Маргарита

Вечером Громов пришёл с цветами. Большой букет белых роз — таких свежих, что капли воды ещё блестели на лепестках. Я открыла дверь, и он молча протянул их мне. Без слов. Просто смотрел своими серыми глазами, в которых за это время появилось что-то новое. Что-то, от чего у меня каждый раз перехватывало дыхание. — Опять цветы? — спросила я, пряча улыбку. — Опять, — ответил Александр, входя без приглашения. — Ты же не выкидываешь. — Не выкидываю, — согласилась я. Я прошла на кухню, достала вазу. Белые розы заняли своё место на подоконнике — там, где раньше лежал тот самый конверт. — Ты сегодня красивая, — сказал он, стоя у меня за спиной. — Я каждый день красивая, — ответила я, не оборачиваясь. — Каждый день, — согласился он. Я почувствовала его руки на своей талии — осторожно, почти невесомо. Он не торопился. Никогда не торопился, когда дело касалось меня. Это было странно — Громов, который привык брать, требовал, приказывал, — со мной он был другим. Терпеливым. Мягким. Почти нежным. — Александр, — сказала я, чувствуя, как его дыхание касается моей шеи. — Что? Я не договорила. Он повернул меня к себе, взял за подбородок, поднял моё лицо. И поцеловал. Медленно. Глубоко. Так, что у меня подкосились ноги, а в голове всё поплыло. Его губы были горячими, мягкими, они двигались в такт моим, и я забыла, где мы, кто мы, что между нами когда-то была война. Я просто стояла, позволяя ему целовать меня, и чувствовала, как внутри разгорается что-то горячее, что я пыталась прятать. Мои руки висели вдоль тела — правая чуть дрожала, левая, скрытая под маской и длинным рукавом футболки, замерла. Он отстранился, посмотрел на меня. В его глазах горело желание. Нетерпение. Но он ждал. Всегда ждал, когда я буду готова. Хотя я никогда не была готова. И сейчас не была. Но он хотел. Я видела это. И почему-то не хотела останавливать. — Рита, — сказал он тихо. — Я хочу тебя. Я сглотнула. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит. Внутри поднимался страх — старый, глубокий, тот, который жил во мне с тринадцати лет. Боль. Унижение. Темнота, в которую я проваливалась, когда они делали со мной то, что делали. Но это был не он. Александр был не они. Он целовал меня так, будто я была чем-то ценным. Смотрел так, будто я была единственной. И я… я не знала, хочу ли я этого. Но я знала, что не хочу, чтобы он останавливался. Я посмотрела на свою левую руку. На длинный рукав футболки, под которым скрывалась маска — специальный чехол из плотной ткани, который я надевала поверх протеза, чтобы не пугать людей. — Я не сниму маску, — сказала я. — Не сегодня. Не сейчас. Я не готова… показывать. Он посмотрел на мою левую руку, потом снова мне в глаза. Ни тени удивления. Ни вопроса. — Не страшно, — сказал он. — Можно и в одежде. Я смотрела на него и не верила. Он не настаивал. Не требовал. Не пытался снять мою футболку, чтобы посмотреть, что там. Просто принял. Как будто это было самое обычное дело в мире. — Ты уверен? — спросила я. Голос дрожал. — Я никогда не был так уверен, — он взял меня за правую руку, поцеловал пальцы — каждый, с чёрными точками на суставах. — Я хочу тебя, Рита. Всю. Не только тело. Но если тело пока только в одежде — я согласен. Лишь бы ты была рядом. Я не знала, что ответить. Внутри всё горело, плавилось, переворачивалось. Мара молчала — она ушла вглубь, оставив меня одну. Или просто знала, что сейчас не её время. Александр повернул меня к себе спиной. Я оказалась напротив старого трюмо — большого зеркала в потёртой деревянной раме, которое досталось мне вместе с квартирой. Я видела нас обоих — его, высокого, широкоплечего, в чёрной рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами, и себя — бледную, растрёпанную, в длинной белой футболке, под которой скрывалась маска на левой руке, и коротких шортах, из которых торчали длинные бледные ноги. — Смотри на нас, — сказал он мне на ухо, и голос его был низким, хриплым. — Смотри, как я буду тебя трогать. Я подняла глаза на зеркало. На себя. На него. Мне было неловко. Стыдно. Я никогда не видела себя в таком контексте — с мужчиной, который хотел меня, который смотрел на меня с таким желанием. Мои щёки загорелись, я хотела отвернуться, но его голос остановил: — Не отводи взгляд. Я послушалась. Смотрела, как его руки легли мне на бёдра, сжали, притянули к нему. Чувствовала его возбуждение через ткань его брюк и свои шорты — твёрдое, горячее, нетерпеливое. Мне было страшно. Страшно, что будет больно. Страшно, что я не смогу. Страшно, что он увидит что-то не то в моих глазах. Он начал целовать мою шею. Медленно, не спеша, прокладывая дорожку от уха до плеча. Я запрокинула голову, закрыла глаза, но он тут же сказал: — Открой глаза. Смотри. Я послушалась. В зеркале было видно, как его губы скользят по моей коже, как его руки поднимаются выше, как пальцы нащупывают ткань футболки, стягивают её вверх, оголяя живот. Моя левая рука с маской осталась прикрытой — футболка задралась только с правой стороны. — Какая ты красивая, — прошептал он, и я заметила, как он смотрит на меня — на моё отражение, на моё тело, на каждый сантиметр открытой кожи. Его руки скользнули выше, к груди. Я замерла, чувствуя, как его пальцы находят мои соски через тонкую ткань футболки. Он не торопился — сначала просто гладил, кружил, дразнил. Я закусила губу, чтобы не застонать. Мои соски затвердели, я чувствовала каждое его прикосновение, каждое круговое движение пальцев. В зеркале было видно, как я выгибаюсь в его руках, как мои глаза становятся тёмными, как дыхание сбивается. — Нравится? — спросил он. Я не ответила. Не могла. Просто смотрела на свои горящие щёки, на приоткрытый рот, на руки, которые всё ещё висели вдоль тела — я не знала, куда их деть, что с ними делать. Одна его рука продолжала ласкать грудь, а вторая скользнула ниже. По животу, по пупку, по краю шорт. Я смотрела в зеркало и не верила, что это я — эта девушка с горящими глазами, приоткрытым ртом и дрожащими руками. Мне было стыдно. Стыдно, что он видит меня такой. Стыдно, что мне нравится. Стыдно, что я позволяю. Его пальцы нащупали край моих трусиков — простых, чёрных, хлопковых. Я не надевала ничего красивого. Не ожидала. Не надеялась. — Можно? — спросил он. Я кивнула. Горло пересохло. Его рука скользнула под трусики. Я вздрогнула, когда его пальцы коснулись меня там — влажной, горячей. Я не ожидала, что моё тело отзовётся так быстро, так ярко. Я боялась, что будет сухо, больно, как тогда. Но тело хотело. Оно отвечало на каждое его прикосновение. — Ты такая мокрая, — сказал он, и в его голосе было столько желания, что у меня подкосились колени. — Ты всегда так реагируешь на меня? Я смотрела через зеркало на его руку, которая двигалась между моих ног, на наши сплетённые тела. Это было так пошло — видеть себя со стороны, видеть, как он меня ласкает, как я таю в его руках, как моё лицо становится всё более расслабленным, а глаза — всё более тёмными. — Смотри на себя, — шептал он, и его пальцы ускорялись, нажимали на что-то внутри меня, от чего я выгибалась дугой. — Какая ты красивая, когда тебе хорошо. — Александр… — выдохнула я. Он нашёл клитор — тело выгнулось само, не спрашивая разрешения. Он массировал его медленно, круговыми движениями, и я смотрела на свои приоткрытые губы, на то, как я подаюсь бёдрами навстречу его руке. — Скажи мне, что хочешь этого, — сказал он, замедляя движения. — Скажи, что хочешь, чтобы я продолжил. Я не буду ничего делать, пока ты не скажешь. Я смотрела на его серые глаза, в которых горело нетерпение. На его руки, которые замерли на мне, не давая закончить. Я не хотела говорить. Мне было стыдно. Но тело горело, пульсировало, требовало. — Хочу, — прошептала я. — Не слышу, — сказал он, и его палец снова нажал на клитор, заставив меня вздрогнуть. — Хочу, — громче, почти простонала я. — Чего хочешь? Скажи. Я зажмурилась. Стыд обжигал щёки. Но тело было сильнее. — Я хочу, чтобы ты продолжил, Александр, — выдохнула я. — Пожалуйста. — Хорошо, — он убрал руку. Он стянул мои шорты вместе с трусиками вниз, до колен. Всё тело было ватным, послушным, текучим. Он прижал меня к себе спиной, и я снова увидела нас в зеркале — мои голые бёдра, его руку, которая гладила мой живот, спускаясь всё ниже. Я услышала, как он расстегнул ширинку. Как достал себя. Как надел презерватив — слышала знакомый шорох фольги. Потом его рука снова оказалась между моих ног, направляя себя, и я почувствовала головку у входа — горячую, твёрдую, пульсирующую. — Расслабься, — сказал он мне на ухо. — Я не сделаю тебе больно. Обещаю. Я вдохнула. Выдохнула. Страх всё ещё был там, глубоко, но он уже не душил меня. Рядом с ним, в его руках, я чувствовала себя… в безопасности. Как бы странно это ни звучало. Он вошёл в меня медленно. Так медленно, что я чувствовала каждый миллиметр, каждое движение. Я замерла, ожидая боли. Сжималась внутренне, готовясь к тому, что сейчас будет так же больно, как тогда, в тринадцать. Но боли не было. Было тесно. Было непривычно. Было странно. Но не больно. Он был таким тёплым. Таким живым. Таким осторожным. — Господи, какая ты узкая, — выдохнул он, замирая внутри. — Я чувствую тебя всю. Он дал мне время привыкнуть. Стоял неподвижно, только его дыхание касалось моей шеи, тяжёлое, сбитое. Я смотрела в зеркало на наши отражения — его руки на моих бёдрах, мои пальцы, вцепившиеся в его предплечья, наши глаза, встретившиеся в отражении. — Можно двигаться? — спросил он. Я кивнула. Он начал двигаться. Медленно, глубоко, почти не выходя. Я чувствовала каждое его движение, каждое погружение, каждое касание. В зеркале было видно, как его бёдра прижимаются к моим, как моё тело подаётся ему навстречу — я не контролировала это, оно двигалось само. — Смотри, — сказал он, и я послушалась. Смотреть на себя — на свои приоткрытые губы, на расширенные зрачки, на грудь, которая подпрыгивала в такт его движениям, на руку с маской, которую он так и не тронул. Смотреть на него — на его сосредоточенное лицо, на горящие глаза, на капельки пота на лбу. Смотреть на нас — сплетённых, движущихся в едином ритме. Он ускорился. Внутри нарастало что-то — тёплое, тягучее, незнакомое. Я никогда не чувствовала этого раньше. Ни с кем. Это пугало меня. Но я не хотела, чтобы он останавливался. — Александр… — выдохнула я. — Я здесь, — ответил он. — Я рядом. Он продолжал двигаться, и я чувствовала, как напряжение внутри растёт, как тело становится чужим, как дыхание сбивается. Я не знала, что это. Не знала, что со мной происходит. Я только смотрела в зеркало на свои расширенные зрачки, на приоткрытые губы, на то, как я вцепилась в него, как будто боялась упасть. Волна накрыла меня неожиданно. Внутри всё сжалось, а потом расслабилось, разливаясь теплом по всему телу. Я замерла, чувствуя, как мышцы пульсируют вокруг него, как по телу пробегает дрожь. Я выдохнула — громко, шумно, не в силах сдержаться. Он почувствовал это. Замер на секунду, посмотрел на меня в зеркало. В его глазах было удивление. И гордость. И что-то ещё, чего я не могла прочитать. — Ты кончила? — спросил он. Я не знала, что это значит. Не знала этого слова в применении к себе. Я только кивнула, не в силах говорить. Он улыбнулся. Поцеловал меня в уголок губ. И продолжил двигаться — быстрее, глубже, ритмичнее. Я чувствовала, как он напряжён, как его дыхание становится тяжелее, как его пальцы впиваются в мои бёдра. Через несколько секунд он замер, прижавшись лбом к моему плечу, с тихим рыком, который я почувствовала всем телом. Его пульсация внутри меня — горячая, сильная — отозвалась где-то внизу живота слабым эхом. Мы стояли так — оба тяжело дышащие, оба мокрые от пота, оба не в силах пошевелиться. Я смотрела в зеркало на наше отражение — его лицо, уткнувшееся в моё плечо, мои ноги, которые дрожали, мою левую руку с маской, прижатую к его спине. — Ты в порядке? — спросил он, поднимая голову. Я кивнула. Не могла говорить. Горло пересохло, сердце колотилось, тело всё ещё дрожало. — Ты не смотрел, — сказала я тихо. — Что? — На мою руку, — я кивнула на левую руку, на маску, которую я так и не сняла. — Ты не пытался снять. Не спрашивал. Просто… — Я же сказал, — он поцеловал меня в уголок губ. — Не страшно. Можно и в одежде. Я смотрела в его серые глаза и чувствовала, как внутри, там, где годами была только пустота, что-то прорастает. Тёплое. Живое. Опасное. — Ты странный, Александр, — прошептала я. — Я знаю, — ответил он, улыбаясь. Он аккуратно вышел из меня — я почувствовала пустоту, холод, потерю. Он снял презерватив, завязал, выбросил в мусорное ведро. Потом поднял мои шорты и трусики, помог надеть — медленно, осторожно, как будто я была чем-то хрупким. — Мне надо переодеться, — сказала я. — Ладно, — ответил он. Я прошла в спальню. Футболку уже натянула — белую, длинную, свободную. Осталось надеть шорты. Я потянулась к ним, взяла в руки, нагнулась, чтобы натянуть, и в этот момент дверь открылась. — Без стука? — спросила я, даже не оборачиваясь. — А ты бы открыла? — он стоял на пороге, прислонившись к косяку, руки скрещены на груди. В чёрных брюках и расстёгнутой рубашке. Взгляд скользнул по моим голым ногам, по трусикам, которые я так и не прикрыла, по футболке, которая едва доходила до середины бедра. Я замерла, так и не надев шорты. Внутри всё сжалось — от неловкости, от желания, от страха. Он видел меня. Полуобнажённую. — Ты не постучал, — повторила я, сжимая шорты в кулаке. — А ты не закрылась, — ответил он. — Я не закончила, — сказала я. — Я вижу, — он улыбнулся. — Могу помочь. — Не надо, — я сделала шаг назад, к кровати. Он шагнул в комнату. Закрыл за собой дверь. — Александр… — Саша, — поправил он. — И не бойся. — Я не боюсь, — соврала я. Он подошёл. Забрал шорты из моих рук, отбросил на стул. — Не надо, — сказал он. — Что? — Они тебе не понадобятся. Я смотрела на него. На его серые глаза, в которых разгоралось то самое, от чего у меня подкашивались колени. На его руки, которые уже тянулись ко мне. И не сопротивлялась. Он подхватил меня за бёдра — легко, как будто я ничего не весила, — и опустил на кровать. Я оказалась на спине, он нависал надо мной, опираясь на руки. Футболка задралась, открывая живот и край трусиков. Левая рука с протезом осталась прикрыта — футболка застряла на плече, не оголяя того, что я прятала. — Ты такая красивая, — сказал он. — Растрёпанная, с этими своими глазами… Я не могу на тебя смотреть без желания. — А ты не смотри без желания, — ответила я, и сама удивилась своей смелости. Он усмехнулся. Наклонился, поцеловал — сначала в губы, мягко, почти невесомо. Потом в подбородок, в шею, в ключицу. Я запрокинула голову, позволяя ему целовать меня, и чувствовала, как внутри разгорается огонь. Он приподнялся, сел на пятки, оглядывая меня. Его взгляд скользнул по лицу, по шее, по груди, скрытой тканью футболки, по животу, по бёдрам, по ногам. Потом он взялся за край моей футболки и медленно, глядя мне в глаза, задрал её вверх. — Можно? — спросил он, замирая. Я кивнула. Он задрал футболку до самой шеи, открывая мой живот, грудь, татуировки. Левая рука осталась прикрытой — футболка застряла на плече. Он не стал её трогать. Просто склонился и поцеловал мой живот — пупок, линию ниже, потом выше, к груди. Я выдохнула, когда его губы коснулись моего соска. Мягко, сначала просто касание, потом — поцелуй, потом — язык. Медленные круговые движения, от которых я выгибалась на кровати, вцепляясь пальцами в простыни. Его рука ласкала вторую грудь — сжимала, пощипывала, дразнила. Я чувствовала, как соски твердеют, как низ живота наполняется тягучим теплом. — Александр, — прошептала я. — М? — он поднял голову, его губы блестели, глаза горели. — Можно я… — я запнулась. — Можно я сниму с тебя? Он удивился. Потом улыбнулся — мягко, почти нежно. — Конечно. Он сел на кровати, и я поднялась следом. Встала на колени напротив него, протянула руки к его рубашке. Пальцы дрожали — я никогда не делала этого раньше. Не раздевала мужчину. Не прикасалась к нему так — добровольно, с желанием. Я расстегнула пуговицу. Потом вторую. Третью. Стянула рубашку с его плеч, отбросила в сторону. Опустила руки на его грудь — провела ладонями по ключицам, по плечам, по груди. Чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, спокойно. И как оно ускоряется от моих прикосновений. — Ты красивый, — сказала я вдруг. Он усмехнулся. — Мужчин не называют красивыми. — А я называю, — я посмотрела ему в глаза. — Ты красивый, Александр. Очень. Он хотел что-то сказать, но я не дала. Наклонилась и поцеловала его шею — туда, где раньше был след от моего ножа. Шрам зажил, осталась только тонкая белая полоска. Я провела по ней губами, потом языком. Он выдохнул, его руки легли мне на талию, сжали. Я опустилась ниже. Поцеловала ключицу — сначала нежно, потом сильнее, втягивая кожу, оставляя след. Маленькое красное пятно. Я никогда не оставляла засосов. Никогда не хотела. Но сейчас хотела — отметить его, пометить, показать всем, что он мой. Хотя бы на эту ночь. — Рита… — его голос стал хриплым. Я не остановилась. Поцеловала грудь — там, где сердце. Провела языком по соску, почувствовала, как он вздрогнул. Опустилась ниже — на рёбра, на живот. Оставила ещё один след — на талии, там, где кожа особенно тонкая. Его руки гладили мою спину, мои бёдра, мои волосы. Он не торопил, не направлял, не требовал. Просто был рядом, позволял мне делать то, что я хотела. И я хотела — целовать его, трогать его, чувствовать его кожу под своими губами. — Рита, — сказал он, когда я подняла голову. — Если ты продолжишь, я не смогу остановиться. — А кто просит останавливаться? — ответила я. Он посмотрел на меня. Долго. Потом перевернул нас — мягко, осторожно, так, что я оказалась на спине, а он надо мной. Но я покачала головой. — Нет, — сказала я. — Я хочу сверху. Он замер. Удивился. — Ты уверена? — Да. Он откинулся на спину, и я оказалась сверху — сидела на его бёдрах, чувствуя его возбуждение через ткань брюк. Моя футболка сползла с плеча, но левая рука осталась прикрыта. Я не стала её поправлять. Он не смотрел. — Красиво, — сказал он, глядя на меня снизу вверх. — Ты красиво выглядишь сверху. Я смутилась. Отвела взгляд. Но его руки легли мне на бёдра, сжали, притянули ближе. — Не стесняйся, — сказал он. — Я хочу видеть тебя. Всю. Я расстегнула его брюки, помогла снять их. Потом сняла трусики — быстро, не глядя на него. Потянулась к тумбочке, где лежал новый презерватив. Достала, разорвала упаковку — не так ловко, как он, но справилась. Надела на него — пальцы дрожали, я боялась сделать ему больно, но он только смотрел на меня с улыбкой. — Молодец, — сказал он. Я приподнялась на коленях, нащупала головку, приставила к входу. Замерла. Страх вернулся — на секунду, короткой вспышкой. Но я посмотрела на него — на его серые глаза, на его спокойное лицо, на его руки, которые гладили мои бёдра, — и опустилась. Медленно. Так медленно, что я чувствовала, как он входит в меня, как моё тело растягивается, принимая его. Я замерла, когда он вошёл полностью. Глубоко. Так глубоко, что у меня перехватило дыхание. — Всё в порядке? — спросил он. — Да, — выдохнула я. — Всё хорошо. Я начала двигаться. Сначала неуверенно, боясь сделать слишком резко, слишком быстро. Но его руки направляли меня, его бёдра приподнимались навстречу, подсказывая ритм. Я смотрела на него — на его закрытые глаза, на его приоткрытый рот, на его руки, которые сжимали мою талию. И чувствовала себя… желанной. Впервые в жизни — желанной. Не оружием. Не пешкой. Не жертвой. Женщиной. — Открой глаза, — сказала я. Он открыл. Посмотрел на меня. Улыбнулся. — Ты командуешь? — Да, — ответила я, ускоряясь. — Привыкай. Он засмеялся — тихо, хрипло, и этот смех отозвался во мне, разлился теплом по всему телу. Я двигалась быстрее, чувствуя, как внутри снова нарастает то самое напряжение, как дыхание сбивается, как мир сужается до его глаза, его губ, его рук на моей талии. — Рита, — сказал он, и голос его был низким, сбитым. — Я сейчас… — Иди ко мне, Саша, — выдохнула я. Волна накрыла нас одновременно. Я почувствовала, как он напрягся подо мной, как его пальцы впились в мои бёдра, как его пульсация отозвалась внутри меня, усиливая моё собственное удовольствие. Я кончила с тихим стоном, запрокинув голову, чувствуя, как тело содрогается, как мышцы пульсируют вокруг него, как по спине бегут мурашки. Я упала на него — обессиленная, мокрая от пота, сбитым дыханием. Он обнял меня, прижал к себе, гладил по спине, по волосам. Мы лежали так — сплетённые, потные, живые — и я чувствовала, как его сердце бьётся в такт моему. — Ты невероятная, — сказал он в мои волосы. Я не ответила. Не могла. Внутри что-то клокотало, поднималось, и я не знала, что это. Тепло? Счастье? Или просто усталость? Он вышел из меня, снял презерватив, выбросил. Потом вернулся, притянул меня к себе, укрыл одеялом. Я лежала на его плече, слушала его дыхание, считала удары его сердца. — Ты в порядке? — спросил он. Я хотела сказать «да». Хотела улыбнуться. Но вместо этого я расплакалась. Слёзы потекли сами — тихо, без всхлипов, без звука. Просто влага на щеках, которую я не могла остановить. Я отвернулась, спрятала лицо в подушку, чтобы он не видел. Но он уже видел. — Рита, — он приподнялся на локте, заглянул мне в лицо. — Что случилось? Я сделал тебе больно? Я покачала головой, не в силах говорить. — Тогда что? — его голос был встревоженным, растерянным. — Рита, скажи мне, пожалуйста. Я не понимаю. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, шмыгнула носом. — Всё хорошо, — сказала я, и голос мой дрожал. — Честно. Я не знаю… не знаю, почему это. Он смотрел на меня. Долго. Потом его лицо расслабилось, и он осторожно, очень осторожно притянул меня к себе, укутывая в одеяло. — Я знаю, почему, — сказал он тихо. — Откуда? — Потому что я вижу тебя, — он гладил мои волосы, медленно, успокаивающе. — У тебя было слишком много эмоций. Всё это время. Этот вечер. Всё, что ты чувствуешь. Твой организм просто… справляется. Сбрасывает напряжение. — Справляется через слёзы? — я усмехнулась сквозь слёзы. — Ага, — он поцеловал меня в макушку. — Это нормально. У всех бывает. Просто у тебя их слишком много накопилось. Вот они и выходят. Я слушала его — его ровный, спокойный голос, его дыхание, его сердце под своей щекой — и слёзы постепенно утихали. Внутри становилось пусто, но не так, как раньше. Не выжженная, мёртвая пустота, а чистая, свежая, как после грозы. — Ты так говоришь, будто разбираешься в этом, — сказала я. — Не разбираюсь, — он усмехнулся. — Но я много видел. И плачущих женщин. И сломленных. И тех, кто не плачет, потому что уже не может. Ты — не такая. Ты можешь. И это хорошо. Я подняла голову, посмотрела на него. На его серые глаза, на спокойное лицо, на руки, которые гладили меня так бережно. — Ты странный, Громов, — прошептала я. — Саша, — поправил он. — И я знаю. Он поцеловал меня в лоб. Мягко, почти невесомо, как ребёнка. И я закрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается, как тело расслабляется, как сознание плывёт. — Спи, — сказал он. — Я здесь. Я провалилась в темноту — глубокую, тёплую, безопасную. Впервые за долгое время — без кошмаров, без голосов, без страха. Я чувствовала его дыхание, его тепло, его руки, которые всё ещё гладили мои волосы, и знала — завтра он будет здесь. И послезавтра. И, может быть, ещё много дней. Я уснула с мыслью, что, возможно, это и есть то самое чувство, о котором пишут в книгах. То, которое я никогда не надеялась испытать. Оно оказалось тёплым. И страшным. И правильным. Я проснулась от резкого звука — хлопнула входная дверь. Громко, так, что задребезжали стёкла в старых рамах. Внутри всё оборвалось. Я знала этот шаг. Тяжёлый, быстрый, злой. Отец. — Твою мать, — прошептала я, вскакивая с кровати. Александр открыл глаза — мгновенно, без сонного помутнения, как будто и не спал. Его серые глаза стали холодными, собранными. — Твой отец? — спросил он тихо. — Да, — я уже натягивала шорты, трясущимися руками застёгивала пуговицу. Александр тоже вскочил. На нём были только боксеры — он спал почти голым. Я бросила ему его штаны, он поймал на лету, натянул. Рубашка осталась на полу — он не успел её надеть. Только штаны. В спальню ворвались, когда он застёгивал ширинку. Отец. Он стоял на пороге, массивный, тяжелый, с перекошенным от ярости лицом. Его глаза метались по комнате — разобранная кровать, смятые простыни, мужские вещи на полу. И он сам. Громов. В одних штанах, босиком, с засосами на шее и ключицах, которые оставила я. — Папа, — начала я, делая шаг вперёд, загораживая собой Александра. — Папа, всё не так, как ты думаешь. — Не так? — голос отца был тихим. Слишком тихим. Это было хуже крика. — Я вижу, как «так», Рита. Я не слепой. Он перевёл взгляд на Александра. И в этом взгляде было столько ненависти, что, казалось, воздух между ними закипел. — Как ты посмел, — сказал отец, и каждое слово было как пощёчина. — Как ты посмел прикоснуться к моей дочери, Громов? Ты, гнида, враг, убийца… ты посмел лечь в её постель? Александр шагнул вперёд, вставая рядом со мной. Его лицо было спокойным, но я видела, как напряжены его челюсти. — Соболь, я понимаю вашу злость, но… — Папа, не надо, — перебила я, но Александр продолжал. — …но я не сделал ничего против её воли. Она сама… — Не сейчас, Громов, — я повернулась к нему, схватила с пола его рубашку и кинула ему в грудь. — Мне нужно поговорить с отцом наедине. Александр поймал рубашку. Посмотрел на меня — хмуро, недовольно. — Но, Рита… — Не сейчас! — мой голос сорвался на крик. — Уходи. Он сжал челюсть. Я видела, как он борется с собой — хочет остаться, защитить, вмешаться. Но я смотрела на него так, что он понял: сейчас не тот момент. — Я буду в другой комнате, — сказал он тихо. — Если что — кричи. Он вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась с отцом наедине. — Ты спишь с ним? — спросил отец. Голос тихий, страшный. — Ты пустила в свою постель Громова? Врага нашей семьи? — Я не хочу говорить о нём, — ответила я. — Я хочу говорить о нас. О том, что ты ворвался в мою квартиру без стука. О том, что ты не имеешь права… — Не имею права? — он повысил голос. — Я твой отец, Рита! Я имею право знать, с кем ты делишь постель! Я имею право защищать тебя! — От кого? От него? — я усмехнулась. — От человека, благодаря которому я больше не употребляю? От которого у меня появилось желание жить? Который ничего не требовал у меня в ответ? — Он требовал! — отец почти кричал. — Он требовал твоё тело, Рита! И ты дала! Как последняя… Он не договорил. Шлюха. Вот кем он меня считает. Считает меня ей, когда у меня за мои 24 года ни разу не было мужчины. — Как последняя кто, папа? — спросила я тихо. — Скажи. Скажи это своей дочери. Отец замер. Его лицо побледнело. Я никогда не видела его таким — растерянным, сломленным, испуганным. — Я не… — начал он. — Ты хотел сказать, — перебила я. — Я видела. И знаешь что? Мне плевать. Мне плевать, как ты меня называешь. Потому что я наконец-то почувствовала себя живой. Я наконец-то захотела чего-то по-настоящему. Не по твоему приказу. Не потому, что надо. А потому, что сама захотела. — Ты не знаешь его, Рита. Ты не знаешь, на что он способен. — А ты знаешь? — я посмотрела ему в глаза. — Ты знаешь, каким он бывает, когда я плачу? Когда мне страшно? Он не убегает, папа. Он остаётся. Он не боится. Он не отворачивается. — Он манипулирует тобой, — отец шагнул ко мне. — Ты не видишь этого, потому что… — Потому что что? Потому что я дура? Потому что я не понимаю, что мне нужно? — я повысила голос. — Хватит, папа. Хватит решать за меня. Я устала. Я устала быть твоей куклой. — Ты не кукла, — его голос дрогнул. — Ты моя дочь. Я люблю тебя. — Тогда почему ты не можешь принять мой выбор? — крикнула я. — Потому что это неправильный выбор! — заорал он в ответ. — Он разрушит тебя, Рита! Он разрушит всё, что мы построили! Внутри что-то щёлкнуло. Голос Мары — тихий, вкрадчивый, опасный — зазвучал на границе сознания. — Он не понимает. Он никогда не поймёт. Он хочет запереть тебя обратно в клетку. Ты позволишь ему? — Заткнись, — прошептала я. — Что? — не понял отец. — Я не с тобой, — я схватилась за голову, чувствуя, как Мара давит изнутри, как её холодная ярость поднимается, затапливая сознание. — Он не имеет права, — шипела она. — Он пришёл в твой дом. Он оскорбил тебя. Он назвал тебя… Он посмел. Дай мне выйти. Я объясню ему. По-своему. — Рита, — отец сделал шаг ко мне, протянул руки. — Рита, посмотри на меня. Всё хорошо. Я просто волнуюсь. Я просто… — Не подходи! — я отшатнулась, ударившись спиной о стену. Голова раскалывалась. Мара рвалась наружу, царапала стенки сознания, требовала выхода. — Дай мне. Всего на минуту. Он должен понять, кто мы. Он должен испугаться. Тогда он отстанет. — Дочка, — отец подошёл ближе, его лицо было испуганным, растерянным. Он не понимал, что происходит. Он видел только, как я сжимаю голову руками, как дышу тяжело и рвано. — Рита, я не хотел тебя обидеть. Прости. Прости меня, пожалуйста. Я просто… я испугался. Увидел его здесь, тебя в его рубашке… я потерял голову. Он протянул руки, чтобы обнять меня. И в этот момент Мара закричала внутри. — НЕТ. НЕ ПРИКАСАЙСЯ. ОН НЕ ИМЕЕТ ПРАВА. — Уйди от меня! — закричала я, отталкивая его. Моя левая рука — стальная, скрытая под маской — дёрнулась сама. Я едва сдержала удар. Отец отшатнулся. В его глазах был страх. — Рита… — тихо сказал он. — Не подходи, — я пятилась назад, сжимая голову руками. Мара внутри билась, как зверь в клетке. Каждый её удар отзывался болью в висках, в затылке, в глазах. — Выпусти меня. Выпусти меня, и боль уйдёт. — Нет, — прошептала я. — Я не дам тебе выйти. — Тогда ты пожалеешь. Я чувствовала, что теряю контроль. Мара была сильнее. Она всегда была сильнее, когда дело касалось тех, кто нас оскорбляет, кто делает нам больно. — Рита, — отец снова шагнул ко мне. — Не надо, — я покачала головой, чувствуя, как сознание раскалывается надвое. — Я сама. Я сама справлюсь. Но я не справлялась. Мара поднималась всё выше, затапливая меня своей холодной яростью. Ещё минута — и она вырвется. И тогда отец увидит её. Увидит то, что я прятала одиннадцать лет. И испугается. По-настоящему. Я не могла этого допустить. Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Стена. Я упёрлась в неё спиной. Отец стоял в трёх шагах, смотрел на меня с ужасом. — Не подходи, — повторила я. — Рита… — Я сказала — не подходи! Я зажмурилась. Мара внутри билась в истерике, требуя выхода. Голова раскалывалась. В ушах звенело. Я чувствовала, как тело становится чужим, как мышцы напрягаются без моего приказа, как левая рука сжимается в кулак. — Прости, папа, — прошептала я. И ударилась головой о стену. Сильно. Так сильно, что искры посыпались из глаз. Боль — резкая, ослепляющая — пронзила затылок, разлилась по черепу, ударила в виски. Я почувствовала, как Мара замерла на секунду — ошеломлённая, растерянная. А потом темнота начала забирать меня. — Рита! — крик отца был далёким, будто из другой комнаты. Я ударилась снова. Краем виска о косяк двери. Боль вспыхнула новой волной, и сознание начало плыть, рассыпаться, уходить в спасительную темноту. — Что ты делаешь?! — отец схватил меня за плечи, не давая упасть. — Рита! Рита, остановись! Но я уже не слышала. Или слышала, но не понимала. Мара затихала, отступала, проваливалась куда-то в глубину. Боль в голове становилась тупой, фоновой, а потом и она начала исчезать. Темнота накрывала меня. Тёплая, спасительная, безмолвная. — Рита! — голос отца — последнее, что я услышала. А потом — ничего.