он почувствует. — Заткнись, — прошептала я, паркуясь у дома. Отец ждал в кабинете. Он сидел в своем кресле, массивный, тяжелый, но я видела — он устал. За последние годы он сдал. Война с Громовым выматывала его, но он никогда не жаловался. По крайней мере, мне. — Закрой дверь, — сказал он. Я закрыла. Села напротив, сложила руки на коленях. Отец смотрел на меня долго, с болью, которую он всегда прятал. — Ты виделась с Громовым, — сказал он. — Да, — ответила я. Бесполезно было врать. Он бы всё равно узнал. — Два раза, — продолжил он. — В «Метрополе». Он подходил к тебе. Целовал. Ты ему нож к горлу приставила. — Откуда ты знаешь? — спросила я, хотя ответ знала. Люди отца. Они всегда были рядом. Всегда следили. Всегда докладывали. — Я всё знаю, Рита, — он подался вперед, и в голосе проступило то, от чего у меня сжалось сердце. Просьба. — Что ты делаешь? — Он сам меня нашел. Ну а еще я просто хотела понять, — сказала я. — Понять что? Я отвела взгляд. Окно. Сад. Фонтан. Всё такое правильное, такое живое. А внутри — пустота, которую я носила в себе одиннадцать лет. И только вчера, на секунду, в этой пустоте что-то шевельнулось. — Что он из себя представляет, — ответила я. Отец смотрел на меня. Долго. Я чувствовала, как он изучает мое лицо, ищет признаки того, что Мара выходит на поверхность. Или что-то другое. Что-то, чего он боялся больше, чем моей второй личности. — Чего это ты им заинтересовалась? — спросил он тихо. Я подняла глаза. — Просто интересно, что он из себя представляет. Отец усмехнулся. Невесело. Устало. — Интересно ей, — повторил он, откидываясь в кресле. — Двадцать четыре года жила — не интересовалась. А тут вдруг захотелось узнать, что за птица Громов. — Может, потому что он первый человек, который посмотрел на меня не как на оружие и не как на жертву, — сказала я. — Он посмотрел на тебя как на бабу, Рита, — отец поморщился. — И ты этого не понимаешь, потому что никогда не была с мужчинами. А я понимаю. Он хочет одного. — И что в этом плохого? — я почувствовала, как внутри поднимается злость. — Что в этом такого, что мужчина хочет женщину? Или я не имею права? — Ты дочь Соболя, — сказал он, и голос его стал жестче. — Ты не имеешь права подставляться под удар. — Я всегда под ударом! — я повысила голос. — С тринадцати лет я под ударом! Ты сам меня туда поставил! Отец сжал челюсть. Я видела, как дернулась жилка на его виске. Но он молчал. Всегда молчал, когда речь заходила об этом. — Я знаю, кто он, — сказала я, стараясь взять себя в руки. — Я не дура. — А я знаю, что происходит, когда его «интересует» женщина, — отец посмотрел мне прямо в глаза. — Они исчезают, Рита. Не в смысле, что он их убивает. В смысле, они перестают быть собой. Он их засасывает. А потом выплевывает, когда наиграется. Я видел это. — Я не такая, — сказала я тихо. — Ты такая же, — он покачал головой. — Ты — женщина. И ты — моя дочь. И я не позволю ему использовать тебя. — А вдруг это я хочу его использовать? — я усмехнулась. — Вдруг я хочу найти его слабое место? Помочь тебе? Отец смотрел на меня. Долго. Потом покачал головой. — Не ври мне, Рита. Ты никогда не интересовалась работой. Никогда. А теперь вдруг загорелась. Это не из-за меня. Я промолчала. Потому что он был прав. Как всегда. — Еще раз узнаю, что ты с ним виделась, — сказал он, и в голосе появилась сталь, — получишь по полной программе. Я сжала кулаки. Сталь на левой руке привычно холодила, но внутри всё горело. От обиды. Старой, застарелой обиды, которую я носила в себе одиннадцать лет. — Ты можешь хоть раз не думать о деньгах? — вырвалось у меня. Отец замер. — Что? — переспросил он. — Вечно ты как кощей над златом, — я встала. Слова лились сами, те, что копились годами. — Если бы не ты, то я жила бы сейчас нормальной жизнью. Поступила бы в университет, влюбилась бы в какого-нибудь парня. Но ты пожалел денег, и теперь мне приходится убивать и закидываться наркотой, чтобы хоть как-то успокоиться. Отец побелел. Я видела, как его лицо меняется, как глаза становятся темными, как сжимаются кулаки. Но я не остановилась. Не могла. — Ты знаешь, что мне снится по ночам? — мой голос дрожал, но я продолжала. — Тот подвал. Крысы. Пила, которой они отрезали мне руку. Я каждую ночь вижу это, папа. Каждую. Потому что ты пожалел денег. — Рита… — его голос сел. — Молчи! — я ударила по столу стальной рукой. Дерево треснуло, чернильница упала, разбрызгивая черные капли на светлый паркет. — Ты тогда сказал: «Я найду их и перережу». Но ты не заплатил. Ты решил, что лучше будет пойти войной, чем отдать им деньги. А я там лежала с отрезанной рукой, и крысы жрали труп рядом со мной. И я думала: почему? Почему папа не заплатил? Я что, дешевле, чем война? — Рита, послушай меня… — он встал, протянул ко мне руки, но я отшатнулась. — Не подходи! Он замер. Смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце. Но я не могла остановиться. Слишком долго молчала. Слишком долго носила это в себе. — Ты говоришь, что заботишься, — я сжала кулаки, ногти правой руки впивались в ладонь. — Ты говоришь, что хочешь меня защитить. А кто меня должен был защищать тогда? Где ты был, когда они меня резали? Где были твои деньги, когда они приставили пилу к моей руке? — Я не знал, что они сделают это, — сказал он глухо. — Я думал, они блефуют. — Ты думал, — я усмехнулась, и в усмешке этой была вся горечь, которую я копила годами. — Ты думал, а я лишилась руки. Ты думал, а я теперь сплю с ножом под подушкой. Ты думал, а у меня теперь в голове кто-то живет, кого я не звала. И каждую ночь она шепчет: «Убей их. Убей всех, кто посмеет сделать нам больно». Отец стоял напротив. Его руки опустились. Плечи ссутулились. Он вдруг стал маленьким. Не физически — нет. Он всегда был огромным. Но сейчас, впервые в жизни, я увидела, как он сломлен. — Я каждый день жалею об этом, — сказал он. — Каждый день. — Жалеешь? — я усмехнулась. — А что изменилось? Ты до сих пор выбираешь деньги. Ты до сих пор воюешь вместо того, чтобы договариваться. Громов предлагал тебе мир? Предлагал. А ты отказался. Потому что не хочешь уступать. Потому что принципы. Потому что ты — Соболь, и никто не будет указывать тебе. — Это другое. — Это то же самое! — я ударила по столу снова. На этот раз трещина пошла глубже. — Ты снова выбираешь войну вместо того, чтобы сохранить то, что осталось. Мама болеет. Ты стареешь. Люди от тебя уходят. А ты всё воюешь. И знаешь, что самое страшное? Он молчал. — Самое страшное, — я посмотрела ему в глаза, — что я всё равно тебя люблю. Ненавижу, презираю, проклинаю мысленно каждую ночь — но всё равно люблю. И поэтому я делаю то, что ты просишь. Убиваю. Калечу. Иду на бои. Глотаю таблетки, чтобы Мара не вырвалась наружу и не перебила всех, кто мне не нравится. Потому что ты сказал: «Это поможет». Потому что ты — мой отец. И я верю тебе. Даже после всего. Отец смотрел на меня. Я видела, как дрожат его губы. Как в глазах стоит что-то, чего я не видела никогда. Слезы? Мой отец? Соболь? Нет. Не может быть. — Рита, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не знал. Я не знал, что ты так думаешь. Я думал… я надеялся, что бои помогают. Что ты выпускаешь пар. Что Мару можно контролировать. Я хотел как лучше. — Как лучше? — я усмехнулась. — Ты сделал из меня убийцу, папа. Ты сказал: «Ты сильная, ты справишься». Но я не справилась. Я сломалась. И на смену мне пришла она. А ты просто… продолжил использовать меня. — Я не использовал тебя, — он шагнул ко мне, и на этот раз я не отступила. — Я пытался тебя спасти. Врачи говорили, что если не дать выход агрессии, она уничтожит тебя изнутри. Я искал способ. Любой способ. Бои, заказы — это была не эксплуатация. Это была… терапия. Жестокая, неправильная, но единственная, которая работала. — Терапия? — я смотрела на него. — Ты называешь терапией то, что я каждый раз после боев отмываю чужую кровь с лица? — А что мне было делать? — его голос сорвался. — Посадить тебя опять в психушку? Чтобы они ставили опыты, вливали лекарства, превращали в овощ? Чтобы ты всю жизнь провела в палате с мягкими стенами? Я не мог. Не после того, что ты уже пережила. Я молчала. Он дышал тяжело, смотрел на меня, и я видела — он говорит правду. Так, как он ее понимал. Кривую, изломанную, пропитанную кровью и насилием, но правду. — Я не знаю, что правильно, — сказал он. — Я никогда не знал. Я просто… пытался. Как умел. — Ты не умел, папа, — сказала я тихо. — Ты никогда не умел. Он опустился в кресло. Сел, уставившись в одну точку. И я увидела, как он сдал. Прямо сейчас, на моих глазах. — Я не хочу тебя терять, — сказал он. — Я уже однажды тебя потерял. И едва вернул. Я не переживу второго раза. — Ты меня не теряешь, — ответила я, и голос мой стал тише. Злость уходила, оставляя после себя только усталость. — Но я хочу… я хочу понять, кто я. Не твое оружие. Не Мара. Я. Рита. Которая любила пирог с корицей и мечтала поступить в университет. Которая хотела влюбиться в какого-нибудь парня и жить нормальной жизнью. Я хочу понять, жива ли она еще. Отец поднял на меня глаза. В них была боль, которую он прятал одиннадцать лет. — Она жива, — сказал он. — Я видел её сегодня. — Когда? — Когда ты говорила о нем, — он усмехнулся. — Глаза горели. Как тогда, в детстве. Я не видел этого очень давно. Я сжала правую руку. Живую. Которая еще помнила, как держать мамину руку. Как переворачивать страницы книг. Как тянуться к пирогу. — Я не запрещаю тебе жить, — сказал он. — Я запрещаю тебе приближаться к нему. Потому что если ты в него втянешься, а он тебя бросит… — он не договорил. Не нужно было. — Ты думаешь, мне есть что терять? — Ты думаешь, что нет, — ответил он. — Но это не так. И я не хочу, чтобы ты узнала, что это не так, когда уже будет поздно. Я смотрела на него. На человека, который сломал меня. И который всю жизнь пытался собрать обратно. Криво, неправильно, жестоко — но пытался. — Я не хочу делать тебе больно, — сказала я тихо. — Я знаю, — он кивнул. — Но я не могу просто… забыть. Не могу сделать вид, что ничего не было. Отец вздохнул. Глубоко, тяжело. — Я не прошу забыть, — сказал он. — Я прошу не приближаться. Не сейчас. Не пока я жив. — А если он сам приблизится? — Тогда я с ним поговорю, — в голосе отца прорезалась сталь. — И если он хотя бы наполовину тот мужчина, за которого себя выдает, он поймет. — А если нет? — Тогда мы с ним поговорим по-другому, — он усмехнулся, и я увидела в его глазах того человека, которого боялся весь город. — Но это не твоя забота. Я подошла к двери. Остановилась. Обернулась. — Пап? — Что? — Я тебя ненавижу, — сказала я. — За то, что не заплатил. За то, что сделал меня такой. За каждую ночь, когда я просыпаюсь в холодном поту. За каждую жизнь, которую я отняла по твоему приказу. Он молчал. — Но я тебя и люблю, — добавила я. — И это самое поганое чувство на свете. Он смотрел на меня. Долго. Потом кивнул. — Знаю, — сказал он. — Я тоже. Я вышла. Закрыла дверь. В коридоре я остановилась. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Внутри было пусто. Но не так, как всегда. Не та выжженная, мертвая пустота, к которой я привыкла. Другая. Тихая. Словно после бури. Мара молчала и смотрела на всё это откуда-то из глубины. — Ну что? — прошептала я. — Скажешь что-нибудь? Мара не ответила. Она просто ушла вглубь, оставив меня наедине со своими чувствами. Я вышла на крыльцо. Мама стояла в саду, поливала цветы. Увидела меня, улыбнулась. Она всегда улыбалась. Даже когда внутри всё разрывалось. — Всё хорошо? — спросила она. Я посмотрела на неё. На её теплые глаза, на руки, которые пахли корицей и домом. На цветы, которые она выращивала с такой любовью. Она не знала. Она никогда не знала всей правды. Отец оградил её. Как умел. — Всё хорошо, мам, — сказала я. — Просто поговорили. — Пирог будешь? Я улыбнулась. По-настоящему. Впервые за долгое время. — Буду. Она пошла в дом, а я осталась на крыльце. Смотрела на сад, на небо, на идеальный мир, который отец построил для нас. Который трещал по швам. Громов. Я думала о нём. О его губах. О его глазах, когда он сказал: «Я хочу, чтобы ты его не убирала». О том, что он, наверное, единственный человек, который не испугался меня. Не испугался ножа, не испугался пустоты, не испугался того, что внутри меня живет монстр. — Кто ты, Громов? — прошептала я. Ветер шевелил листву. Где-то вдалеке шумел город. А я стояла на крыльце отцовского дома и чувствовала, как внутри, в самой глубине, там, где спала девочка, которой я когда-то была, что-то просыпается. И это пугало меня больше, чем любой враг. Но впервые за одиннадцать лет — я хотела этого испуга. К вечеру жажда крови не уменьшилась. Маре надоело сидеть в тишине. Ей надоело чувствовать его поцелуй на моих губах и не иметь возможности действовать. Ей нужен был выход. Я взяла телефон и набрала номер управляющего. — Здравствуйте, сегодня будет что-нибудь интересненькое в клубе? — Добрый вечер, Кукла. Да. Сегодня вечером будет бой. Вас записывать? — Записывайте. — Все, хорошо. Тогда подъезжайте к восьми часам, вас поставим на финал. — Спасибо. До свидания. — Хорошего вечера. До свидания. — звонок оборвался. У меня внутри всё оборвалось. Облегчение. Мара довольно потянулась, успокаиваясь. Кровь. Я встала с кровати. Прошла в ванную, посмотрела в зеркало. Бледное лицо, темные круги под глазами, взгляд — дикий, голодный. Мара смотрела на меня изнутри, и я видела её в своих глазах. — Сегодня будет кровь, — сказала я. — Ты получишь своё. — А потом? — А потом — не знаю. Я отвернулась от зеркала. Включила воду, умылась. Холодная вода отрезвила, но не до конца. Желание оставалось. Мара требовала. Я надела спортивный костюм, собрала волосы в хвост. Посмотрела на свою левую руку — сталь, спрятанная под длинным рукавом. Сегодня вечером я сниму его. Сегодня вечером все увидят Куклу. Я взяла ключи, вышла из дома. На улице пахло дождем. Я села в машину, завела двигатель. Перед глазами — лицо Громова. — Забудь, — сказала я вслух. — Сегодня только кровь. — Сегодня только кровь, — согласилась Мара. — А завтра… посмотрим. Я нажала на газ. Машина рванула с места. В зеркале заднего вида таял мой дом. Впереди — ринг. Кровь. И тьма, которая ждала своего часа. Мара довольно улыбнулась внутри. Я чувствовала её улыбку. И не знала, радоваться мне или бояться. В клубе пахло кровью, потом и страхом. Я любила этот запах. Мара любила. Он проникал в легкие, разгонял кровь, заставлял сердце биться чаще. Здесь, в этом подвале, я была не дочерью мафиози. Не затворницей. Не сломленной девочкой. Я была Куклой. И сегодня Мара хотела выйти на охоту. Я прошла через узкий коридор, мимо клеток, где бойцы разминались перед выходом. Кто-то смотрел на меня с интересом, кто-то с ненавистью, кто-то со страхом. Я не обращала внимания. Я чувствовала только одно — пульс, который отбивал ритм боя. Скоро. Скоро. Старый Гена, распорядитель, который работал здесь еще до того, как я впервые вышла на ринг, сидел за столом у входа в раздевалку. Лысый, с кривым шрамом на щеке и цепкими глазами, которые видели всё. Он поднял голову, когда я подошла, и усмехнулся. — Ну что, Кукла. Готова к бою? — Готова, — ответила я. Голос был ровным, спокойным. Но внутри Мара уже билась, как зверь на цепи. Она чувствовала запах крови. Она хотела выйти. Она ждала. Гена кивнул, достал потрепанный блокнот, сделал пометку. — Правила те же, — сказал он. — Хорош, я уже столько лет в этом, — я не сдержала усмешку. Каждый раз одно и то же. — Я по регламенту обязан сказать, — он поднял на меня глаза. — Левую руку не используй. — Да помню я, — я посмотрела на свою левую руку. Сталь, скрытая под длинным рукавом. — Это дает слишком большое преимущество мне. — Ну и хорошо, — Гена откинулся на спинку стула. — Готовься пока что. Твой выход еще не скоро. Я кивнула и прошла в раздевалку. Маленькая комната с облупившейся краской на стенах, грязным зеркалом и парой старых скамеек. Здесь пахло чужим потом, чужой кровью, чужим страхом. Я любила этот запах. Он был честнее всего, что было наверху, на свету. Я сняла длинный рукав. Стянула перчатку. Освободила протез. Сталь блеснула в тусклом свете лампочки. Мара внутри заворчала. Она хотела использовать весь арсенал. Она хотела чувствовать, как сталь ломает кости, как враг падает, как кровь заливает ринг. Но правила есть правила. И я их уважала. Я надела черные боевые штаны — свободные, не сковывающие движений. Черный топ, который открывал правую руку — живую, всю в татуировках от плеча до кончиков пальцев. Кукла, сломанная лилия, колючая проволока, паук, дата 13.10, точки на суставах. Моя история. Моя боль. Моя сила. И маска. Я взяла её с собой, как всегда. Черная, из плотного материала, закрывающая лицо от глаз до подбородка. Оставляла открытыми только глаза. Голубые, ледяные, пустые. Глаза, которые смотрели на врага перед смертью. Глаза, которые не знали жалости. Глаза, которые видели всё. Я надела маску, поправила, чтобы не мешала дыханию. В зеркале отражалась Кукла. Та, кого боятся. Та, кто выходит на ринг и не оставляет шансов. Та, кто сегодня утолит жажду крови. — Наконец-то, — прошептала Мара. Голос внутри дрожал от нетерпения. — Потерпи, — сказала я. — Скоро. Я посмотрела на свое отражение. Черная маска, голубые глаза, стальной протез. Татуированная рука сжимается в кулак. Мышцы напряжены. Тело готово. Мара готова. В дверь постучали. — Выходи через десять минут, — сказал Гена. — Твой бой. — Поняла. Я встала. Размяла шею, плечи, руки. Живая рука слушалась идеально. Левая — стальная — висела вдоль тела, как оружие, которое сегодня будет спать. Но Мара знала: если будет нужно, она использует её. Правила есть правила, но когда на кону жизнь — правил не существует. Я вышла в коридор. Гена ждал, кивнул, пропуская вперед. — Сегодня серьезный противник, — сказал он. — Два метра ростом, сто двадцать килограмм. Бывалый. Троих уже положил сегодня. — Тем интереснее, — ответила я. — Тем интереснее, — эхом отозвалась Мара. Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди. Запах крови становился сильнее. Рев толпы — громче. Сердце билось ровно, спокойно. Мара внутри затихла, собираясь с силами. Она ждала. Я ждала. Коридор кончился. Я подошла к рингу. Свет ударил в глаза. Толпа заревела. Кто-то кричал мое имя — Кукла. Кто-то свистел. Кто-то делал ставки. Я не смотрела на них. Я смотрела на него. Два метра. Сто двадцать килограмм. Лысый, с бычьей шеей и татуировками, которые тянулись от запястий до плеч. Лицо в шрамах — старых, давно заживших. Нос сломан минимум дважды. Его называли Мясник. Конечно, троих положил сегодня. Одного отправили в реанимацию. Он смотрел на меня сверху вниз, усмехался. Я чувствовала запах перегара, дешевого табака и звериной уверенности. Он думал, что победил еще до боя. Думал, что Кукла — это просто имя. Что маленькая девчонка с железкой вместо руки не может быть опасной. — Это и есть Кукла? — спросил он, поворачиваясь к толпе. Голос — низкий, рокочущий, как у зверя. — Маленькая девочка с железкой вместо руки? Толпа засмеялась. Я не ответила. Я смотрела ему в глаза и чувствовала, как внутри поднимается Мара. Она улыбалась. Она знала, что этот смех будет последним. Я прошла на ринг. От зрителей нас отделяла металлическая сетка. Встала напротив. Судья подошел, проверил мою левую руку. Я кивнула. Правила есть правила. — Ну что, Кукла, — сказал Мясник, покачиваясь с ноги на ногу, разминая шею. — Играть будем? Или сразу плакать побежишь? Я молчала. Он усмехнулся, оглядел меня с ног до головы. Задержал взгляд на протезе. На татуировках. На маске. — Что только бабы не сделают, чтобы быть на равне с мужиками, — сказал он громко, чтобы слышали в первом ряду. Толпа заржала. Кто-то крикнул: «Сделай её, Мясник!» Кто-то: «Кукла, покажи ему!» Ставки летали в воздухе, деньги переходили из рук в руки. Я смотрела на него пустыми глазами. Ничего. Ни эмоций. Ни страха. Ни злости. — Я его блять убью, — прошептала Мара внутри. Голос был тихим, спокойным. Таким спокойным, что становилось страшно. — Не спеши, — так же тихо ответила я. — По правилам. — Правила кончатся, когда он коснется ринга носом. Судья поднял руку. — Бой! Мясник бросился на меня, как бык. Ни техники, ни тактики — просто сила. Его кулак, размером с мою голову, просвистел в сантиметре от моего виска. Я шагнула в сторону, чувствуя, как воздух сдвинулся от его удара. Он пролетел мимо, зарычал от злости. — Стоять, сука! Он развернулся, ударил снова. Правый хук. Я нырнула под руку, ушла в сторону, пропуская удар. Его кулак врезался в воздух, мышцы хрустнули от напряжения. Он терял терпение. Хорошо. Третий удар — прямой, в корпус. Я приняла его на блок живой рукой — боль вспыхнула в предплечье, но я выдержала. Он даже не заметил, что я не упала. Он думал, что я просто уворачиваюсь. Думал, что боюсь. Я шагнула вперед. Ударила в печень. Коротко, точно, вложив весь вес. Он охнул, но не согнулся. Слишком много жира, слишком много мышц. Удар ушел вглубь, но не добил. — Слабо, баба, — усмехнулся он, выпрямляясь. И ударил. Я не успела уйти. Его кулак влетел мне в плечо — левое, где сталь соединяется с телом. Боль была мгновенной, ослепляющей. Как будто кто-то воткнул раскаленный прут прямо в нерв. Я отшатнулась, зашипела, прижимая руку к телу. Место соединения горело, отдавало в шею, в спину, в позвоночник. Толпа взревела. Кто-то крикнул: «Кукла, давай!» Кто-то: «Мясник, порви её!» Я выпрямилась. Медленно опустила руку. Посмотрела на него. Он улыбался. Думал, что я сломалась. Думал, что Кукла — это просто имя. — Ай, молодец, — сказал он, вытирая пот с лица. Он размахнулся. Я видела, как кулак летит к моему лицу. Видела каждое движение. Каждое сокращение мышц. Каждую секунду, которая отделяла меня от удара. Я могла уйти. Я всегда могла уйти. Но Мара была быстрее. Она взяла контроль. Я почувствовала, как мое тело становится чужим. Как мышцы напрягаются по её команде. Как ноги переставляют сами собой. Как рука поднимается для блока. Я всё видела. Всё чувствовала. Каждый удар, который она пропускала. Каждое движение, которое она делала. Каждую секунду боя. Я была внутри. Как зритель в собственном теле. И я помнила всё. Его кулак прилетел в блок. Кость ударилась о мою руку — я почувствовала боль, но Мара её проигнорировала. Она шагнула вперед, сокращая дистанцию. Вплотную. Так близко, что я чувствовала запах его перегара, его пота, его страха, который еще не пришел, но уже был на подходе. Мара ударила в корпус. Раз. Короткий, резкий удар в солнечное сплетение. Он охнул, согнулся. Два. В печень левой, с разворота. Воздух вырвался из его легких с хрипом. Три. В ребра правой, наотмашь. Я услышала треск. Не знаю, кость или хрящ. Четыре. Снова в печень, с той же стороны, в то же место. Он начал заваливаться. Ноги подкосились, руки опустились, глаза закатились. Мара не ждала. Она схватила его за волосы. Стальная рука вцепилась в короткий ежик на его голове, рванула вверх, заставляя смотреть в глаза. — Смотри на меня, — сказала она. Голос был моим, но не моим. Тихим, спокойным, ледяным. Он смотрел. В его глазах — боль, страх, непонимание. Он не знал, что происходит. Не знал, кто перед ним. Не знал, что Кукла — это не имя. Это приговор. — Что только бабы не сделают, чтобы быть на равне с мужиками, — повторила Мара его слова. Медленно, смакуя. — А что делают мужики, чтобы не быть говном? Она ударила. Локтем в лицо. Хруст. Кровь брызнула на ринг, на меня, на него. Нос сломан. Хорошо. Она ударила снова. Коленом в голову, когда он начал падать. Зубы посыпались на канаты, брызнули слюной и кровью. Она не давала ему упасть. Держала за волосы, не отпускала. Ударила еще раз. Теперь кулаком. В челюсть. С разворота, всем корпусом, вкладывая весь вес, всю силу, всю ярость, которую копила годами. Хруст был громким. Толпа ахнула. Кто-то закричал, кто-то засвистел, кто-то начал рвать на себе билеты со ставками. Мясник рухнул на ринг. Лицом вниз. Кровь растекалась по покрытию, собиралась в лужи, капала сквозь канаты на бетонный пол. Он не шевелился. Даже не дышал, кажется. Я стояла внутри. Смотрела его глазами. Чувствовала его кровь на своих руках. Чувствовала хруст его костей. Чувствовала всё. Судья подбежал, начал отсчет. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Мясник дернулся, попытался встать. Не смог. Руки скользили в собственной крови. Шесть. Семь. Он поднял голову. Лицо — месиво. Нос сломан, губа разорвана, глаз заплывает. Кровь течет изо рта, из носа, из рассеченной брови. Восемь. Он попытался встать на четвереньки. Девять. Не смог. — Хватит, — сказала я. — Он готов. — Он оскорбил нас. Он назвал нас бабой. Он смеялся, — ответила Мара. — Он должен заплатить. Десять. Судья махнул рукой. — Победила Кукла! Толпа взорвалась. Кто-то кричал, кто-то матерился, кто-то молча выходил из зала, потеряв деньги. Я стояла над поверженным противником. Смотрела, как он лежит в луже собственной крови, как пытается дышать разбитым ртом, как пальцы царапают покрытие, пытаясь найти опору. Я чувствовала запах крови. Свой вкус во рту — металлический, соленый. Чувствовала, как сердце бьется ровно, спокойно. Как мышцы горят от напряжения. Как Мара внутри довольно урчит, как сытая кошка. Я развернулась и пошла к выходу. Там меня уже ждал Гена. В руках — полотенце и бутылка воды. Он смотрел на меня странно. Уважительно. С опаской. — Хороший бой, — сказал он. — Угу, — я сняла маску и взяла полотенце, вытерла лицо. Кровь осталась на белой ткани алым пятном. Я отпила воды, прополоскала рот. Металлический привкус не уходил. — Ты его в сухую сделала, — Гена покачал головой. — Я такого не видел давно. Он же здоровый, как бык. А ты… — Я что? — Ты как машина, — он усмехнулся. — Включилась — и поехала. Я не ответила. Я прошла в раздевалку, закрыла дверь. Посмотрела в зеркало. На меня смотрела бледная девушка с разбитой губой и горящими глазами. На лице — чужая кровь. На руках — чужая кровь. На груди — чужая кровь. Я смотрела на себя и помнила каждую секунду боя. Каждый удар. Каждый хруст. Каждый взгляд врага перед тем, как его глаза закатились. Я провела языком по разбитой губе. Кровь. Своя. Металлическая, теплая. Я улыбнулась своему отражению. Кровавая улыбка. Безумная. — Спасибо, — прошептала Мара. — Ты не забрала контроль. Ты позволила мне сделать всё. — Я знаю, — ответила я. Я знала. Я могла остановить её. Могла вернуть контроль в любой момент. Но не вернула. Потому что хотела того же. Хотела его крови. Хотела, чтобы он захлебнулся за свои слова. Хотела, чтобы он понял, кто перед ним. Чтобы запомнил. Чтобы боялся. Я была чудовищем. И это было правильно. Я включила воду. Смыла кровь. Смотрела, как алая вода уходит в слив. Думала о том, что скоро снова выйду на ринг. И снова буду бить. И снова буду помнить. И снова буду хотеть. Мара внутри довольно молчала. Сытая. Довольная. Но я знала: ненадолго. Она всегда хотела еще.