Маргарита

Утро началось со стука в дверь. Я открыла глаза, и первую секунду не понимала, где нахожусь. Потом увидела серый потолок своей дешёвой квартиры, услышала, как за окном чирикают воробьи, и почувствовала странное, давно забытое ощущение — умиротворение. Внутри было тихо. Мара спала глубоким, спокойным сном, как сытый зверь. Я даже не слышала её привычного ворчания на задворках сознания. Стук повторился. Настойчивее. Я накинула халат, прошлёпала босиком к двери. Посмотрела в глазок — никого. Только смутное движение внизу, у подъезда. Я открыла дверь и замерла. На пороге стояла огромная корзина цветов. Белые розы. Много. Сотни. Они лежали в плетёной корзине, перевязанной чёрной лентой, и пахли так, что у меня закружилась голова. Рядом с корзиной — маленькая карточка из плотной бумаги. Я взяла её дрожащими пальцами. «Доброе утро, Маргарита. Вчера ты была прекрасна. Саша.» Я стояла в дверях, сжимая карточку, и чувствовала, как щёки заливаются румянцем. Как дура. Как девчонка, которой никто никогда не дарил цветов. — Кто там? — сонно спросила Мара. — Цветы, — ответила я. — От него. Она помолчала. Потом усмехнулась: — Громов умеет удивить. Я занесла корзину в квартиру. Поставила на стол. Комната наполнилась запахом — свежим, живым, пьянящим. Я стояла посреди этого великолепия, смотрела на цветы и улыбалась. Сама не замечая. Потом взяла телефон. Набрала его номер. Он ответил после первого гудка. — Спасибо, — сказала я. — За цветы. — Ты их получила? — в его голосе я услышала улыбку. — Получила. — И как? — Красиво, — я провела пальцем по лепестку. — Слишком много. — Для тебя — никогда. Я хотела ответить что-то колкое, но не успела. В дверь снова постучали. На этот раз — требовательно, тяжело. Три коротких, два длинных. Свой стук. Отец. Моё сердце ухнуло вниз. — Мне нужно идти, — сказала я в трубку. — Что случилось? — Ничего. Позже. Я сбросила вызов и пошла открывать. Отец стоял на пороге. В своём чёрном пальто, с непокрытой головой, под которой седые волосы растрепал ветер. Лицо каменное, глаза горят, кулаки сжаты так, что побелели костяшки. За его спиной — двое телохранителей. Они остались на лестничной клетке, но я знала: если отец щёлкнет пальцами, они войдут. — Здравствуй, папа, — сказала я. Он не ответил. Перешагнул порог, прошёл на кухню. Я шла за ним. Он замер у стола. Увидел корзину белых роз. Увидел карточку. Протянул руку, взял её, прочитал. Лицо стало ещё жёстче. — «Саша», — прочитал он вслух. — Значит, уже на «ты». — Папа… — Я запретил тебе с ним видеться, — сказал он. Голос тихий, но в нём звенела сталь. — Я сказал: не смей. А ты? — А я не послушалась, — ответила я. Он ударил ладонью по столу. Цветы подскочили, несколько лепестков упало на пол. — Ты была у него дома, — сказал он. — Вчера. Я знаю всё. Каждую минуту. — Я и не собиралась врать, — сказала я. — Была. — Зачем? — Он позвал. Поговорить. — О чём? — отец шагнул ко мне. — О чём можно говорить с этим… с ним? — О мире, — я смотрела ему в глаза. — Он сказал, что хочет прийти к тебе. Просить мира. И моей руки. Отец замер. А потом его лицо исказилось такой ненавистью, что мне стало страшно. — Просить твоей руки? — переспросил он. Голос сел, стал хриплым. — Этот щенок? Этот убийца? Он хочет просить твоей руки? — Он сказал, что у тебя не будет выбора. Отец усмехнулся. Страшной, ледяной усмешкой. — У меня всегда есть выбор, Рита. И мой выбор — не отдавать тебя врагу. Никогда. Ни под каким предлогом. Даже если он приползёт на коленях. — Он не враг, — сказала я тихо. — Он враг! — голос отца сорвался, но он быстро взял себя в руки. — Он Громов. И я не допущу этого. Слышишь? Никогда. — Ты не можешь запретить мне встречаться с ним. — Могу! — он шагнул ко мне, взял за плечи, сжал. — Я — твой отец. И я говорю: ты не будешь с ним. Даже если мне придётся запереть тебя в доме. Даже если мне придётся убить его самому. — Ты не убьёшь его, — сказала я. — Почему это? — Потому что тогда я никогда тебя не прощу, — я смотрела ему в глаза. — Никогда, папа. Ты потеряешь меня. Навсегда. Отец побледнел. Его руки дрожали на моих плечах, но он не отпускал. — Он не достоин тебя, — сказал он глухо. — А кто достоин? — я усмехнулась. — Тот, кого ты выберешь? Тот, кто не спросит, почему я ношу длинные рукава? Отец молчал. — Я не буду твоей куклой, папа, — сказала я. — Ни твоей. Ни его. Я буду сама решать, с кем мне быть. — Даже если это разрушит нашу семью? — Наша семья уже разрушена, — сказала я тихо. — С того дня, как я потеряла руку. С того дня, как внутри меня поселилась Мара. Мы просто делаем вид, что всё в порядке. Отец отпустил меня. Отступил на шаг. Посмотрел на цветы, которые прислал Громов. — Я не приму его, — сказал он. — Никогда. Даже если ты будешь умолять. Он — враг. И останется врагом. — Это твоё право, — ответила я. — Но и у меня есть право. Я буду встречаться с ним. Я буду видеть его. И ты ничего не сможешь с этим сделать, потому что если ты тронешь его — я уйду. Навсегда. Отец смотрел на меня долго. — Ты стала сильной, — сказал он наконец. — Слишком сильной. — Ты сам меня такой сделал, — ответила я. Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился. Не оборачиваясь, бросил: — Цветы выброси. — Нет, — сказала я. Он обернулся. — Что? — Я сказала — нет, — я скрестила руки на груди. — Цветы останутся. Они мои. Отец сжал челюсть. — Ты пожалеешь об этом, Рита. — Может быть, — ответила я. — Но это будет моё сожаление. Не твоё. Он вышел. Хлопнул дверью. Я слышала его шаги по лестнице — тяжёлые, быстрые, злые. Потом хлопнула входная дверь подъезда. Потом тишина. Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Внутри Мара вздохнула. — Жёстко, — сказала она. — Он не примет его никогда, — ответила я. — Знаю. — Что мне делать? Мара помолчала. — Решать тебе, — сказала она. — Но ты уже решила. Ты выбрала его. Я открыла глаза. Посмотрела на цветы. Белые розы, которые пахли Громовым. На лепестки, упавшие на пол. Я подошла к столу. Подняла один лепесток, поднесла к носу. Запах был сладким, свежим, живым. — Он приедет? — спросила Мара. — Не знаю, — ответила я. — Но я не поеду к нему. Не сегодня. — Почему? — Потому что если я поеду сейчас — это будет побег. А я не хочу бежать. Я хочу, чтобы он сам пришёл. К отцу. Как обещал. — А если не придёт? — Придёт, — я посмотрела в окно на серое утреннее небо. — Он сказал, что не отступит. — Ты ему веришь? — Верю, — сказала я. И это было странно. Я, которая не верила никому одиннадцать лет, вдруг верила ему. Просто так. Без доказательств. Без гарантий. — Ты влипла, — сказала Мара. — Знаю, — ответила я. Я села на подоконник, обхватила колени руками. Смотрела на город, который просыпался за окном. На серые дома, на мокрый асфальт, на редких прохожих. Отец не примет его никогда. Я знала так же твёрдо, как-то, что меня зовут Маргарита. И что под левой перчаткой — сталь. Но я также знала, что Громов не отступит. Он сказал: «Я получу тебя. Даже если для этого мне придётся пройти через твоего отца». И я верила, что он попытается. А там — посмотрим. Я взяла телефон. Посмотрела на его номер. — Ты счастлива? — спросила Мара. — Кажется, да, — ответила я. И впервые за одиннадцать лет это было правдой. Вечер наступил незаметно. Я просидела на подоконнике почти до темноты. Смотрела, как серое небо становится фиолетовым, потом чёрным. Как зажигаются фонари. Как люди спешат по домам — в тепло, к семьям, к нормальной жизни, которой у меня никогда не было. Белые розы всё ещё стояли на столе. Несколько раз за день звонил Громов. Я не брала трубку. Не потому, что не хотела говорить. Просто не знала, что скажу. После утреннего разговора с отцом внутри всё кипело. Злость. Обида. Страх. И странное, почти болезненное тепло, которое появлялось всякий раз, когда я думала о нём. — Ты не ответила ему ни разу, — сказала Мара. — Знаю. — Он волнуется. — Пусть волнуется, — ответила я. — Ему полезно. Мара усмехнулась, но спорить не стала. К восьми часам вечера я всё же решила, что схожу в душ, выпью чай и лягу спать. Раньше, чем обычно. Без наркоты. Впервые за много лет я не боялась ночи. Не боялась снов. Не боялась тишины. Я уже сняла халат, когда в дверь постучали. Тихо. Неуверенно. Я замерла, прислушиваясь. Мара внутри насторожилась. — Кто бы это ни был, — сказала она, — не открывай. — У меня нож в кармане халата, — ответила я. — Я всегда готова. Я накинула халат, завязала пояс. Подошла к двери, посмотрела в глазок. На лестничной клетке стояла женщина. Лет сорока, в простом пальто и дешёвых сапогах. Лицо бледное, опухшее от слёз. Глаза красные, испуганные. В руках она сжимала потрёпанную сумку. Одна. Ни охраны. Ни мужиков с пистолетами. Ничего. — Кто это? — спросила Мара. — Не знаю, — ответила я. Женщина подняла руку, чтобы постучать снова, но замерла. Она явно боялась. Или не решалась. Я смотрела на неё и чувствовала — она не опасна. Она напугана. По-настоящему, по-человечески напугана. Я открыла дверь. Женщина вздрогнула, отступила на шаг. Посмотрела на меня расширенными глазами. — Маргарита Соболева? — спросила она. Голос дрожал. — Кто спрашивает? — ответила я, не подтверждая и не отрицая. — Меня зовут Вера, — женщина сглотнула. — Вера Павловна. Мне… мне сказали, что вы можете помочь. — Кто сказал? Она замялась. Посмотрела по сторонам — на обшарпанные стены подъезда, на старую лампочку под потолком, на дверь напротив, за которой кто-то громко включил телевизор. — Ваш отец, — сказала она тихо. — Андрей Андреевич. Я замерла. Отец. Конечно. Кто же ещё. — Заходите, — сказала я, отступая в квартиру. Вера Павловна переступила порог, огляделась. Увидела белые розы на столе, и её лицо на секунду стало удивлённым, но она ничего не сказала. Просто стояла посреди кухни, сжимая свою сумку, и молчала. — Садитесь, — я кивнула на стул. — Чай? Кофе? — Нет, спасибо, — она опустилась на край стула, как будто боялась испачкать его собой. — Я не отниму много времени. Просто… я не знаю, куда ещё идти. Я села напротив. Смотрела на неё. На её дрожащие руки, на красные глаза, на то, как она кусает губы, чтобы не разреветься. — Что случилось? — спросила я. Вера Павловна выдохнула. Глубоко, прерывисто. — Моя дочь пропала, — сказала она. — Лера. Ей четырнадцать лет. У меня внутри всё оборвалось. Четырнадцать лет. Почти столько же было мне. Когда меня украли. Когда меня привязали к кровати. Когда отрезали руку. — Когда? — спросила я. Голос был ровным, спокойным, но Мара внутри уже проснулась окончательно. Она чувствовала запах чужой беды. — Три дня назад, — Вера Павловна достала из сумки телефон, дрожащими пальцами открыла фотографию, протянула мне. — Вот она. Лера. Светленькая, худенькая. Ходила в музыкальную школу, играла на скрипке. Добрая, тихая девочка. Никогда не убегала из дома. Никогда не спорила. А потом… — голос у неё сорвался. — Потом пошла в школу и не вернулась. Я смотрела на фото. Девочка с косичками, в школьной форме, с большими серыми глазами и робкой улыбкой. Такая юная. Такая живая. — Полиция? — спросила я. — Была, — Вера Павловна вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Заявление приняли. Но сказали, что искать будут, а надежды мало. Девочек каждый год пропадает сотни. Говорят, что если в первые сутки не нашли — то… Она не договорила. Не нужно было. — Почему вы пришли ко мне? — спросила я. — Почему не к отцу напрямую? — Я была у него, — сказала она. — Сегодня утром. Он сказал, что сам не занимается такими делами, но дал ваш адрес. Сказал, что вы… умеете находить. Что вы сильная. Что если кто и сможет помочь — то вы. Я сжала челюсть. Отец отправил её ко мне. Не потому, что хотел помочь. А потому, что хотел меня занять. Отвлечь от Громова. Напомнить, кто я на самом деле. Не девушка, которая получает цветы и пьёт чай с пирогом. А Кукла. Киллер. Та, кто умеет находить и наказывать. — Он манипулирует тобой, — сказала Мара. — Знаю, — мысленно ответила я. — Но девочке всё равно нужна помощь. Я посмотрела на Веру Павловну. На её слёзы. На её надежду, которую она боялась показать, но не могла скрыть. — У вас есть какие-нибудь зацепки? — спросила я. — Где она могла быть в последний раз? С кем общалась? Есть ли у неё телефон, соцсети? — Телефон отключён, — Вера Павловна достала из сумки блокнот, протянула мне. — Я всё записала. Где её видели в последний раз. Кого она знала. Мои контакты. Я думала… я надеялась, что это может пригодиться. Я взяла блокнот и, не открывая, положила рядом с собой. — Я не обещаю, — сказала я. — Я не волшебник. И не полиция. Но я посмотрю. Вера Павловна снова заплакала. Тихо, не всхлипывая, просто слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам. Я… я не знаю, сколько это будет стоить, но я… — Бесплатно, — перебила я. Она удивлённо подняла глаза. — Что? — Бесплатно, — повторила я. — Я не беру денег за детей. Женщина смотрела на меня долго. Потом медленно кивнула. — Вы… вы очень похожи на то, что о вас говорят, — сказала она тихо. — И совсем не похожи. — Что обо мне говорят? — Разное, — она отвела взгляд. — Говорят, что вы опасны. Что вас боятся. Но ещё говорят, что вы никогда не трогали детей. И не брали заказы на семьи. Я усмехнулась. — Это правда, — сказала я. — Есть вещи, которые я не переступаю. Вера Павловна встала. Поправила пальто, взяла сумку. — Я буду ждать, — сказала она. — Если что-то узнаете — позвоните. Вот мой номер. Любой час. Я всегда отвечу. Она протянула руку. Я пожала её. Её ладонь была холодной, дрожащей, с обкусанными ногтями. Рука матери, которая боится за своего ребёнка. — Я позвоню, — сказала я. — Даже если ничего не найду. Она кивнула. Вышла в подъезд. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. — Четырнадцать лет, — сказала Мара. — Знаю, — ответила я. — Как тебе тогда. — Знаю. Я прошла на кухню, села за стол. Взяла блокнот, который оставила Вера Павловна. Открыла. Мелкий, аккуратный почерк. Фотография девочки — распечатка, вклеенная между страницами. Лера. Светлые волосы, серые глаза, косички. Я смотрела на неё, и перед глазами вставало моё собственное прошлое. Тот же возраст. Та же беззаботная улыбка. И день, когда всё кончилось. — Ты будешь искать? — спросила Мара. — Да, — ответила я. — Как? — Позвоню Гене. Узнаю, нет ли в клубе слухов о пропавших девочках. Потом поеду в то место, где её видели в последний раз. Потом… посмотрим. — А Громов? Я замерла. — Что Громов? — Ты не брала трубку весь день. Он будет волноваться. Искать. Приедет. — Пусть приезжает, — сказала я. — У меня сейчас нет времени на его нежности. Нужно найти ребёнка. Мара усмехнулась. — Ты злая, когда у тебя есть цель. — Я всегда злая, — ответила я. — Просто иногда это скрываю. Я взяла телефон. Набрала номер Гены, распорядителя в клубе. — Гена, — сказала я, когда он ответил. — У тебя есть информация о пропавших девочках? Четырнадцать лет, светленькая, из музыкальной школы. — Кукла? — удивился он. — Ты теперь в розыск подалась? — Отвечай на вопрос. Гена помолчал. — Есть кое-что, — сказал он. — На прошлой неделе двое мелких приносили товар, хвастались, что нашли новый источник дохода. Я не придал значения. Но если ты спрашиваешь… — Что за источник? — Не знаю. Но могу узнать. — Узнай, — сказала я. — Завтра утром. И скинь адрес, где её видели в последний раз. — Сделаю, — Гена помолчал. — Кукла, будь осторожна. Если это тот, о ком я думаю, они не любят, когда лезут в их дела. — Я тоже не люблю, когда трогают детей, — ответила я и сбросила вызов. Я положила телефон на стол. Посмотрела на белые розы. На лепестки, которые упали на пол утром и которые я не убрала. — Отец отправил её ко мне, чтобы напомнить, кто я, — сказала я. — Он думает, что я забуду о Громове. Загружусь работой. Стану прежней. — А ты станешь? — Нет, — я покачала головой. — Но девочке это не важно. Ей нужна помощь. А остальное — потом. Я встала, подошла к окну. Внизу горели фонари, мимо проехала машина, кто-то громко разговаривал по телефону, проходя мимо подъезда. — Четырнадцать лет, — повторила я. — Светленькая. Ходила в музыкальную школу. — Ты найдёшь её, — сказала Мара. — Ты умеешь находить. — Найду, — ответила я. — И тех, кто её забрал, тоже найду. Внутри поднялось что-то холодное, знакомое. Мара довольно потянулась. — Наконец-то, — сказала она. — А то я уже думала, ты совсем раскисла от роз и пирогов. — Я не раскисла, — ответила я. — Просто… выбирала время. — А теперь время пришло? — Похоже, что да. Я взяла блокнот, ещё раз посмотрела на фото девочки. Лера. Четырнадцать лет. Светлые волосы. Скрипка. — Я найду тебя, — сказала я вслух. — Обещаю. Телефон завибрировал. Громов. Я посмотрела на экран, но не ответила. Сбросила вызов и написала сообщение: «Не сейчас. Потом объясню.» Ответ пришёл через минуту: «Что случилось?» «Дело.» Пауза. Длинная. Потом: «Нужна помощь?» «Нет. Сама.» «Позвони, когда закончишь. Буду ждать.» Я убрала телефон. Не ответила. Не могла. Слова застряли в горле. — Он ждёт, — сказала Мара. — Я знаю. — Ты вернёшься к нему? — Когда найду девочку, — ответила я. — Тогда и вернусь. Я села за стол, открыла блокнот. Начала читать. Вникать. Запоминать. Впереди была ночь. И работа. А белые розы всё так же пахли надеждой. Даже когда рядом была чужая боль Поиски заняли меньше суток. Я не спала. Сидела в своей квартире, разложив на столе фотографию Леры, распечатки с камер наблюдения, показания свидетелей — всё, что удалось собрать через отцовских людей за несколько часов. Карта города, на которой я отмечала точки. Список адресов, где могли держать девочку. Мара внутри не мешала. Она ждала. — Ты знаешь, кто это, — сказала она, когда я в который раз перечитала показания одноклассницы Лера. Девочка видела, как Лера садится в чёрную машину. Номер не запомнила. Марку — нет. Только цвет. И мужчину за рулём. — Знаю, — ответила я. — Это не первый раз. Такая машина всплывала в трёх похожих случаях за последний год. Все девочки — от двенадцати до пятнадцати. Все из неблагополучных семей или, как Лера, из неполных. Те, кого не будут искать. Или будут, но не очень усердно. — Думаешь, это сеть? — Думаю, это один и тот же человек, — я провела пальцем по карте. — Все исчезновения — в одном районе. Все — по вторникам. Все — после школы. Мара молчала. Но я чувствовала её напряжение. Она тоже всё поняла. Я встала, надела чёрную куртку, собрала волосы в хвост. Проверила нож — на месте. Проверила левую руку — перчатка сидит плотно, сталь надёжно. Надела маску. — Выхожу, — сказала я. — Возвращайся с ней, — ответила Мара. Я вышла в ночь. Машину я оставила за два квартала от нужного дома. Дальше — пешком. Тени, подворотни, старые гаражи. Место было глухим — заброшенный микрорайон на окраине, где даже фонари не горели. Идеальное место для того, кто прячет то, что не должен показывать. Дом я вычислила по машине. Чёрный внедорожник, грязный, без номеров — стоял во дворе. Я обошла здание, нашла чёрный ход, проникла через подвал. Старые трубы, запах сырости и крысиного яда. Лестница наверх. На первом этаже — пусто. Заброшенная квартира с выбитыми стёклами. На втором — следы жизни. Окурки, пустые бутылки, дешёвая еда в пластиковых контейнерах. И запах. Тяжёлый, животный запах страха и пота. Мара внутри оскалилась. Я двинулась на запах. Дверь в дальнюю комнату была заперта на амбарный замок. Я сорвала его левой рукой — сталь не почувствовала сопротивления. Вошла. Комната была маленькой, без окон. Голая лампочка под потолком — тусклая, жёлтая. В углу — матрас, грязный, вонючий. На матрасе — она. Лера. Девочка сидела, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Всклоченные волосы, разорванная школьная форма, синяки на руках. На губе — запёкшаяся кровь. Она не плакала. Глаза были сухими, пустыми. Я знала этот взгляд. — Лера, — сказала я тихо. Она вздрогнула. Повернула голову. Посмотрела на меня — на маску, на чёрную одежду, на стальную руку. Испугалась. Сжалась ещё сильнее, прижалась к стене. — Не бойся, — сказала я. — Я от мамы. Я заберу тебя отсюда. Девочка моргнула. Губы дрогнули. — Мама прислала? — голос хриплый, сорванный. — Прислала, — я протянула правую руку. — Пойдём. Она смотрела на мою руку долго. Потом медленно, недоверчиво, протянула свою — худую, дрожащую, с обкусанными ногтями. Я сжала её пальцы. — Ты не боишься меня? — спросила я. — Боюсь, — честно ответила она. — Но ты — сильнее. Я помогла ей встать. Ноги не слушались — она провела здесь так долго, без еды, без воды. Я подхватила её под руку, повела к выходу. И тут я услышала шаги. Тяжёлые. Пьяные. Снизу, с первого этажа. — Быстро, — прошептала я, толкая девочку к чёрному ходу. — Беги. Машина за домами, чёрный внедорожник. Ключи в замке зажигания. Жди меня там. — А вы? — глаза Лера расширились. — Я скоро, — сказала я. — Беги. Она побежала. Хромая, падая, цепляясь за стены — но побежала. Я смотрела ей вслед, пока дверь за ней не закрылась. И повернулась к лестнице. Шаги приближались. Я спряталась за косяком, выключила свет в комнате. Ждала. Он поднялся на второй этаж. Тяжело дыша, что-то бормоча себе под нос. Я не видела лица — только силуэт. Крупный, грузный. Тот самый. С машины. Он вошёл в комнату. Нащупал выключатель. Лампочка мигнула, зажглась. Он увидел пустой матрас. — Чего? — сказал он вслух. — Куда… Он не договорил. Я вышла из тени. — Ищешь? — спросила я тихо. Он обернулся. Увидел меня — маску, стальную руку, нож в правой. Глаза расширились. Рот открылся, чтобы закричать. Я не дала. Моя левая рука — стальная — сомкнулась на его горле раньше, чем он успел издать звук. Я толкнула его к стене, прижала. Он забился, зацарапал ногтями по металлу, пытаясь оторвать, освободиться. Бесполезно. — Две девочки, — сказала я, глядя ему в глаза. — Две за последний год. Одну нашли в карьере. Вторую — в реке. Ты знаешь, о ком я. Он захрипел, замотал головой. Я видела страх в его глазах. И ложь. — Две, — поправилась я. — Две девочки. Ты убил двоих. Лера должна была стать третьей. Я достала нож. Правой рукой, медленно, вырезала на его груди цифры статей. 131. 105. 132. 134. Насилие. Убийство. Изнасилование. Развратные действия с несовершеннолетними. — Ты ответишь за каждую, — сказала я. Он пытался что-то сказать, но стальная рука сжимала горло, не давая ни звука. Глаза наливались кровью, лицо синело. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается Мара. Она хотела крови. Она хотела боли. Она хотела, чтобы он мучился так же, как те девочки. — Не спеши, — сказала я ей мысленно. — Он заслужил, — ответила она. — Он получит, — пообещала я. Я разжала руку. Он рухнул на пол, хватая ртом воздух, кашляя, задыхаясь. Попытался встать — я ударила его ногой в грудь, опрокинула на спину. — Не торопись, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты понял, за что умираешь. Он смотрел на меня. В его глазах — страх, ненависть, непонимание. Он не знал, кто я. Он не знал, почему я здесь. Он знал только, что это конец. — Ты убьёшь меня? — прохрипел он. — Убью, — ответила я. — Но не быстро. Я наклонилась. Маркер в правой руке. Я написала у него на лбу. Букву «К». — Пусть тебя опознают по метке, — сказала я. — Пусть все знают, кто ты. И что ты получил по заслугам. Я выпрямилась. — Не надо! — заверещал он, пытаясь отползти. — Не надо, я заплачу! Деньги есть! Много денег! Отпусти! — Девочки тоже просили? — спросила я тихо. — Те, которых ты убил? Они просили? Ты их отпустил? Он замолчал. Я ударила ножом. Сначала — в плечо, чтобы обездвижить. Он заорал — я зажала ему рот рукой, стальной, холодной. Никто не услышит. Никто не придёт. — Ты два дня мучил ребёнка, — сказала я, вынимая нож. — Я буду мучить тебя две минуты. Считай, что тебе повезло. Он плакал. Взрослый мужик, здоровенный, страшный — плакал, как ребёнок, и просил пощады. Я не слушала. Удар. Второй. Третий. Я считала удары. Один — за каждую девочку. Два — за двух убитых. Третий — за Леру, которую он не успел. Он был ещё жив, когда я закончила. Смотрел на меня залитыми кровью глазами, хрипел, пытался что-то сказать. Я приставила нож к его горлу. — Передавай привет своим жертвам, — сказала я. И полоснула. Всё кончилось быстро. Кровь хлынула на пол, на стены, на меня. Я стояла над телом и смотрела, как жизнь уходит из его глаз. Мара внутри довольно урчала. Сытая. Довольная. — Пора, — сказала я. Я вытерла нож о его одежду, спрятала в рукав. Посмотрела на комнату — пустые бутылки, грязный матрас, запах смерти. На его груди — цифры. На лбу — буква «К». Всё, как всегда. Я вышла через чёрный ход. Ночь встретила меня холодом и тишиной. Я сняла маску, сунула в карман. Я вытерла кровь с лица рукавом. Чёрный внедорожник стоял за домами. Я подошла, открыла дверь. Лера сидела на пассажирском сиденье, сжавшись в комок. Увидела меня — и не узнала. Потому что теперь на мне не было маски. — Это вы? — спросила она тихо. — Я, — ответила я, садясь за руль. — Едем к маме. Она смотрела на моё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, со следами чужой крови на щеке. И не боялась. Почему-то не боялась. — Вы его убили? — спросила она. — Да, — ответила я. — Он заслужил. Я посмотрела на неё. Четырнадцать лет. Взгляд — пустой, как у меня когда-то. Но в нём уже не было страха. Была только злость. Холодная, правильная злость. — Заслужил, — согласилась я. — Пристегнись. Я завела двигатель. Машина выехала на трассу. Лера смотрела в окно, молчала. Я не знала, что она думает. Не знала, что будет с ней дальше — с такой болью, с такой памятью. Но знала одно: она жива. А это главное. — Как тебя зовут? — спросила Лера вдруг. — Кукла, — ответила я. — Можешь называть меня Кукла. — Спасибо, Кукла, — она повернулась ко мне. — Спасибо, что пришла. Я сжала руль. Внутри, там, где жила Мара, кто-то плакал. Не от боли. От чего-то другого. — Не за что, — сказала я. — Просто живи. Хорошо? Очень тебя прошу. Живи. Она кивнула. Отвернулась к окну. Я везла её домой, к маме, которая ждала и не спала вторую ночь. — Серебряков, — сказала Мара внутри. — Что? — не поняла я. — Ты убила Серебрякова, — повторила она. — Это он. Курьер Громова. Тот самый. Я замерла. Переварила информацию. Курьер Громова. Человек, который работал на него. Который улыбался ему в лицо, а сам крал детей и убивал их. — Ты уверена? — спросила я. — Я проверила, пока ты его добивала, — ответила Мара. — Документы в кармане. Права на имя Серебрякова Сергея Ивановича. Работает на Громова второй год. Я молчала. Смотрела на дорогу, на огни встречных машин. — Громов не знает, — сказала я. — Не знает, — согласилась Мара. — Он не должен узнать, что это я. — Не должен, — повторила она. — Но если узнает — что тогда? Я не ответила. Я довезла Леру до дома. Её мать выбежала навстречу — растрёпанная, в ночной рубашке, с красными от слёз глазами. Она обнимала дочь, плакала, смеялась, целовала её лицо, руки, волосы. Лера стояла, как каменная, но потом — сломалась. Зарыдала, уткнувшись маме в плечо. Я стояла в стороне, смотрела на них и чувствовала, как внутри затихает Мара. Сытая. Успокоенная. — Спасибо вам, — женщина подняла на меня глаза. — Спасибо, что вернули мою девочку. — Не за что, — ответила я. — Берегите её. Я развернулась и ушла. Не оглядываясь. В машине я сняла перчатку с левой руки, посмотрела на сталь. Чёрный металл, медные вставки, гравировка терновника. Рука, которая убила Серебрякова. Курьера Громова. — Он придёт искать, — сказала Мара. — У него пропал человек. — Придёт, — согласилась я. — И что ты скажешь? — Ничего, — я надела перчатку. — Я не обязана ему отчитываться. — А если он узнает? — Не узнает. — Узнает, — Мара усмехнулась. — Он умный. Я завела двигатель. Машина поехала в ночь. — Тогда пусть узнаёт, — сказала я. — И пусть решает, что с этим делать. — А если он решит убить нас? Я посмотрела в зеркало заднего вида на своё отражение. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, следы чужой крови на щеке. И глаза — голубые, ледяные, пустые. — Пусть попробует, — ответила я. Мара замолчала. Но я чувствовала — она улыбается. Я ехала домой. В голове — девочка Лера, её мама, их слёзы. И Серебряков. — Ты сделала правильно, — сказала Мара. — Знаю, — ответила я. — Громов поймёт. — Если он человек — поймёт, — я сжала руль. — А если нет — значит, он такой же, как те, кого мы убиваем. Я въехала в город. Огни, машины, ночная жизнь. Где-то там, в своём кабинете, Громов сидел и думал о том, куда пропал его человек. Может, искал. Может, уже нашёл. Может, смотрел на цифры на его руке и пытался понять, что они значат. — Он поймёт, — повторила я. — Рано или поздно. — И что тогда? — Тогда мы поговорим, — я припарковалась у дома, выключила двигатель. — Как два взрослых человека. Которые убивают. Но каждый — за своё. Я вышла из машины, поднялась в квартиру, включила свет. Посмотрела на себя в зеркало. Я умыла лицо холодной водой, смотрела, как алая вода уходит в слив. — Серебрякова нашли, — сказала Мара. — Уже, наверное. — Наверное, — согласилась я. — Громов узнает про статью. Про цифры. — Узнает, — я выключила воду. — И поймёт, что его человек был мразью. — А если не поймёт? Я посмотрела на своё отражение. На бледное лицо, на мокрые волосы, на тёмные круги под глазами. На Мару, которая смотрела на меня изнутри. — Тогда я ему объясню, — сказала я. — Как умею. Мара усмехнулась. Я выключила свет и пошла спать. Потому что завтра был новый день. И новые дела. И, возможно, новый разговор с Громовым. О Серебрякове. О Кукле. О правде, которую он так хотел узнать. Я закрыла глаза. Перед сном я подумала о Лере. О её маме. О том, что сегодня одна девочка будет спать дома, в своей кровати, под одеялом, а не на грязном матрасе в заброшенном доме. — Мы сделали хорошее дело, — сказала Мара. — Мы сделали правильное дело, — поправила я. И заснула с чувством, что сегодня мир стал чуть чище. На одного убийцу меньше. На одну спасённой девочки больше.