Маргарита

      Парк встретил меня тишиной. Редкие прохожие, шорох листвы под ногами, далекий детский смех где-то за деревьями. Я любила это место. Здесь можно было дышать. Здесь можно было быть просто девушкой, которая просто гуляет, а не дочерью мафиози, не киллером, не Куклой. Я шла медленно, вдыхала свежий воздух, смотрела, как солнце пробивается сквозь ветви. Длинное пальто, длинные рукава, перчатка на левой руке. Никто не знает, что под тканью. Никто не смотрит. Никто не спрашивает. Хороший день. Тот редкий день, когда Мара молчит, когда тело не требует крови, когда можно просто идти и ни о чем не думать. Я свернула на аллею, ведущую к пруду, и замерла. Черный внедорожник стоял у обочины. Его машина. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Глупая реакция. Я должна была развернуться и уйти. Должна была. Но ноги не слушались. Дверь открылась. Он вышел. Серые глаза, темные волосы, черное пальто, под которым угадывался дорогой костюм. Он смотрел на меня, и я чувствовала его взгляд даже на расстоянии. Медленно пошел ко мне. Не спеша. Уверенно. Как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. — Маргарита, — сказал он, подходя. В голосе — спокойствие, но я слышала под ним что-то еще. — Какая встреча. — Случайность, — ответила я. — Я уже не верю в случайности, — он остановился напротив. Смотрел сверху вниз, но не давил. Просто смотрел. — Ты часто здесь гуляешь? — Иногда, — я не уходила. Не могла. — Хорошее место. Спокойное. — Да. Мы стояли друг напротив друга. Ветки шумели над головой, где-то кричали вороны, мимо пробежала собака с хозяином. Обычный день. Обычный парк. И он. Громов. Который не должен был здесь быть. — Я ехал на встречу, — сказал он. — Увидел тебя. Попросил водителя остановиться. — Опоздаешь. — Плевать. Я смотрела на него, и внутри, там, где жила пустота, что-то шевелилось. Мара притихла, наблюдала. Ей тоже было интересно. — Ты всегда так делаешь? — спросила я. — Бросаешь дела ради случайных встреч? — Ты не случайная, — он усмехнулся. — И я не бросаю дела. Просто переношу. — Удобно. — Стараюсь. Повисла тишина. Такая, в которой можно молчать и не чувствовать неловкости. Я смотрела на него, он — на меня. Мимо шли люди, кто-то оборачивался — красивый мужчина в дорогом пальто и странная девушка в длинном черном, мы привлекали внимание. Мне было всё равно. — Кофе хочешь? — спросил он. Я удивилась. — Что? — Кофе. Там, — он кивнул в сторону паркового кафе, маленького домика с открытой верандой, где пахло корицей и свежей выпечкой. — Хорошее место. Спокойное. Я смотрела на кафе. Маленькие столики, пледы на стульях, пара посетителей. Уютно. Тепло. Не похоже на «Метрополь», где все друг друга знают, где на тебя смотрят, где каждый шаг — под прицелом. — Хорошо, — сказала я. — Кофе. Он кивнул, пропуская меня вперед. Я пошла, чувствуя его рядом. Он не спешил, не пытался заговорить, просто шел, держась чуть позади. Уважал дистанцию. Или просчитывал. Я не знала. И почему-то мне было всё равно. Мы сели за столик у окна. Я — напротив него. Официантка прибежала сразу — Громова в городе знали все. Он заказал кофе, спросил, что хочу я. — Чай, — сказала я. — Зеленый. — И пирог? — спросила официантка. — У нас сегодня яблочный, с корицей. Я замерла. Яблочный, с корицей. Как мамин. Как тот, который она пекла, когда я была маленькой. Как тот, от которого пахло домом. Громов смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — спокойный, выжидающий. Он ничего не сказал. Не спросил. Просто ждал. — Да, — сказала я официантке. — Кусочек. Она кивнула и ушла. Мы остались одни. — Помнишь? — спросил он тихо. — Ты уже спрашивала меня про пироги. — Помню, — ответила я. — В моей квартире. Ты сказал, что твоя мама пекла, когда ты был маленьким. — Да, — он кивнул. — Я тогда сказал, что не помню вкуса. — А сейчас? Он усмехнулся. — Сейчас я сижу в кафе, смотрю на тебя, и вдруг вспомнил. Запах. Корица, яблоки, тесто. Когда заходишь в дом — и сразу тепло. Я смотрела на него. Внутри что-то щелкнуло. Мы оба потеряли. Я — ту девочку, которой была. Он — мать, которая дарила тепло. Разное горе. Но оба знали, что такое пустота. — Моя мама еще печет, — сказала я. — Каждое воскресенье. Я приезжаю к ней, и пахнет корицей. Весь дом. С улицы чувствуется, ещё до того, как открываешь дверь. — И ты снова становишься маленькой? — спросил он. Я подняла глаза. — На минуту, — призналась я. Принесли кофе, чай, пирог. Я смотрела на тарелку, на золотистую корочку, посыпанную сахарной пудрой, и чувствовала, как что-то отпускает внутри. Мара молчала. Впервые за долгое время. — Ешь, — сказал он. — Я не кусаюсь. Я усмехнулась. Взяла вилку, отломила кусочек. Корица, яблоки, мягкое теплое тесто. Вкус детства, которого больше нет. Но здесь, сейчас — он был. — Вкусно? — спросил он. — Да, — ответила я. — Очень. Мы пили кофе и чай, ели пирог, говорили о пустяках. О погоде, о парке, о том, как город выглядит осенью. Ни о чем серьезном. Но напряжение было. Оно висело в воздухе, в каждом взгляде, в каждой паузе. Я чувствовала, как он смотрит на мои руки — живую, с татуировками, и левую, скрытую под перчаткой и длинным рукавом. Он не спрашивал. Не давил. Просто смотрел. Я отрезала ещё один кусочек. Поднесла вилку ко рту… и вдруг замерла. Посмотрела на него. На его серые глаза, которые следили за каждым моим движением. На его губы, сжатые в спокойной, чуть насмешливой улыбке. — Что? — спросил он, заметив мой взгляд. — Ничего, — ответила я. И медленно, очень медленно, протянула вилку через стол. К нему. Он замер. Глаза чуть расширились. Брови приподнялись. Губы приоткрылись — он хотел что-то сказать, но не сказал. Громов, которого боялся весь город, смотрел на вилку с пирогом в моей руке и выглядел… растерянным. Почти смущённым. — Ты чего? — спросил он хрипло. — Кормлю тебя, — сказала я спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Открывай рот. — Я… — он моргнул. — Ты серьёзно? — Я не шучу, Громов. Он смотрел на меня. Потом на вилку. Потом снова на меня. И вдруг улыбнулся тёплой, почти мальчишеской улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось. — Ты первая, кто меня кормит, — сказал он тихо. — С каких пор? — С рождения, — он усмехнулся. — Мама кормила. Потом — никто. Я смотрела на него. На сильного, жесткого мужчину, который только что признался, что его никто не кормил с детства. И у меня кольнуло в груди. — Тогда тем более, — сказала я. — Открывай. Он послушался. Медленно, нерешительно, как будто делал это впервые в жизни, приоткрыл рот. Я аккуратно положила кусочек пирога ему на язык. Вилку вытащила. Пальцы чуть дрожали. Он закрыл рот. Прожевал. Смотрел на меня всё это время — не отрываясь, не мигая. — Ну? — спросила я, когда он проглотил. — Вкусно? — Не знаю, — ответил он. — Как это — не знаю? — Я не чувствовал вкуса пирога, — он наклонил голову. — Я смотрел на тебя. Я почувствовала, как щёки заливаются румянцем. Чёрт. — Ты глупый, Громов. — Саша, — поправил он. — И я серьёзно. — Тогда попробуй ещё раз, — я снова отломила кусочек. — Но с закрытыми глазами. — Зачем? — Чтобы не отвлекаться. Он усмехнулся. Но закрыл глаза. Я поднесла вилку к его губам. Медленно. Он открыл рот, я положила пирог. Его губы сомкнулись вокруг вилки, и я почувствовала, как внутри всё вспыхивает. Он жевал. Глаза закрыты. Лицо спокойное, почти безмятежное. Я смотрела на него — такого… другого. Не Громова-мафиози. Не врага моего отца. Просто мужчину, который сидит напротив, ест пирог с моей вилки и доверяет мне настолько, что закрывает глаза. — Ну? — спросила я тихо. Он открыл глаза. — Вкусно, — сказал он. — Очень. — Пирог? — Всё, — он посмотрел на меня. — Ты, этот момент, то, как ты на меня смотришь. Всё. Я опустила вилку. Пальцы дрожали. — Ты говоришь странные вещи, Громов. — Саша, — снова поправил он. — И я говорю правду. Ты не привыкла, чтобы тебе говорили правду? — Не привыкла, — призналась я. — Тогда привыкай, — он взял со стола вилку — свою, чистую. Отломил кусочек пирога. — Теперь моя очередь. — Не надо, — сказала я. — Надо, — он протянул вилку к моему лицу. — Ты меня покормила. Теперь я кормлю тебя. Это справедливо. — Это глупо. — Это мило, — он улыбнулся. — Открывай, Маргарита. Я смотрела на него. На его серые глаза, в которых не было холода. На его улыбку — тёплую, почти нежную. На вилку в его руке. Я открыла рот. Он положил пирог мне на язык. Аккуратно, медленно. Его пальцы задержались на секунду, коснулись моей нижней губы. Смотрел, как я жую, с каким-то странным, почти благоговейным выражением на лице. — Ты красивая, — сказал он тихо. — Когда ешь пирог. Когда улыбаешься. Когда смотришь на меня. Я поперхнулась. — Ты специально? — Что? — Говоришь такие вещи, чтобы я подавилась? Он засмеялся. Настоящим смехом — громким, искренним, от которого морщинки собрались у уголков глаз. — Нет, — сказал он. — Я говорю, потому что думаю. А думаю я о тебе. Всё время. Даже когда не должен. Я смотрела на него. На его смеющееся лицо. На его глаза, в которых отражался свет кафе. И чувствовала, как внутри, там, где жила пустота, становится тепло. — Ты странный, Громов. — Саша, — в сотый раз поправил он. — И я знаю. — Почему ты не спрашиваешь? — сменила я тему, чтобы не растаять окончательно. — О чем? — О том, что я прячу, — я подняла левую руку. — Почему я ношу длинные рукава. Почему никогда не снимаю перчатку. Он смотрел на мою руку. Долго. Потом перевёл взгляд на моё лицо. — Потому что ты сама расскажешь, когда захочешь, — сказал он. — Я не буду вырывать. И не буду давить. Ты не готова — значит, не готова. Я подожду. — А если я никогда не расскажу? — Тогда и не расскажешь, — он пожал плечами. — Это твоя жизнь. Твоя боль. Я не имею права лезть туда, куда меня не звали. — Но ты лезешь. Встречаешь меня. Приходишь в кафе. Садишься за мой столик. — Это не лезу, — он усмехнулся. — Это ухаживаю. Есть разница. — И какая? — Когда лезут — вырывают тайны. Когда ухаживают — ждут, когда поделятся. Я смотрела на него. И внутри, там, где жила Мара, кто-то довольно улыбался. — Ты опасный человек, Александр Громов, — сказала я. — Саша, — устало поправил он. — И я знаю. Но я опасен для врагов. А для тебя… — он запнулся. — Что — для меня? — Для тебя я просто мужчина, который хочет быть рядом. Которому нравится, когда ты его кормишь пирогом. Который будет ждать столько, сколько нужно. Я опустила глаза. На столе — остатки пирога, две чашки, две вилки. Мы допили кофе, съели пирог. Он расплатился, не спрашивая, хочу ли я сама заплатить. Просто сделал. Как должное. Мы вышли на улицу. Вечер уже наступал, фонари зажигались, парк становился другим — таинственным, мягким. — Мне пора, — сказала я. — Проводить? — Не надо. Он кивнул. Стоял, смотрел на меня, и я видела, что он хочет сказать что-то еще. Я ждала. — Ты мне нравишься, Маргарита, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без игры. Я замерла. — Ты меня не знаешь, Громов. — Я хочу узнать, — он шагнул ближе. — Дай мне шанс. Я смотрела в его серые глаза, и внутри, там, где жила Мара, что-то замирало. Она ждала. Я ждала. — Ты даже не знаешь, что я такое, — прошептала я. — Я знаю, что ты женщина, которая ест яблочный пирог и пьет зеленый чай. Пока этого достаточно. Я не нашла слов. Просто смотрела на него, и в груди разливалось что-то теплое. Опасное. Живое. — До свидания, Громов, — сказала я. — До встречи, Маргарита. Я развернулась и пошла, чувствуя его взгляд на своей спине. Шаг, второй, третий. Внутри — тишина. Мара молчала. У выхода из парка я обернулась. Он стоял на том же месте, смотрел мне вслед. Серые глаза, темное пальто, руки в карманах. Такой далекий. Такой близкий. Я улыбнулась. Сама не заметила. Развернулась и ушла. В машине я сидела долго. Смотрела на свои руки. Правую — живую, в татуировках. Левую — в перчатке, под которой сталь. — Он хороший, — сказала Мара. Голос был тихим, спокойным. — Он враг, — ответила я. — Он не враг. Он тот, кто смотрит на тебя и не отводит глаз. Он тот, кто ждет. Он тот, кто сказал, что хочет узнать. — Он не знает, что узнает. — А ты покажи. И посмотрим. Я завела машину. В зеркале заднего вида таял парк, фонари, вечерний город. И он. Стоял у входа, смотрел мне вслед. Я нажала на газ. Уехала. Но внутри, там, где жила пустота, что-то изменилось. Навсегда. Я зашла в квартиру, не включая свет. Прошла на кухню, села на подоконник, прижалась лбом к холодному стеклу. Ночной город жил своей жизнью — огни, машины, люди, которые не знали, что у меня внутри сейчас творится что-то, что я не могу контролировать. Громов. Его голос. Его глаза. Его слова: «Ты мне нравишься, Маргарита». Я закрыла глаза, и передо мной снова возникло его лицо. Серые глаза, темные волосы, спокойная улыбка. — Ты даже не знаешь, что я такое, — прошептала я в темноту. — Он узнает, — ответила Мара. Голос был тихим, спокойным. — Если ты позволишь. — А если я не позволю? — Ты позволишь. Я вижу. Я сжала зубы. Она была права. Я уже позволила. Позволила ему подойти. Позволила прийти в мой дом. Позволила ему забрать моё лекарство. Позволила говорить о пирогах и маме. Позволила сказать, что я ему нравлюсь. И не убежала. — Что со мной происходит? — спросила я. — Ты живешь, Рита. Впервые за много лет ты живешь. Не выживаешь. Не существуешь. Живешь. Я просидела на подоконнике до полуночи. Смотрела на город, думала о Громове, о том, что он сказал, о том, как смотрел. И впервые за долгое время не достала своё лекарство. Не захотела забыться. Не захотела стать пустой. Я хотела чувствовать. Даже если это было больно. Даже если страшно. Я встала с подоконника. Ноги затекли, но я не чувствовала. В голове было странно — пусто и полно одновременно. Как будто внутри кто-то убрал весь мусор, но оставил свет. Я прошла на кухню. Открыла шкафчик над раковиной. Нажала на фальшивую панель. Она отскочила. Несколько пакетиков с белым порошком. Дорогим. Чистым. Тем, что спасал меня от кошмаров. Тем, что убивал меня медленно, но верно. Я достала их. Положила на стол. Четыре пакетика. И один — тот, что Громов принёс вчера. Он лежал отдельно. Я не тронула его. Он был другим. Он был… напоминанием. — Что ты делаешь? — спросила Мара. Голос тихий, осторожный. — Не знаю, — ответила я честно. — Знаешь, — сказала она. — Ты просто боишься. Я смотрела на белые пакетики. На них, на свою жизнь, на себя. Одиннадцать лет. Одиннадцать лет я засыпала с мыслью, что завтра не наступит. Или наступит, но я не захочу просыпаться. Одиннадцать лет я пряталась в белом тумане, чтобы не чувствовать. Чтобы не помнить. Чтобы не жить. А теперь — я хотела жить. Страшно. Непривычно. Почти невозможно. Но хотела. — Если я это выброшу, — сказала я вслух, — я не смогу вернуть. Ты понимаешь? — Понимаю, — ответила Мара. — Ты не сможешь вернуть. Но ты и не захочешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я — это ты, — сказала она. — И я тоже хочу попробовать жить. Без этого дерьма. С ним. Я взяла первый пакетик. Посмотрела на белый порошок. Столько ночей он был моим единственным другом. Столько ночей он забирал боль, оставляя пустоту. — Спасибо, — сказала я пакетику. — Ты спасал меня. Но больше не надо. Я разорвала его над раковиной. Белый порошок посыпался вниз, смешиваясь с водой из не закрытого до конца крана. Потек, закручиваясь в воронку. Исчезал. Второй. Третий. Четвёртый. Я смотрела, как утекает моя боль. Моя защита. Моя тюрьма. — Остался один, — сказала Мара. — Тот, что принёс Громов. Я взяла его в руки. Он был другим. Не потому, что порошок был чище или дороже. А потому, что этот пакетик держал в руках он. Он принёс его мне. Он положил на подоконник. Он сказал: «Ты сама решишь». — Не сегодня, сказала я тогда. — А сегодня? — спросила Мара. Я смотрела на белый пакетик. Думала о Громове. О его серых глазах. О том, как он смотрел на меня, когда я кормила его пирогом. О том, как сказал: «Ты красивая. Когда ешь пирог. Когда улыбаешься. Когда смотришь на меня». — Сегодня, — сказала я. Я разорвала пакетик. Белый порошок посыпался в раковину. Последний. Самый важный. Я смотрела, как он тает в воде. Как исчезает. Как уходит навсегда. И ничего не чувствовала. Нет, не так. Я ничего не чувствовала от наркоты. Но я чувствовала другое. Пустоту — ту, что была внутри меня, — она не исчезла. Но она стала меньше. Как будто кто-то зажёг свечу в тёмной комнате. Темнота не ушла полностью, но стало видно стены. Стало видно, где выход. — Ты молодец, — сказала Мара. — Я дура, — ответила я. — Завтра будет ломка. И послезавтра. И через неделю. — Будет, — согласилась она. — Но ты справишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что теперь ты не одна, — сказала Мара. — У тебя есть он. И есть я. Мы поможем. Я выключила воду. Вытерла руки. Посмотрела на пустую раковину, на которой остались только белые разводы. Свободно. Впервые за одиннадцать лет — свободно. Я вернулась на подоконник. Села, обхватив колени руками. Смотрела на ночной город. На огни, на машины, на людей, которые жили своей жизнью, не зная, что я только что похоронила свою зависимость. — Громов, — сказала я в темноту. — Ты даже не представляешь, что ты сделал. — Саша, — поправила Мара. — И он не сделал. Это ты сделала. Он просто был рядом. Просто не отвернулся. Просто сказал, что подождёт. — Этого достаточно? — Оказалось, да, — ответила она. — Достаточно, чтобы захотеть жить. Я смотрела на телефон. Могла бы написать. Позвонить. Сказать спасибо. Но не стала. Слова были слишком маленькими для того, что я чувствовала. Я слезла с подоконника. Пошла в ванную. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная, растрёпанная, с тёмными кругами под глазами. Но глаза — другие. Живые. — Ты справишься, — сказала я своему отражению. — Справлюсь, — ответила я. Я легла в кровать. Закрыла глаза. Перед сном я подумала о нём. О Громове. О Саше. О его руке на моей. О его улыбке, когда я кормила его пирогом. — Спасибо, — прошептала я. — Ты не знаешь, но спасибо. Я заснула. Без наркоты. Без кошмаров. Впервые за одиннадцать лет. И мне снился он. Мы снова сидели в кафе. Ели пирог. Кормили друг друга. Смеялись. А потом он взял мою левую руку — ту, что скрыта под перчаткой — и поцеловал. Не спрашивая. Не боясь. Просто поцеловал. — Я не боюсь, — сказал он во сне. — Я никогда не боялся тебя. Только за тебя. На следующее утро я проснулась с мыслью о нем. Лежала в кровати, смотрела в потолок, прокручивала в голове каждое слово, каждый взгляд. И улыбалась. Как дура. Как девчонка, которая впервые влюбилась. — Хватит, — сказала я себе. Встала, пошла в душ. Холодная вода отрезвила, но не вымыла его из головы. Он был там. В каждом моем движении, в каждой мысли. Я злилась на себя за это. Но не могла остановиться. Я надела длинный рукав, перчатку, собрала волосы. В зеркале — бледное лицо, темные круги под глазами, но в глазах — что-то новое. Живое. Я не знала, что с этим делать. Сварила кофе, села на кухне. За окном начинался новый день — серый, с мелким дождем, который барабанил по стеклу. Я смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала о нем. О том, как он смотрел на меня. О том, как сказал, что я ему нравлюсь. О том, что не спрашивал о руке. Просто ждал. — Он позвонит, — сказала Мара. Я усмехнулась. — Откуда ты знаешь? — Он не отступит. Он уже решил, что хочет тебя. Он будет идти до конца. Я хотела ответить, но телефон завибрировал. Я посмотрела на экран. Незнакомый номер. Сердце пропустило удар. Я знала, кто это. Знала еще до того, как ответила. — Слушаю, — сказала я. — Доброе утро, Маргарита, — его голос. Низкий, спокойный, с хрипотцой. У меня внутри всё перевернулось. — Громов, — ответила я. — Откуда у тебя мой номер? — Нашел, — он не стал врать. — Ты не против? Я промолчала. Против? Я не знала. Часть меня хотела бросить трубку, сделать вид, что ничего не было. Другая часть — та, которую я прятала много лет, — хотела слушать его голос вечность. — Я хочу тебя пригласить, — сказал он. — Куда? — Ко мне. Поговорить. Я замерла. К нему. В его дом. Туда, где он живет, где спит, где принимает решения. Это было слишком лично. Слишком близко. Слишком опасно. — Зачем? — спросила я. — Хочу показать тебе кое-что. Рассказать. Не по телефону. Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле. Мара внутри затихла, наблюдала. Ждала моего решения. — Ты боишься? — спросил он. — Нет, — соврала я. — Врешь, — он усмехнулся. — Я слышу. Я сжала телефон. Он не должен был это чувствовать. Не должен был знать, что я боюсь. Не его. Себя. — Я приеду, — сказала я. — Адрес. Он продиктовал. Я запомнила с первого раза, хотя могла бы переспросить. Не переспросила. — Жду, — сказал он. И сбросил вызов. Я смотрела на телефон, и внутри всё кипело. Страх. Волнение. И что-то еще. Что-то, что я не могла назвать, но что толкало меня вперед, заставляло встать, одеться, выйти из дома. — Ты идешь, — сказала Мара. — Иду, — ответила я. Я надела черное платье — длинное, с длинными рукавами, закрывающее всё. Перчатку. Волосы распустила, чтобы скрыть шею. В зеркале — незнакомка. Бледная, напряженная, с горящими глазами. Я не узнавала себя. — Что ты делаешь? — спросила я свое отражение. — Ты идешь к нему. Ты хочешь этого. — Я хочу понять, — ответила я. — Понять, что он задумал. Зачем ему я. — Ты уже знаешь зачем. Ты просто боишься признать. Я не ответила. Взяла ключи, вышла. Дорога до его дома заняла час. Я ехала медленно, хотя знала, что он ждет. Мне нужно было время. Время подумать. Время понять, что я скажу. Что сделаю. Как буду смотреть в его серые глаза, которые видят слишком много. Дом Громова оказался большим. Черные ворота, высокий забор, камеры по периметру. Крепость. Я припарковалась у входа, вышла из машины. Дождь все еще моросил, мелкий, противный. Я подняла воротник пальто, подошла к воротам. Не успела нажать кнопку звонка — ворота открылись. Он ждал. Я прошла по дорожке. Внутри — тишина. Идеальный порядок. Ничего лишнего. Дорого, холодно, пусто. Как в музее. Я остановилась у порога, смотрела на дверь, за которой он ждал. Сердце колотилось. Мара молчала. Я сделала шаг. Второй. Дверь открылась. Он стоял в проходе. Домашняя одежда — черные брюки, простая рубашка с расстегнутым воротом. Волосы чуть влажные, как будто только из душа. Серые глаза смотрели на меня спокойно, но я видела — он тоже волнуется. Тоже не знает, что будет. — Заходи, — сказал он. Я вошла. Внутри было так же, как снаружи. Холодно. Пусто. Дорогая мебель, картины на стенах, идеальный порядок. Ничего личного. Ничего живого. — Ты здесь живешь? — спросила я. — Да, — он закрыл дверь. — Нравится? — Как в музее. Он усмехнулся. — Мама говорила то же самое. Я посмотрела на него. — И что ты сделал? — спросила я. — Ничего, — он пожал плечами. — Не умею делать по-другому. Я прошла в гостиную. Огромные окна, серый диван, черный рояль в углу. Я остановилась, смотрела на него. — Ты играешь? — спросила я. — Мама играла, — он подошел ближе. — Я не умею. — Зачем он здесь? — Чтобы помнить. Я повернулась к нему. Он стоял рядом, не прикасался, но я чувствовала его тепло. Его дыхание. Его желание быть ближе. — Зачем я здесь, Громов? — спросила я. — Зачем ты позвал меня? Он смотрел на меня. Долго. Я видела, как он подбирает слова. Как решается сказать то, что задумал. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Я принял решение. Я пойду к твоему отцу. Просить мира. И твоей руки. Я замерла. Знала, что это случится. Знала, что рано или поздно. Но услышать это от него — сейчас, здесь, в его доме, где пахнет только пустотой, — было неожиданно. — Зачем? — спросила я. — Зачем тебе я? Рычаг? Козырь? Способ заставить отца сдаться? Он шагнул ближе. Я не отступила. — Я хочу тебя, Маргарита, — сказал он. — Не рычаг. Не козырь. Тебя. Такую, какая ты есть. С длинными рукавами. С перчаткой. С татуировками, которые я видел в туалете ресторана. С ножом у моего горла. — Ты не знаешь, что я такое, — прошептала я. — Я знаю, что ты сильная. Что ты сломана. Что ты боишься. Что ты живешь в пустоте, как и я, — он смотрел мне в глаза. — Я хочу заполнить эту пустоту. Если ты позволишь. У меня перехватило дыхание. Он видел. Видел меня. Настоящую. Ту, которую я прятала годами. Ту, которую не показывала никому. — Ты не знаешь, что я делала, — сказала я. — Сколько крови на моих руках. — У меня тоже есть кровь, — он усмехнулся. — Мы квиты. — Ты не знаешь, что внутри меня. — Расскажешь, когда будешь готова. Я смотрела на него, и внутри, там, где жила пустота, кто-то плакал. От облегчения. От страха. От надежды. — Ты ненормальный, Громов, — прошептала я. — Я знаю, — он улыбнулся. — И это, кажется, не лечится. Я не сдержала улыбку. Получилась кривой, дрожащей. — Отец не согласится. — Согласится, — он сказал это спокойно, без хвастовства. — У него нет выбора. И он знает, что я не сделаю тебе больно. — Откуда он знает? — Потому что я скажу ему это. И потому что ты сама ему скажешь. Я посмотрела на него. Он был уверен. В себе. В своем решении. Во мне. — Ты всегда такой самоуверенный? — спросила я. — Только когда знаю, что прав, — он шагнул еще ближе. Теперь между нами было полшага. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. — А если я скажу нет? — спросила я. — Если я не хочу быть твоей? Он смотрел на меня. В глазах — спокойствие. И что-то еще. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Тогда я буду ждать, — сказал он. — Сколько понадобится. Я никуда не уйду, Маргарита. Я уже решил. — Ты не знаешь меня. — Я хочу узнать. Он поднял руку. Медленно, чтобы я могла отступить. Я не отступила. Его пальцы коснулись моего лица. Легко, почти невесомо. Провели по щеке, по скуле, остановились у губ. — Ты позволишь? — спросил он. Я не ответила. Не могла. Я смотрела в его серые глаза и чувствовала, как внутри, там, где жила пустота, что-то расцветает. Живое. Теплое. Опасное. Я не знала, что с этим делать. Не знала, как быть. Знала только одно: я не хочу, чтобы он убирал руку. Он наклонился. Поцеловал меня так, как будто я была хрупкой. Как будто боялся сломать. Я закрыла глаза. Чувствовала его губы, его дыхание, его руки, которые лежали на моей талии, не сжимая, не притягивая. Просто были там. Ждали. Я ответила на поцелуй. Он вздохнул. Прижал меня ближе. Я чувствовала, как его сердце колотится — так же сильно, как мое. Он тоже боялся. Тоже не знал, что будет. Это было странно. И правильно. Мы стояли в его пустой гостиной, целовались, как подростки, и не могли остановиться. Я не хотела останавливаться. Впервые за много лет я не хотела, чтобы что-то заканчивалось. Его руки скользнули с моей талии на бедра, сжали, притянули ближе. Я чувствовала его — твердого, напряженного, и это заставляло кровь бежать быстрее, разгоняя жар по всему телу. Я не знала, что со мной. Не узнавала себя. Но не хотела останавливаться. Громов резко подхватил меня за бедра и усадил на стол. Дерево было холодным даже сквозь ткань платья, но я не чувствовала холода. Он устроился между моих ног, и я чувствовала его каменный стояк, прижимающийся ко мне через ткань. Тяжелый, твердый, горячий. Я втянула воздух, пальцы сами вцепились в его рубашку. — Что же ты со мной делаешь, Рита? — выдохнул он мне в губы. Я не ответила. Не могла. Его голос, низкий, хриплый, с надрывом, заставил меня забыть все слова. Он снова поцеловал меня — глубже, настойчивее, его язык скользнул мне в рот, и я ответила, позволила, захотела. Его руки скользнули под мое платье. Я напряглась. — Не бойся, — прошептал он мне в губы. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Я смотрела в его серые глаза. В них было… желание, да, но еще и нежность. И терпение. Столько терпения. — Хорошо, — прошептала я. Его губы накрыли мои снова. Медленнее, мягче, но от этого не легче. Он целовал меня так, будто хотел запомнить каждую секунду, каждый вздох, каждое движение моих губ. Его руки гладили мои бедра через ткань платья, не поднимаясь выше, не настаивая. Просто были там. Согревали. Я запустила пальцы в его волосы. Мягкие, чуть влажные. Он выдохнул мне в губы, когда я коснулась его затылка, и это дыхание было горячим, сбивчивым. — Ты сводишь меня с ума, — сказал он. Голос сел, стал ниже, хриплее. — Ты знаешь? — Знаю, — ответила я и улыбнулась. Он смотрел на мою улыбку секунду, две, а потом его губы снова нашли мои. Поцелуй стал глубже. Его руки скользнули выше, к талии, к спине, пальцы нащупали замок платья. — Можно? — спросил он, отрываясь от моих губ. Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Мара внутри молчала, наблюдала. Я знала, что она хочет. Хочет, чтобы я позволила. Чтобы он увидел. Чтобы решилось. Но я не была готова. Не сейчас. — Нет, — сказала я. Тихо, но твердо. Он замер. Убрал руки от замка. Посмотрел на меня. — Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Он не спросил почему. Не давил. Просто принял. И это было страшнее, чем если бы он настаивал. Потому что я чувствовала: он правда ждет. Сколько нужно. Не торопит. Не требует. Я провела пальцами по его щеке. Колючая щетина царапала кожу. Он перехватил мою руку, поцеловал пальцы — каждый, медленно, с каким-то благоговением. — Ты даже не знаешь, что я прячу, — прошептала я. — Я знаю, что ты мне нравишься, — ответил он. — Этого достаточно. Он снова поцеловал меня, и я почувствовала, как его руки сжимают мои бедра, притягивают ближе к краю стола. Он стоял между моих ног, и я чувствовала его — твердого, горячего, прижимающегося ко мне через ткань. Я выдохнула, непроизвольно подалась вперед. Мое тело двигалось само, без разрешения, без контроля. — Черт, Рита, — выдохнул он мне в шею. — Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь? Я чувствовала. Его дыхание сбивалось, мышцы напрягались, пальцы впивались в мои бедра. Он хотел меня. Хотел так, что это передавалось мне, заставляло кровь бежать быстрее, а тело — плавиться изнутри. Его губы нашли мою шею. Я запрокинула голову, позволяя. Он целовал кожу у воротника, там, где начинались татуировки, там, где скрывалось то, что я никому не показывала. Я напряглась, но он не пытался спустить ткань. Просто целовал поверх, медленно, горячо, доводя до исступления. — Можно? — спросил он снова, касаясь пальцами края воротника. — Нет, — выдохнула я. Он убрал руку. Продолжил целовать шею, ключицы, то место, где бился пульс. Его дыхание было горячим, губы — влажными. Я чувствовала каждый миллиметр, каждый вдох. Мои пальцы вцепились в его плечи, ногти впивались в ткань рубашки. — Ты дрожишь, — сказал он. — Знаю, — ответила я. Он поднял голову, посмотрел мне в глаза. В его взгляде было что-то животное, темное, но он держал себя в руках. Я видела, как это трудно. Как сжимаются его челюсти, как напряжены мышцы. — Я хочу тебя, — сказал он. — Но я не буду делать ничего, что ты не захочешь. — Я знаю, — повторила я. Он снова поцеловал меня. Глубоко, жадно, так, что у меня перехватило дыхание. Его руки скользнули по моим бедрам, притягивая меня ближе, и я почувствовала его — твердый, напряженный, прижимающийся ко мне через ткань. Я выдохнула, и это вышло похожим на стон. Он замер. Посмотрел на меня. — Что ты чувствуешь? — спросил он. — Не знаю, — честно ответила я. Он кивнул, как будто понял. И начал двигаться. Медленно. Плавно. Его бедра прижимались ко мне, терлись о мое тело через ткань платья, через мои трусики, через его брюки. Я чувствовала каждый толчок, каждое движение. Он был твердым, горячим, и я чувствовала, как внутри меня разгорается что-то, чему я не могла дать имя. — Рита, — выдохнул он мне в шею. Я закрыла глаза. Откинула голову назад. Его руки сжимали мои бедра, направляя движения, синхронизируя нас. Медленно. Ритмично. Каждый толчок отдавался во мне дрожью, заставлял тело выгибаться навстречу. — Смотри на меня, — сказал он. Я открыла глаза. Его лицо было близко — серые глаза, расширенные зрачки, влажные губы. Он смотрел на меня так, будто я была единственным, что существует в этом мире. — Я хочу видеть тебя, — сказал он. — Когда ты… Он не договорил. Его дыхание сбилось, движения стали резче, быстрее. Я чувствовала, как он напряжен, как близок к пределу. Но он не ускорялся, не позволял себе сорваться. Ждал меня. — Иди ко мне, — прошептала я и запустила пальцы в его волосы. Он замер. Посмотрел в глаза. — Что? — Я хочу, — сказала я. — Я хочу чувствовать. Он выдохнул, и это было похоже на стон. Прижался лбом к моему лбу, закрыл глаза. Его дыхание смешивалось с моим, горячее, сбивчивое. — Ты убьешь меня, Рита, — прошептал он. — Не убью, — ответила я. Он начал двигаться. Быстрее, глубже. Его бедра прижимались ко мне, терлись, давили через ткань. Я чувствовала каждое движение, каждую вибрацию. Внутри меня нарастало что-то огромное, горячее, что я не могла сдержать. — Громов, — выдохнула я. — Зови меня по имени, — сказал он. — Пожалуйста. — Саша, — простонала я. Он застонал. Глухо, сдержанно, но я слышала, как это его рвет. Его руки вцепились в мои бедра, движения стали жестче, быстрее. Я чувствовала, как он трется о меня, как давит туда, где я горела. — Я сейчас, — выдохнул он. — Рита, я… — Да, — ответила я. — Иди ко мне, Саша. Его дыхание сбилось, тело напряглось, и я почувствовала, как он кончает. Сквозь ткань брюк, прижимаясь ко мне, сжимая мои бедра так, что на коже останутся синяки. Я смотрела на его лицо — расслабленное, открытое, без масок. И в этот момент, глядя на него, я тоже сломалась. Волна накрыла меня, выгнула дугой, вырвала из горла хриплый стон. Я чувствовала, как тело содрогается, как пустота внутри заполняется чем-то горячим, живым. Я сжимала его плечи, впивалась ногтями, не могла остановиться. Не хотела. Он держал меня. Прижимал к себе, не отпускал. Его лоб уткнулся мне в плечо, дыхание было тяжелым, прерывистым. — Твою мать, — выдохнул он. — Что ты со мной делаешь? Я не ответила. Я сидела на его столе, в его пустом доме, с мокрыми трусиками и дрожащими коленями, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Навсегда. Он поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах — желание и удовлетворение. — Рита, — сказал он. — Что? — Ты останешься? — он провел пальцами по моей щеке, убрал выбившуюся прядь. — Не сегодня. Я не об этом. Вообще. Ты останешься со мной? Я смотрела в его серые глаза. Видела в них страх — настоящий, живой страх, что я скажу нет. И от этого страха у меня сжалось сердце. — Останусь, — сказала я. — Если ты не испугаешься. — Чего? — Всего, — я подняла левую руку, скрытую перчаткой — Меня. Такой, какая я есть. Он взял мою руку. Стальную, холодную, поднес к губам. Поцеловал. Нежно, как целуют живую. — Я не боюсь, — сказал он. — Я ждал тебя слишком долго, чтобы бояться. Я не знала, что ответить. Просто смотрела на него, на его губы, которые касались моего протеза, и чувствовала, как внутри, там, где была пустота, расцветает что-то новое. Живое. Настоящее. — Саша, — прошептала я. Он поднял глаза. — Что? — Ничего, — я улыбнулась. — Просто хотела сказать. Он улыбнулся в ответ. Поцеловал меня в губы. Легко, почти невесомо. — Пойдем, — сказал он. — Я отвезу тебя домой. — Я на машине. — Тогда я провожу. Он помог мне слезть со стола. Ноги дрожали, и он это чувствовал, поддерживал за талию, не отпускал. Я смотрела на его руки — сильные, уверенные, которые держали меня так, будто я была хрупкой. И не знала, плакать мне или смеяться. Мы вышли на улицу. Дождь закончился, небо очистилось, где-то далеко виднелись звезды. — Я не знаю когда, но я приду к твоему отцу, — сказал он. — Знаю. — Ты будешь моей, Рита. Я посмотрела на него. Серые глаза, темные волосы, спокойная уверенность. Он не спрашивал. Утверждал. И я не спорила. — Буду, — сказала я. Он улыбнулся. Поцеловал меня в лоб. Открыл дверцу машины, подождал, пока я сяду. — Езжай осторожно. — Хорошо. Я завела двигатель. Он стоял у ворот, смотрел мне вслед. Я уехала. Но знала — вернусь. Не потому, что он заставит. Потому что сама захочу. — Ты влюбилась, — сказала Мара. — Знаю, — ответила я. И улыбнулась. Просто — от счастья.