Александр

      Я сидел на продавленном диване в её гостиной и сжимал в кулаке край своей рубашки. Стены здесь были тонкими — я слышал каждое слово, каждый всхлип, каждый удар голоса о старые обои. Это было хуже пытки. Хуже, чем когда мне в лицо смотрело дуло пистолета. Хуже, чем когда резали моих людей. Потому что сейчас там, за стеной, она кричала на своего отца. И я ничего не мог сделать. Сначала голоса были просто громкими. Потом — яростными. Потом — такими, что, казалось, стены сейчас рухнут. — …тогда почему ты не можешь принять мой выбор? — донеслось из спальни. — Потому что это неправильный выбор! — заорал отец. — Он разрушит тебя, Рита! Он разрушит всё, что мы построили! Я вскочил с дивана, как ужаленный. Кулаки сжались сами собой. В висках застучало — тяжело, зло, ритмично. Я сделал шаг к коридору. Потом ещё один. Я должен был вмешаться. Должен был зайти туда, схватить этого старика за горло и сказать: «Она больше не твоя игрушка. Она — моя женщина. И если ты посмеешь ещё раз на неё повысить голос, я сотру тебя с лица земли вместе со всей твоей империей». Но я остановился у самого входа в коридор. Потому что она сказала «уходи». Потому что она смотрела на меня так, будто от этого зависела её жизнь. Потому что если бы я остался — я бы убил Соболя. Прямо на её глазах. И она бы никогда меня не простила. — Ты не знаешь его, Рита! — снова закричал отец. — Ты не знаешь, на что он способен! — А ты знаешь? — её голос — такой же громкий, такой же злой, но в нём была сила, которой я раньше не слышал. — Ты знаешь, каким он бывает, когда я плачу? Когда мне страшно? Он не убегает, папа. Он остаётся. Он не боится. Он не отворачивается. Я замер. Она говорила обо мне. Она видела меня. Настоящего. Не Громова-мафиози, не врага её семьи. Просто мужчину, который не мог уйти, потому что… потому что… — Он манипулирует тобой! — заорал отец. — Ты не видишь этого, потому что… — Потому что что? Потому что я дура? Потому что я не понимаю, что мне нужно? Её голос сорвался. Я прижался лбом к стене, закрыл глаза. Внутри всё кипело — злость, бессилие, желание разорвать этого человека голыми руками. — Хватит, папа. Хватит решать за меня. Я устала быть твоей куклой. — Ты не кукла, — его голос вдруг стал тихим, почти умоляющим. — Ты моя дочь. Я люблю тебя. — Тогда почему ты не можешь принять мой выбор? — Потому что это неправильный выбор! Я сжал зубы. Неправильный. Он назвал меня неправильным выбором. Меня. Человека, который бросил всё, чтобы сидеть в этой дыре на продавленном диване? Который ждал её с утра в кафе, как последний дурак? Внутри поднялась волна такой ярости, что я едва сдержал крик. Я сделал ещё один шаг к спальне. Ещё один. И в этот момент — тишина. Резкая. Неестественная. Такая, что у меня заложило уши. Ни криков. Ни голосов. Ни звука. — Рита? — позвал я. Тишина. — Рита! — уже громче. Ничего. Только моё сердце, которое вдруг пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, сбивчиво, панически. Я рванул в спальню. Внутри всё похолодело — мгновенно, как будто кто-то вылил мне под кожу ведро ледяной воды. Она лежала на полу у стены. Я никогда не забуду эту картину. Рита — бледная, как полотно, с закрытыми глазами и посиневшими губами. Её правая рука безжизненно вытянута вдоль тела, левая — с маской, которую она так и не сняла, — подогнута под неестественным углом. На брови — глубокая рассечина, из которой текла кровь. Тонкая алая струйка уже пересекла висок, смешалась с волосами, капала на старый паркет. Я замер на пороге. Мир перестал существовать. Звуки пропали. Воздух стал вязким, как смола. Я смотрел на неё и не верил своим глазам. Ещё вчера она смеялась. Целовала меня. Сказала, что я красивый. Стояла перед зеркалом, смущённая и гордая, и училась быть женщиной. А теперь она лежала на полу, и я не знал, дышит ли она вообще. Соболь стоял над ней на коленях. Его лицо было белым, как у неё. Трясущимися руками он пытался приподнять ей голову, что-то бормотал — я не слышал, не хотел слышать. Весь мой мир сузился до её бледного лица и алой крови, которая казалась единственным цветным пятном в этой чёрно-белой реальности. — Что ты с ней сделал?! — заорал я. Голос вырвался из груди сам — хриплый, дикий, не мой. Я перелетел через комнату, оттолкнул его плечом, и Соболь отлетел к стене. Ударился затылком о косяк, охнул, но даже не попытался подняться. Только смотрел на меня безумными глазами и повторял: — Я не… я не трогал… она сама… — Врёшь, мразь! — я занёс кулак. В этот момент я не думал. Не анализировал. Не просчитывал последствия. Я просто хотел убить его. Размозжить ему лицо. Выбить все зубы. Сломать нос, челюсть, шею. За то, что он сделал с ней. За то, что довёл до этого. Но сквозь пелену ярости я услышал её голос. Тихий. Слабый. Почти неживой. — Саша… Я замер. Кулак так и застыл в воздухе. Я опустил руку, как будто меня ударили током. Склонился над ней. — Рита. Я здесь. Я рядом. Её веки дрогнули. Глаза приоткрылись на секунду — мутные, ничего не видящие, стеклянные. В них не было ни узнавания, ни страха, ни боли. Только пустота. Та самая пустота, о которой она говорила. И от этого мне стало страшнее, чем от любого врага. — Рита, не закрывай глаза, — прошептал я. — Пожалуйста. Смотри на меня. Она не ответила. Веки опустились снова. — Вызови скорую! — крикнул я Соболю. — Немедленно! Он уже трясущимися пальцами доставал телефон. Я слышал, как он говорит, но слов не разбирал. Я смотрел на неё — на маленькую, хрупкую, беззащитную. На её тонкие запястья, на татуировки на правой руке, которые сейчас казались такими жалкими, такими детскими. На левую руку, скрытую под маской, которую она так боялась показывать. Я взял её за правую руку — живую, тёплую, с чёрными точками на суставах. Прижал к своей щеке. — Рита, ты слышишь меня? — голос дрожал. Я не мог этого остановить. — Держись. Пожалуйста. Я не… я не могу без тебя. Это было слабостью. Громов не должен говорить таких слов. Громов не должен молить. Громов не должен сжимать чужую холодную руку и чувствовать, как мир рушится. Но мне было плевать. — Пожалуйста, — повторил я. — Только не уходи. Только не сейчас. Не после всего. Соболь что-то сказал про скорую, про пятнадцать минут. Я не слушал. Я смотрел на неё и считал её дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Слишком медленно. Слишком слабо. — Некогда ждать, — сказал я, поднимая её на руки. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Как будто жизнь уже начала покидать её тело, и осталась только оболочка. Я прижал её к груди, чувствуя, как её сердце бьётся — глухо, неровно, напоминая, что ещё не всё кончено. — Ты не повезёшь её! — крикнул Соболь, пытаясь меня остановить. — Ты — Громов! Ты враг! Я посмотрел на него. В этот момент во мне не было ничего человеческого. Только холодная, безжалостная ярость, которая годами копилась внутри, выжидая своего часа. Я смотрел на отца женщины, которую люблю, и видел только труп, который ещё не понял, что мёртв. — Я — тот, кто её спасёт, — сказал я тихо. Каждое слово было как выстрел. — А ты — тот, кто довёл её до этого. Уйди с дороги. Он отступил. Я увидел в его глазах страх. Настоящий, животный страх. Хорошо. Пусть боится. Пусть знает, что если она умрёт — он последует за ней. Я лично прослежу. Я вышел из квартиры. Спускался по лестнице, чувствуя, как её тело становится тяжелее, как её дыхание — реже. Каждая ступенька отдавалась в позвоночнике, в висках, в сердце. На улице было холодно. Дождь уже прошёл, но воздух был сырым, липким. Я посадил её на заднее сиденье, пристегнул. Её голова безвольно упала на плечо. Кровь с рассечённой брови всё ещё текла — медленно, но не останавливаясь. Я сел за руль. Руки дрожали. Я никогда не дрожал. Никогда. Даже когда держал пистолет у виска врага. Даже когда смотрел в дуло, направленное на меня. Но сейчас я дрожал. Потому что на заднем сиденье лежала она. И я не знал, успею ли. Машина взревела. Я вылетел со двора, даже не глядя на светофоры. Красный? Плевать. Пешеходы? Пусть расступаются. Я вдавил педаль газа в пол, и город превратился в размытое пятно за окном. — Рита, — говорил я, косясь в зеркало на её бледное лицо. — Ты слышишь меня? Не закрывай глаза. Пожалуйста. Поговори со мной. Она молчала. — Помнишь, как ты кормила меня пирогом? — голос сорвался. — Как сказала, что я красивый? Как танцевала со мной, и весь зал аплодировал? Ни звука. — Ты говорила, что боишься. А я сказал, что подожду. И я жду, Рита. Слышишь? Я жду. Но ты должна… ты должна открыть глаза. Тишина. Я ударил кулаком по рулю. Боль вспыхнула в костяшках — острая, живая. Хорошо. Пусть. Это напоминало мне, что я ещё жив. — Я люблю тебя, — сказал я. Слова вырвались сами — хриплые, некрасивые, неуклюжие. Не такие, как в книгах. Не такие, как в кино. Но настоящие. Самые настоящие, что я когда-либо говорил. — Я люблю тебя, — повторил я. — И если ты сейчас умрёшь, я… я не знаю, что я сделаю. Но это будет страшно. Для всех. Для твоего отца. Для моих врагов. Для меня. Особенно для меня. Она не ответила. Я вдавил педаль ещё сильнее. Приёмный покой встретил меня запахом хлорки и дешёвого антисептика — таким резким, что защекотало в носу. Я влетел внутрь с Ритой на руках, и мир вокруг засуетился, закричал, забегал. Медсёстры в белых халатах, каталку, кто-то кричал: «Сюда! Кладите сюда!» Я не отпускал её. Стоял у каталки, сжимая её правую руку, пока кто-то — врач, медсестра, санитар — пытался отцепить мои пальцы. — Мужчина, отпустите! Нам нужно работать! — Я не уйду, — сказал я. Голос был чужим — низким, хриплым, почти звериным. — Вы будете мешать! — Я сказал — не уйду. Молодой врач посмотрел на меня, потом на Риту, потом снова на меня. В его глазах мелькнуло узнавание — он знал, кто я. И это решило всё. — Хорошо, — кивнул он. — Стойте у стены. Не мешайте. Я отошёл на шаг. Потом ещё на один. Прислонился спиной к холодной кафельной стене и смотрел, как они колдуют над ней. Её разрезали. Снимали футболку. Я видел её левую руку — маску, скрывающую протез. Медсёстры не обратили внимания — им было не до того. Они ставили капельницу, зашивали рассечённую бровь, проверяли зрачки, слушали дыхание. А я стоял и смотрел. И боялся. Я — Громов. Тот, кого боится весь город. Тот, кто перерезал глотки врагам и смотрел в глаза смерти без единой эмоции. Я стоял у стены больничного коридора и боялся. Боялся, что она не откроет глаза. Боялся, что врачи разведут руками. Боялся, что скажут: «Мы ничего не можем сделать». — У неё сотрясение, — сказал врач, выходя ко мне через полчаса. — Сильное. Возможно, отёк мозга. Сейчас она в стабильно тяжёлом состоянии. Мы делаем всё возможное. — Она выживет? — спросил я. Врач помолчал. — Шансы есть, — сказал он. — Но… с ней уже такое было? Судя по шрамам на голове, это не первый раз, когда она ударяется. Я сжал челюсть. — Я не знаю. Но она сильная. — Сила здесь не главное, — врач устало вздохнул. — Главное — время и везение. И ещё… — он посмотрел на меня. — Кто нанёс ей травму? — Не знаю, — ответил я. — Но когда узнаю — убью. Врач не спросил, шучу ли я. Он видел мои глаза. — Вы можете пройти к ней, — сказал он. — Но тихо. Я зашёл в палату. Рита лежала на больничной койке — бледная, с капельницей, с повязкой на лбу, с закрытыми глазами. Такая маленькая. Такая хрупкая. Я никогда не видел её такой беззащитной. Я сел на стул у кровати, взял её за правую руку. Живую. Тёплую. — Привет, — сказал я тихо. — Я здесь. Я не уйду. Она не ответила. Но мне показалось — или её пальцы чуть сжали мои? Или это просто показалось? Я закрыл глаза. Прижался губами к её пальцам. — Я люблю тебя, Маргарита, — прошептал я. — Не смей умирать. Слышишь? Не смей. В палате было тихо. Только капельница капала — мерно, успокаивающе, как секундомер, который отсчитывал время, подаренное ей. Я сидел и держал её за руку. И молился. Впервые в жизни. Не богам, не судьбе. Ей. Только ей. — Просыпайся, — прошептал я. — Пожалуйста. Я не могу без тебя. Она молчала. Но я знал — она слышит. Она где-то там, внутри, борется. И она сильная. Самая сильная из всех, кого я знал. Я сжал её руку и закрыл глаза. — Я подожду, — сказал я. — Я умею ждать. Я сидел на жёстком больничном стуле, держал её за руку и смотрел, как под веками движутся её глаза. Она была где-то там — внутри себя, внутри темноты, в которой я не мог помочь. Только ждать. Я умею ждать. Я ждал на складах в засаде по двенадцать часов. Ждал, пока враг сделает первый шаг. Ждал, пока клиент созреет для сделки. Но это ожидание было другим. Оно высасывало силы из души. Если она у меня вообще есть. Капельница капала. Монотонно. Бесконечно. Как секундомер, отсчитывающий время до того момента, когда я либо сойду с ума, либо увижу её глаза. Сколько я так просидел? Час? Два? Четыре? Я потерял счёт времени. Медсёстры заходили, проверяли приборы, меняли капельницу, смотрели на меня с жалостью и опаской. Я не обращал на них внимания. Мой мир сузился до этой палаты, до этой койки, до её руки в моей. — Рита, — шептал я иногда. — Возвращайся. Я здесь. Я никуда не ушёл. Она не отвечала. А потом — я почувствовал лёгкое движение. Её пальцы дрогнули в моей ладони. Сначала я подумал, что мне показалось — слишком долго ждал, слишком сильно хотел. Но пальцы дрогнули снова. Сжали мои — слабо, едва ощутимо. — Рита? — я подался вперёд. Её веки дрогнули. Ресницы — длинные, тёмные — затрепетали. Я замер, боясь дышать. Она открыла глаза. Голубые. Мутные. Испуганные. Не те ледяные, пустые, которыми она смотрела на меня в «Метрополе». Не те тёплые, почти живые, какими смотрела вчера. Эти были растерянными. Как у ребёнка, который проснулся в незнакомом месте. — Где я? — её голос был хриплым, едва слышным. — В больнице, — я сжал её руку, боясь отпускать. — Ты ударилась головой. Помнишь? Она нахмурилась — и сразу поморщилась от боли. — Не надо, — сказал я быстро. — Не напрягайся. Всё хорошо. Ты в безопасности. — Саша… — она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло узнавание. А потом — страх. — Мой отец… он здесь? — Нет, — я покачал головой. — Я не знаю, где он. Я увёз тебя сам. Он не поехал. Она выдохнула — с облегчением, которое разрывало сердце. — Как ты себя чувствуешь? — спросил я. — Честно. Без «нормально». Она помолчала. Посмотрела на потолок. На капельницу. На меня. — Плохо, — сказала она. — Голова раскалывается. Перед глазами всё плывёт. И внутри… — она запнулась. — Что внутри? — Пусто, — она сжала мою руку. — Но не так, как раньше. Просто… устало. Как будто после долгого боя. Я кивнул. Я понимал это чувство. Сам жил с ним годами. — Врачи сказали, сильное сотрясение, — я провёл пальцами по её запястью. — Но ты выкарабкаешься. Ты сильная. — Сильная, — она усмехнулась — горько, надломленно. — Если бы ты знал, через что я прошла, чтобы стать сильной. Если бы знал, какой ценой. — Расскажи, — сказал я. — Когда будешь готова. Она смотрела на меня. Долго. Так долго, что я начал считать удары своего сердца. Пять. Десять. Двадцать. — Я должна тебе кое-что сказать, — её голос дрогнул. — Пока я… пока не передумала. — Говори, — я наклонился ближе. — Я слушаю. Она отвела взгляд. Посмотрела в окно — на серое небо, на которое я даже не смотрел последние часы. — У меня проблемы с гневом, — сказала она. — Сильные. Такие, что иногда я себя не контролирую. Я молчал. Не перебивал. — Раньше я справлялась с этим с помощью наркоты, — она посмотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Тот конверт, который ты забрал в клубе. И тот, который ты вернул. Это было моим лекарством. Моим способом… заткнуться. Успокоиться. Перестать чувствовать то, что чувствую. Я замер. Наркота. Лекарство. Она называла это лекарством. И в каком-то смысле — она была права. Для неё это действительно было спасением. От себя. От гнева, который жил внутри и требовал выхода. — А теперь? — спросил я. Голос был ровным, хотя внутри всё кипело. — А теперь я чистая, — она сжала мою руку. — Я выбросила всё. В ту ночь, после парка. После того, как ты сказал, что я тебе нравлюсь. Я выбросила всё и не принимала больше ни грамма. Я смотрел на неё и не верил своим ушам. Чистая. Она — наркоманка, которая забирала конверты в клубе, которая трясущимися пальцами держала белый порошок, которая сказала «без этого мне будет плохо» — она больше не употребляет. — Сколько? — спросил я. Голос сел. — Что? — Сколько времени ты чистая? Она задумалась. — Дней десять, — сказала тихо. — Или двенадцать. Я перестала считать. Десять дней. Она была чистой десять дней. И я не заметил. Я видел её — в кафе, в парке, у неё дома, у себя — и не заметил, что она больше не ищет дозу. Не дрожит. Не смотрит на часы в ожидании, когда можно будет уйти и забыться. — Почему ты мне не сказала? — спросил я. — Боялась, — она отвернулась. — Боялась, что ты не поверишь. Что подумаешь, что я вру. Что увидишь во мне только наркоманку и уйдёшь. — Я никогда не видел в тебе только наркоманку, — сказал я. — А кем ты меня видел? Я посмотрел на неё. На её бледное лицо, на повязку на лбу, на капельницу, на длинные рукава больничной рубашки, которые скрывали её руки — обе. Она даже в больнице не снимала их. Я не знал, что она прячет. Но уважал это. — Я видел женщину, которая сражается, — сказал я. — Со своим прошлым. Со своей болью. С демонами, которых я не вижу, но чувствую. И которая побеждает. Каждый день. Даже когда не верит в это сама. Она смотрела на меня. В её глазах блестели слёзы — но она не плакала. Только смотрела, как будто видела впервые. — Ты странный, Громов, — прошептала она. — Саша, — поправил я. — И я знаю. Я притянул её руку к своим губам, поцеловал пальцы — каждый, с чёрными точками на суставах. Чистая. Она больше не употребляет. Десять дней. И не сказала мне. Боялась, что я уйду. Внутри поднималось что-то огромное — облегчение, гордость, страх, благодарность. Потому что я знал, что такое ломка. Видел, как мужики, крепче её в два раза, сворачивались в позу эмбриона и выли от боли. А она молчала. Она приходила в кафе. Ела пирог. Улыбалась. И умирала внутри от того, что её тело требовало яда. И ни разу не пожаловалась. Ни разу не попросила помощи. — Ты не представляешь, как я сейчас себя чувствую, — сказал я. — Как? — спросила она. — Как будто мне дали второй шанс, — ответил я честно. — Как будто я узнал, что ты жива. Потому что… Рита, наркота убивает. Медленно, но верно. Я видел, как люди превращаются в овощи. Как теряют себя, свои семьи, свою жизнь. А ты… ты выбрала жизнь. Сама. Без реабилитации. Без врачей. Просто взяла и выбросила. — Не совсем без тебя, — она сжала мою руку. — Ты был рядом. Ты сказал, что я сама должна решить. Ты не давил. Не требовал. Просто был. И я… я не хотела тебя подвести. — Ты не меня подводила, — я покачал головой. — Ты себя спасала. И это самое главное. — Может быть, — она закрыла глаза. — Но без тебя я бы не решилась. Ты дал мне то, чего не давал никто. — Что? — Веру, — прошептала она. — В то, что я могу быть нормальной. Что я имею право на жизнь без боли и наркоты. Что кто-то может смотреть на меня и не видеть только сломанную девочку. Я сидел и смотрел на неё. На эту сломленную, сильную, невероятную женщину, которая десять дней мучилась в ломке, улыбалась мне, пила со мной чай, ела пирог — и не сказала ни слова. Которая выбросила свой яд, потому что… потому что я сказал, что она мне нравится. Внутри поднялась волна такой благодарности, такой нежности, такого желания защищать её от всего мира, что у меня перехватило дыхание. — Рита, — сказал я. — Я больше никогда не позволю тебе страдать в одиночестве. Слышишь? Если тебе больно — скажи. Если плохо — я приду. Если страшно — я буду рядом. Ты не одна. Никогда больше не одна. Она открыла глаза. Посмотрела на меня. И улыбнулась — слабо, но искренне. — Ты говоришь такие вещи, Громов, — прошептала она. — От которых хочется жить. — Саша, — поправил я. — И это хорошо. Я гладил её руку, смотрел на её лицо и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, которое бывает от виски. Другое. Живое. Она чистая. Она выбрала жизнь. Она выбрала меня. — Отдыхай, — сказал я. — Я буду здесь. — Ты не уйдёшь? — в её голосе прозвучала такая детская надежда, что у меня сжалось сердце. — Никуда я не уйду, — ответил я. — Спи. Она закрыла глаза. Её дыхание стало ровным, глубоким — она снова проваливалась в сон, но теперь это был здоровый сон, без страха, без боли. Я сидел, держал её за руку и думал о том, что только что услышал. Десять дней она мучилась. Десять дней её тело требовало яда. Десять дней она не спала, не ела, сходила с ума от желания принять дозу. А я в это время думал, что она просто занята. Что отец её загрузил. Что она не хочет меня видеть. — Твою мать, — прошептал я, глядя в окно. Я должен был заметить. Должен был спросить. Должен был быть рядом. Но я был идиотом. Самоуверенным, занятым собой идиотом, который думал, что она справится сама. Она справилась. Без меня. И это делало её ещё более невероятной. — Я горжусь тобой, — сказал я, хотя она уже спала. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. И я сделаю всё, чтобы ты никогда больше не взяла в руки этот яд. Даже если мне придётся сторожить тебя двадцать четыре часа в сутки. Она не ответила. Но её пальцы сжали мои — во сне, рефлекторно, как будто она боялась, что я исчезну. Я не исчезну. Я здесь. Навсегда. Я смотрел на её лицо — спокойное, без морщин боли, без тени страха — и чувствовал, как внутри, там, где годами была только пустота, появляется что-то новое. Надежда. На неё. На нас. На то, что даже такие сломанные, как мы, имеют право на счастье. — Спи, Рита, — прошептал я. — Я посторожу. И я сидел, держал её за руку и слушал, как капает капельница. Как дышит она. Как бьётся моё сердце — впервые за долгое время не от страха, а от чего-то другого. От любви. К женщине, которая десять дней умирала от ломки, но не взяла наркотик. Которая выбрала жизнь. Которая выбрала меня. Даже не зная, смогу ли я принять её такой, какая она есть. Но я приму. Что бы она ни прятала под этими длинными рукавами. Что бы ни скрывалось за её пустыми глазами. Я приму всё. Потому что она — моя. И я — её. Даже если она пока не знает, как много я готов за неё отдать. Дверь палаты с грохотом распахнулась. На пороге стоял Соболь. Массивный, тяжелый, в том же пальто, в котором был утром. Лицо серое, глаза воспаленные — то ли не спал, то ли пил, то ли и то, и другое. За его спиной маячили двое охранников, но он рявкнул на них: «За дверью ждите», — и они исчезли. Я поднялся со стула. Медленно. Спокойно. Мы были примерно одного роста, и сейчас, стоя друг напротив друга, мы смотрели глаза в глаза. — Отошел от неё, — голос Соболя был тихим, но в нем звенела сталь. — Не кричи, — ответил я так же тихо. — Она спит. Он перевел взгляд на Риту — на бледное лицо, на синяк, расплывшийся на виске, на капельницу. Что-то дрогнуло в его лице. Боль. Вина. Но он быстро подавил это и снова посмотрел на меня. Теперь в его глазах была только ненависть. — Ты думаешь, я не знаю, что ты задумал? — он шагнул ко мне. — Ты, щенок. Думаешь, я поверю, что ты влюбился? Что ты просто так сидишь тут, держишь её за руку? — Мне плевать, во что ты веришь, — ответил я. Он усмехнулся. Зло. Страшно. — Ты такой же, как твой отец. Использовал женщин. Выбрасывал, когда надоедали. Я знал его. Знал, что он делал с твоей матерью. И ты — его сын. Яблоко от яблони. Я сжал челюсть. Он бил по больному. Знал, куда бить. Но я не дал ему увидеть, что попал. — Я не мой отец, — сказал я ровно. — Да что ты говоришь? — Соболь шагнул ещё ближе. Теперь между нами было не больше полуметра. — Ты влез в её постель. Ты влез в её голову. Ты настроил её против меня. Ты использовал её, чтобы добраться до меня, до моего бизнеса, до всего, что я строил годами! — Я её не использовал, — сказал я, и голос мой стал жестче. — Врешь! Он схватил меня за рубашку. Рванул вперед. Я почувствовал, как трещит ткань, как пуговица отлетает и катится по полу. Его лицо было в сантиметрах от моего — красное, перекошенное, с бешеными глазами. Я просто смотрел прямо в эти глаза. — Ты, щенок, — прошипел он. — Как ты посмел? Как ты посмел прикоснуться к ней? Она моя дочь! Она — всё, что у меня есть! — Тогда почему она лежит здесь с разбитой головой? — спросил я тихо. Соболь замер. Его пальцы, сжимавшие мою рубашку, дрогнули. — Почему она ударилась головой о стену? Что ты ей сказал такого, от чего она решила, что лучше разбить себе голову, чем продолжать этот разговор? — Заткнись, — прохрипел он. — Не заткнусь, — я смотрел ему в глаза. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Можешь считать меня врагом. Но я не тот, кто довел её до больничной койки. Она сделала это после разговора с тобой, Соболь. Не со мной. — Ты ничего не знаешь о ней! — его голос сорвался на крик. Он толкнул меня — я сделал шаг назад, но устоял. — Ты не знаешь, через что она прошла! Ты не знаешь, что у неё внутри! Ты думаешь, она просто девушка с тяжёлым характером? Ты понятия не имеешь, кто она на самом деле! — Так расскажи, — сказал я, глядя ему в глаза. — Раз ты так хорошо её знаешь. Расскажи, почему она носила длинные рукава, когда я её встретил. Расскажи, почему она сидела на наркоте. Расскажи, почему она ни с кем не общалась и жила в панельной девятиэтажке, как затворница. Соболь молчал. — Ты не можешь, — продолжал я. — Потому что ты сам загнал её в угол. Ты держал её в клетке. Ты сделал её зависимой от себя. А теперь, когда она начала выбираться, когда она выбросила наркоту, когда она впервые за много лет захотела жить — ты врываешься и начинаешь орать. — Я защищал её! — его голос дрогнул. — Я всегда её защищал! — От кого? — я шагнул к нему, теперь уже я наступал. — От меня? Я не сделал ей ничего плохого. Я не заставлял её ничего делать. Она сама пришла ко мне. Сама рассказала про наркоту. Сама выбросила эту дрянь. А от тебя она защищается сама — головой о стену. Соболь смотрел на меня. В его глазах что-то ломалось. Что-то, что он держал в себе годами. Он открыл рот, чтобы ответить, но не успел. — Папа. Голос был слабым, но отчетливым. Мы оба повернулись к кровати. Рита приоткрыла глаза и смотрела на нас. На отца, который стоял с опущенными руками, на меня — в разорванной рубашке, со следами его хватки на воротнике. — Папа, не трогай его, — прошептала она. Соболь замер. Потом медленно, очень медленно отвернулся от меня и подошел к кровати. Наклонился, взял её за руку. — Рита, — голос его дрогнул. — Дочка. Прости меня. Я не хотел… Я не думал, что ты… — Я знаю, — перебила она тихо. — Ты никогда не думаешь. Но я сама сделала свой выбор. Она посмотрела на меня. И в её взгляде было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. — Он остаётся, папа, — сказала она. — Привыкай. Соболь выпрямился. Посмотрел на меня — долго, тяжело. Потом на неё. Потом снова на меня. — Если ты сделаешь ей больно, — сказал он, и голос его был глухим, но в нём снова зазвенела сталь, — я убью тебя. Собственными руками. — Если я сделаю ей больно, — ответил я, — я сам дам тебе ствол. Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — коротко, резко. Развернулся и вышел из палаты, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Я стоял посреди палаты в разорванной рубашке, смотрел на закрытую дверь и прокручивал в голове его слова. «Ты понятия не имеешь, кто она на самом деле». Что он имел в виду? Что скрывается за этими словами? Но Рита снова закрыла глаза, и я не стал спрашивать. Не сейчас. Сейчас главное — чтобы она поправилась. А всё остальное — потом. Её выписали через три дня. Врачи сказали — сотрясение средней тяжести, но динамика хорошая. Постельный режим ещё неделю, никаких резких движений, никакого стресса. Последнее прозвучало почти как издёвка, учитывая, кто мы и в каком мире живём. Но я кивнул, взял бумаги, помог Рите одеться и повёл к машине. Илью я отпустил ещё утром — сказал, что сам отвезу. Он хотел возразить, но посмотрел на меня, на Риту и кивнул. Умный парень. Я открыл перед ней дверцу чёрного внедорожника, подал руку. Она села, поправила длинный рукав, пристегнулась. Я обошёл машину, сел за руль. Двигатель заурчал мягко, спокойно. Мы выехали с больничной парковки и влились в поток машин. За окном плыл город — серый, мокрый после недавнего дождя. Люди спешили по своим делам, машины гудели в пробках, где-то играла музыка из открытого окна кафе. Обычный день. Обычная жизнь. А я вёз домой женщину, ради которой был готов сжечь полгорода, и чувствовал странное, давно забытое спокойствие. Рита молчала. Смотрела в окно, но я видел — она думает. Я знал это выражение лица — сосредоточенное, чуть хмурое, с плотно сжатыми губами. Её пальцы рассеянно теребили край рукава, то сжимались, то разжимались. Она явно готовилась что-то сказать. — Саш, — произнесла она наконец, не поворачиваясь. — М? Она помолчала. Я чувствовал, как она подбирает слова, и не торопил. Потом она повернулась ко мне. В её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Серьёзное. Взвешенное. Как будто она долго готовилась к этому разговору. — Саш, если я выйду за тебя, ваша война с отцом закончится? Я ударил по тормозам. Машина вильнула и замерла у обочины. Сзади кто-то возмущённо загудел, но я не обратил внимания. Я смотрел на неё. На её серьёзное лицо, на голубые глаза, которые смотрели прямо, не мигая. Без страха, без кокетства, без игры. — Что ты сейчас сказала? — переспросил я. Она не отвела взгляд. — Я спросила, если я выйду за тебя, твоя война с моим отцом закончится? Вы перестанете убивать друг друга? Твои люди и его люди перестанут гибнуть? В груди что-то сжалось от боли. Потому что она действительно так думала. Действительно считала, что я могу жениться на ней ради перемирия. Что она для меня — разменная монета в большой игре. Что всё, что было между нами — цветы, пироги, та ночь, эти три дня в больнице — ради чёртовой войны. Я снял машину с передачи. Развернулся к ней всем корпусом, насколько позволяло водительское сиденье. Взял её за руку. Сжал крепко, но не грубо. — Послушай меня. Послушай очень внимательно. Рита смотрела. — Я хочу на тебе жениться не ради того, чтобы закончилась война. Мне всё равно, продолжается она или нет. Если твой отец завтра объявит мне войну до последнего патрона — я буду воевать. Если он согласится на мир — хорошо. Если нет — мы останемся врагами. Это бизнес. Это не имеет к тебе никакого отношения. Я говорил медленно, чётко, чтобы каждое слово дошло. Её пальцы дрогнули в моей руке, но она не перебивала. — Ты не пешка на переговорах, Рита. Не козырь. Не гарантия перемирия. Ты — женщина, с которой я хочу просыпаться каждое утро. Ты — единственный человек, ради которого я три дня спал в больничном кресле. Ты — та, кто заставил меня ждать, хотя я никогда никого не ждал. Я замолчал. Перевёл дыхание. Потом добавил тише: — Я женюсь на тебе, потому что ты нужна мне. Не для войны. Не для мира. Просто ты. Понимаешь? Она смотрела на меня. В её глазах что-то дрогнуло — та самая стена, которую она строила годами. Сейчас в ней появилась трещина. Я видел это. Видел, как она пытается поверить, но боится. Как она хочет поверить, но что-то внутри твердит ей: «Не смей. Будет больно». — Саша… — прошептала она. — Что? — Ты правда так думаешь? — Я никогда тебе не врал, — напомнил я. — И не собираюсь начинать. Она отвернулась к окну. Я видел, как она кусает губу. Как её пальцы сжимают ткань рукава. Молчание длилось долго. Я не давил. Ждал. Потом она повернулась ко мне. — Хорошо, — сказала она тихо. — Я поняла. — Правда поняла? — Правда, — она чуть улыбнулась. — Ты странный, Громов. — Саша, — поправил я. — И я знаю. Она засмеялась. Тихо, коротко, но впервые за эти дни — по-настоящему. Я завёл двигатель. Машина тронулась. В зеркале заднего вида таяла больница, а впереди была дорога домой. — Я согласна, — сказала она вдруг, когда мы уже подъезжали к моему дому. — На что? — я покосился на неё. — Выйти за тебя, — она улыбнулась. — Стать твоим персональным адом. На законных основаниях. Я усмехнулся. — Я только об этом и мечтал. — Знаю, — она откинулась на спинку сиденья. — Ты храпишь, кстати. — Я не храплю. — Храпишь. Я три ночи слушала. — Это не храп. Это мужественное дыхание. Рита засмеялась — и я засмеялся вместе с ней. И в этот момент, посреди серого города, за рулём чёрного внедорожника, с женщиной, которая только что согласилась стать моей женой, я почувствовал себя счастливым.