Александр

Я сидел на полу у двери ванной, прислонившись спиной к стене. Слышал, как льётся вода. Как она дышит. Как иногда всхлипывает. Моё сердце разрывалось. Я хотел войти. Обнять. Сказать, что всё будет хорошо. Но знал — нельзя. Она не пустит. — Рита, — сказал я тихо. — Я здесь. Никто не ответил. Я ждал. Всё слышал. Каждый вздох. Каждый всхлип. Каждое движение. Вода перестала литься. Наступила тишина. А потом она заплакала. Это был вой. Тихо, надрывно, как будто внутри неё разрывалось что-то, что она держала в клетке годами. Я не выдержал. Встал, взялся за ручку двери. — Рита, я вхожу. Она лежала в ванне, уткнувшись лицом в колени. Вода уже остыла. Её плечи дрожали. Левая рука — стальная — лежала на краю ванны. Правая — вся в татуировках — сжимала край так, что побелели костяшки. Я сел на край ванны и смотрел на неё. На мокрые волосы, на бледную спину с ангельскими крыльями, на шрамы, на левую руку — стальную, холодную, которую она так тщательно прятала. Она сидела, дрожала и смотрела в воду. — Тебя не смущает, что я тут голая лежу? — спросила она. — Нет, — сказал я. — Не смущает. — Ты уже знаешь, кто я, — сказала она. — Но ты не знаешь, почему. — Расскажи, — сказал я. Рита повернула голову. Посмотрела на меня. В её глазах была боль, которую она не могла скрыть. — Тебе правда нужно это знать? — Правда. Она отвернулась, снова уставилась в воду. — Меня похитили. Мне было тринадцать. Шла из школы. Они схватили меня, запихнули в машину. Я кричала, но никто не услышал. Четыре дня. Они держали меня четыре дня. В подвале. Привязанной к кровати. Я не помню всего. Отключалась. Но помню, как они приходили. По одному. Иногда по двое. Я перестала считать после пятого. Она замолчала. Я молчал. Боялся, что если скажу хоть слово, она замолчит. Не продолжит. — На третий день они отрезали мне руку, — она подняла левую руку, показала сталь. — Отец не платил выкуп. Думал, что найдёт меня раньше. Не нашёл. Они отправили ему мою руку в пакете. Чтобы поторопить. — Рита… — мой голос дрогнул. — Я не помню, как они отрезали. Помню только боль. И темноту. А потом я очнулась. Одна. Крысы уже начали есть того, кто это сделал. — после долгого молчания она продолжила — Я забеременела. Моё сердце остановилось. На секунду. На две. Я перестал дышать. — Не знаю от кого. Может, от того, у кого были синие глаза. Может, от того, который пах табаком. Я не помню. Их было много. Я сделала аборт. Мне было тринадцать. Врач сказал, что я могу умереть. Сказал, что у меня инфекция. Что они заразили меня всем, чем могли. Я лечилась два года. Таблетки, уколы, анализы. Каждый месяц. Каждую неделю. Каждый день. Она снова замолчала. Я смотрел на неё и не мог дышать. Не мог говорить. Не мог думать. Я просто смотрел на неё — на девушку, которую любил. На женщину, которая пережила ад. — Потом меня отправили в психушку, — сказала она. — На год. Таблетки, уколы, разговоры с врачами. Они думали, что вылечат. Думали, что я забуду. Что перестану просыпаться с криком. Что перестану ненавидеть. Не помогло. Я смотрел на неё. Она подняла глаза. В них была пустота. Такая, от которой у меня перехватило дыхание. — Внутри меня есть Мара. Она проснулась там, в подвале, когда я думала, что умру. Она убила их. Всех. Медленно. С наслаждением. И она до сих пор здесь. Рита постучала пальцами по виску. — Она говорит со мной. Каждый день. Каждую ночь. Она хочет крови. Хочет боли. Хочет, чтобы мир горел. Я не могу её остановить. Могу только заглушить. Наркотиками. Боями. Кровью. Я не мог произнести ни слова. Только смотреть на неё и слушать. Слушать её голос, который рассказывал мне свой ад. Слово за словом. Кусок за куском. — Вот что я такое, Громов, — сказала она. — Киллер. Наркоманка. Сумасшедшая. С железкой вместо руки. С голосом в голове, который говорит мне убивать. Она подняла глаза. Посмотрела на меня. — Ты всё ещё хочешь меня? Всё ещё будешь ждать? Я поднял руку и коснулся её левой руки — стальной, холодной. Провёл пальцами по металлу, по шрамам на границе кожи и стали. — Я найду их, — сказал я. — Тех, кто это сделал. Я убью каждого. Даже если они уже мертвы. Я выкопаю их из-под земли. Я заставлю их страдать. Я сделаю так, что они будут молить о смерти. — Их уже нет, Мара убила их. — Жаль, — я посмотрел ей в глаза. — Я хотел бы сделать это сам. Я взял её лицо в руки. В её глазах был страх. И надежда. Такая маленькая, что я почти не видел её. — Я не уйду, — сказал я. — Ты слышишь? Я не уйду. Не испугаюсь. Не отвернусь. — Зачем тебе это? Зачем тебе такая, как я? — Потому что я люблю тебя. Такую, какая ты есть. С железкой. С голосом в голове. С кровью на руках. Я люблю тебя, Рита. Рита смотрела на меня. Слёзы текли по её щекам. Я вытирал их осторожно, нежно. — Я никуда не уйду, — прошептал я. — Никогда. Слышишь? Она кивнула. Слёзы душили её. Я наклонился. Поцеловал её в лоб. В щёки. В губы. Легко, нежно, как будто она была хрупкой. Она обняла меня. Я чувствовал, как её руки сжимают мою спину. Как её тело дрожит. Как её слёзы текут по моей шее. — Я не знаю, как жить, — прошептала она. — Я помогу, — сказал я. — Мы вместе. Шаг за шагом. День за днём. — А если я сорвусь? Если Мара… — Я буду рядом. Я не дам тебе упасть. Я поймаю тебя. Всегда. Она подняла голову. Её глаза были красными, опухшими, но в них уже не было пустоты. Была надежда. — Ты ненормальный, Громов, — прошептала она. — Знаю, — я улыбнулся. — И это, кажется, не лечится. Она улыбнулась. Впервые за этот вечер. Я поцеловал её. Она ответила. И в этот момент я понял — всё будет хорошо. Не сразу. Не легко. Но будет. — Я люблю тебя, Рита, — прошептал я ей в губы. — Я знаю, — ответила она. — Я тоже. Кажется. Я засмеялся. Она засмеялась. Впервые за долгое время. Вода давно остыла. Мы сидели, обнявшись, и я чувствовал, как её дрожь постепенно утихает. Как её дыхание выравнивается. Как её сердце начинает биться ровнее — в такт моему. — Вода остыла, — сказал я. — Знаю. — Замёрзнешь. — Мне не холодно. Я усмехнулся. Отстранился, посмотрел на неё. На её лицо — бледное, но уже не такое опухшее. На глаза — красные, но живые. На губы — искусанные, но улыбающиеся. — Пойдём, — сказал я. — Я согрею. Рита кивнула. Я помог ей выйти из ванны, накинул на плечи халат. Она закуталась в него, посмотрела на меня. Мы ушли в спальню и легли в кровать. — Я, кажется, люблю тебя, — сказала она. — Не знаю точно. Я никогда не любила. Но это чувство похоже на то, о котором пишут в книгах. — Какое? — Тёплое. Страшное. Безумное. — она взяла мою руку, сжала. — Такое, от которого хочется жить. Я притянул её к себе. Обнял. Она уткнулась лицом в мою грудь. — Спи, — сказал я. — Завтра будет новый день. — А что будет завтра? — Всё, что ты захочешь, — я поцеловал её в макушку. — Мир. Или война. Всё, что ты выберешь. Она закрыла глаза. Я сидел, обнимая её, и чувствовал, как её дыхание становится ровным, как она засыпает. — Спи, моя девочка. Я здесь. Я никуда не уйду. Она вздохнула во сне. Прижалась ко мне ближе. Я закрыл глаза. И впервые за долгое время — я спал спокойно. Потому что она была рядом. Потому что она была моей. Потому что мы оба были сломаны. И это значило, что мы подходим друг другу. Ночь почти закончилась. За окном начинало сереть, первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, ложась бледными полосами на простыни. Я не спал. Я смотрел на неё. Рита лежала рядом, свернувшись клубком, её голова у меня на плече, правая рука — живая, в татуировках — сжимала край одеяла. Левая — стальная — тускло блестела в утреннем свете. Её дыхание было ровным, спокойным, таким тихим, что я слышал только его. Я боялся дышать, чтобы не разбудить. Я боялся шевелиться, чтобы не нарушить этот момент. Я смотрел на неё и не верил. Не верил, что она здесь. Не верил, что она осталась. После того, что я показал ей. После того, что она рассказала мне. Самые страшные вещи, которые только может рассказать человек. Про подвал. Про руку. Про аборт. Про психушку. Её голос был ровным, чужим, будто не о себе. А я слушал, и внутри всё кипело от злости — на тех ублюдков, на мир, который позволил такому случиться, на себя, что не мог вернуться в прошлое и убить их голыми руками. Она могла уйти. Могла развернуться и уйти, и я бы не остановил. Не имел права. Но она осталась. Я смотрел на её лицо — спокойное, расслабленное, без морщин, без страха, без той ледяной маски, которую она носила всегда. Просто женщина. Моя женщина. Я думал о том, как она стала мне близка. В какой момент это случилось? Когда я впервые увидел её в «Метрополе» — холодную, пустую, с ножом в руке? Когда она впервые приставила лезвие к моему горлу и не дрогнула? Или когда она впервые улыбнулась — не той ледяной улыбкой, а настоящей, той, что только для меня? Я не знал. Не мог вспомнить точный момент. Это случилось не сразу. Постепенно. Как будто она по капле вливалась в мою жизнь, пока я не понял, что без неё не могу дышать. Я вспомнил, как она сидела на подоконнике в своей старой квартире. Как смотрела на меня, когда я сказал, что не боюсь её. Как плакала у меня на руках, когда я показал ей видео. Как прошептала: «Я боюсь». Как сказала: «Я не умею любить». И в её глазах была такая боль, что сердце разрывалось. Она не сказала, что любит меня. Она не может. Не сейчас. Может, никогда. Но я всё равно буду ждать. Потому что она стоит того. Потому что я люблю её. Такую, какая есть. Сломанную. Раненую. С железкой вместо руки. С голосом в голове. С кровью на руках. Я осторожно провёл пальцами по её волосам. Она прижалась ближе, уткнулась носом в мою грудь. Я взял её левую руку, холодную, мёртвую, поднёс к губам. Поцеловал. Как тогда, в гостиной. Как в ванне. — Я убью любого, кто посмеет сделать тебе больно, — прошептал я. — Клянусь. Никогда не позволю тебе плакать. Никогда. Она не слышала. Спала. И я был рад. Пусть спит. Пусть не знает, что сейчас внутри меня такая ярость, что я готов сжечь этот мир. Пусть не видит, как я смотрю на неё — с болью, с нежностью, с бесконечной благодарностью за то, что она есть. — Я не знаю, как это случилось, — прошептал я. — Но я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я поцеловал её в лоб, чувствуя, как она вздыхает во сне. — Я люблю тебя, — сказал тихо. Она придвинулась ещё ближе. Я обнял её, чувствуя, как её тело расслабляется в моих руках. Закрыл глаза. Её дыхание успокаивало меня. Я знал — это никогда не кончится. Потому что она — моя. И я — её. И это — самое главное. Даже когда она спит. Даже когда я смотрю на неё. Потому что я люблю её. И это — всё. Она пошевелилась. Открыла глаза. Голубые, сонные, без той пустоты, что была раньше. Она смотрела на меня, и я смотрел на неё. — Ты не спал? — спросила она хрипло. — Не мог, — ответил я. — Боялся, что проснусь — а тебя нет. Она усмехнулась, но в глазах мелькнула та самая теплота, что появлялась только со мной. — Дурак, — прошептала она и снова закрыла глаза, прижимаясь ко мне. — Я никуда не уйду. И я поверил. Мы лежали в тишине. Я чувствовал её дыхание на своей груди. Её тепло. Её руку, которая лежала на моём сердце. Я не хотел, чтобы это заканчивалось. Никогда. — Что будет сегодня? — спросила она. — Всё, что ты захочешь, — ответил я. — Хочешь — останемся здесь. Хочешь — уедем куда-нибудь. Хочешь — я приготовлю завтрак. — Ты готовишь? — она подняла голову, посмотрела на меня с сомнением. — Яичницу могу, — усмехнулся я. — И кофе. — Это уже что-то, — она улыбнулась. Впервые за это утро. Я поцеловал её в лоб. В щёку. В уголок губ. Она не отстранилась. — Рита, — сказал я. — М? — Я хочу, чтобы ты знала. Я не буду спрашивать. Я не буду требовать. Я не буду ждать, что ты скажешь эти слова. Просто знай: я здесь. Я никуда не уйду. И я люблю тебя. Даже если ты никогда не сможешь сказать это в ответ. Она смотрела на меня. В её глазах что-то менялось. Я не знал, что. Но чувствовал — важно. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что не требуешь. За то, что ждёшь. За то, что не боишься. Я обнял её. Крепко. Прижал к себе. Она не сопротивлялась. — Я всегда буду ждать, — сказал я. — Сколько нужно. Даже если всю жизнь. Она молчала. Но я чувствовал, как её пальцы сжимают мою рубашку. Как она прижимается ближе. Как её дыхание становится глубже. — Саша, — прошептала она. — Что? — Я… — она замолчала. Я ждал. — Я хочу попробовать. Научиться. Любить. У меня перехватило дыхание. Я смотрел на неё, на её глаза, в которых не было пустоты. Только страх. И надежда. — Я помогу, — сказал я. — Шаг за шагом. День за днём. Она кивнула. Уткнулась лицом в мою грудь. Я гладил её волосы, чувствовал, как она расслабляется, как уходит напряжение, которое было в ней всегда. — Давай вставать, — сказал я. — Я обещал завтрак. — Не хочу, — ответила она. — Хочу ещё полежать. — Лежи, — я поцеловал её в макушку. — Я принесу кофе. Я осторожно выскользнул из-под неё, зашипев от боли в рёбрах. Рита перевернулась на мою сторону, уткнулась носом в подушку. Я стоял, смотрел на неё. На её волосы, рассыпанные по белой наволочке. На её плечи, покрытые татуировками. На её руку — стальную, которая лежала на одеяле. Она была прекрасна. Самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел. Несмотря на всё. Или благодаря всему. Я накрыл её одеялом, поправил подушку. Она вздохнула, улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Я спустился на кухню. Поставил кофе, достал яйца. Руки делали своё дело, а я думал о ней. О том, что она сказала: «Я хочу попробовать». О том, как она смотрела на меня. О том, как её пальцы сжимали мою рубашку. Она не сказала, что любит. Но она сказала, что хочет научиться. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Я спустился на кухню. Поставил кофе, достал яйца. Каждое движение давалось с трудом — плечо ныло, грудь болела при каждом вдохе. Но я делал. Ради неё. Телефон завибрировал. Кир. Я вышел на террасу, закрыл за собой дверь. — Да, — сказал я, придерживая здоровой рукой грудь. — Ну что? — голос Кира был спокойным, но я чувствовал, что он волнуется. — Ты живой? Она тебя не убила? — Живой, — ответил я. — Почти. — И как она? Нормально? — Нет, — сказал я. — Не нормально. И никогда не было. Кир молчал. Я слышал, как он закурил. — Что случилось, Саш? — Кир, — перебил я. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. — Что? Я сжал телефон. Смотрел на дверь, за которой спала она. Вспоминал, как она рассказывала про подвал. Про руку. Про боль, которую носила в себе одиннадцать лет. И про то, чей отец заказал это похищение. — Её похитили, — сказал я. — Когда ей было тринадцать. Держали четыре дня. В подвале. Насиловали. Отрезали руку. — Саш… — Мой отец заказал это, — выдохнул я. — Он хотел надавить на Соболя. И заплатил тем, кто это сделал. Кир молчал. Я слышал, как он дышит. Как переваривает то, что я сказал. — Мара, её другая личность, убила тех пятерых, — продолжил я. — Всех. Но я уверен — их было больше. Те, кто помогал. Кто знал. Кто молчал. Кто получал деньги за то, что девочка кричала в темноте. — Ты хочешь, чтобы я нашёл их? — спросил Кир. — Хочу, — сказал я. — Найди всех, кто был причастен. Кто знал. Кто молчал. Кто получил хоть копейку за то, что эта девочка кричала в подвале. — Саш, прошло больше десяти лет… — Мне насрать, — перебил я. — Найди. Подними все архивы. Поговори со всеми, кто был рядом. С врачами, с ментами, с соседями. С теми, кто работал на Соболя в то время. Кто-то знал. Кто-то видел. Кто-то молчал. — А если они уже мертвы? — Тогда найди их могилы, — сказал я. — Я хочу знать, кто это был. Всех. До единого. Кир молчал. Я знал, что он думает. Что я сошел с ума. Что я лезу в прошлое, которое лучше не трогать. Но он не знал главного — я должен был это сделать. Ради неё. — Саш, — сказал он. — Ты уверен, что это нужно? Ей будет легче, если ты начнёшь ворошить это дерьмо? — Ей будет легче, когда все, кто причастен, будут мертвы, — сказал я. — Даже если они уже мертвы, я хочу знать. Хочу быть уверен, что никто не ушел от ответа. — А если кто-то остался жив? Я смотрел на дверь, за которой спала она. Вспоминал, как она плакала. Как её голос был ровным, чужим, как будто не о себе. Как она сказала: «Твой отец заказал моё похищение». И я знал, что должен сделать. — Если кто-то остался жив, я хочу знать, — сказал я. — Я хочу найти их. Я хочу, чтобы они ответили. За всё. — Ты убьёшь их? — спросил Кир. — Нет, — сказал я. — Я отдам их ей. Пусть Мара решает. Пусть делает с ними то, что захочет. Кир молчал долго. Потом выдохнул. — Ты понимаешь, что это может быть опасно? Если кто-то из них до сих пор жив, если у них есть связи, если они решат защищаться… — Мне насрать, — перебил я. — Найди их, Кир. Всех. — Хорошо, — сказал Кир. — Я найду. Может, не сразу. Но найду. — И не говори ей, — добавил я. — Пока не буду уверен, что нашёл всех. — Понял, — Кир помолчал. — Саш, а она… как она? Правда? Я смотрел на дверь. Вспоминал, как она улыбнулась утром. Как сказала, что хочет научиться любить. Несмотря на всё, что сделал мой отец. Несмотря на то, что я ношу его фамилию. — Она сильная, — сказал я. — Самая сильная женщина, которую я знаю. Она выжила там, где другие умерли. Она прошла через ад и осталась человеком. — А та, другая? Мара? — Она защищала её, — сказал я. — Когда никто не мог. Я не сужу её. Я благодарен ей. Кир усмехнулся. — Ты влюбился, Громов. По-настоящему. — Знаю, — ответил я. — И я не отпущу её. Никогда. — Я найду, — сказал Кир. — Тех, кто это сделал. Тех, кто помогал. Тех, кто знал. Я найду всех. — Спасибо, — сказал я. — Не благодари, — ответил Кир. — Это моя работа. И я ненавижу тех, кто трогает детей. Он сбросил вызов. Я убрал телефон, закурил. Смотрел на город, который просыпался. На небо, которое светлело. На дверь, за которой спала она. Боль в рёбрах напомнила о себе, и я прижал ладонь к груди. Плечо ныло, повязка намокла — кажется, рана снова открылась. Но мне было всё равно. Я вернулся в дом. Она спала на диване, свернувшись калачиком. Я сел рядом, поправил плед, убрал волосы с её лица. — Я найду их, — прошептал я. — Всех. Клянусь. Она не слышала. Спала. И я был рад. Пусть спит. Пусть не знает, что я сейчас чувствую. Что внутри меня такая злость, что я готов сжечь этот мир. Что мой отец, которого я ненавидел, оказался ещё большим чудовищем, чем я думал. И что я, нося его фамилию, должен искупить его вину. Я взял её левую руку. Стальную, холодную. Поднёс к губам. Поцеловал. — Ты больше не одна, — сказал я. — Я с тобой. Всегда. Она вздохнула во сне, прижалась ко мне. Я обнял её, закрыл глаза. Я не спал. Я думал о тех, кто сделал это с ней. О тех, кто будет платить. О том, что я сделаю, когда найду их. Я был уверен — их было больше. Не те пятеро в подвале. Те, кто помогал. Кто знал. Кто молчал. Они думали, что всё забылось. Что девочка выросла, забыла, смирилась. Они ошибались. Я найду их. Всех. До единого. И они узнают, что такое боль. Что такое страх. Что такое быть беспомощным. Так, как узнала она. Я открою дверь и впущу Мару. И посмотрю, как она будет плясать на их крови. Руки делали своё дело — яйца шипели на сковороде, кофе закипал в турке, хлеб подрумянивался в тостере. Каждое движение отдавалось болью в сломанных рёбрах, плечо ныло, повязка начала промокать. Но я не обращал внимания. Мыслями я был там — в спальне, где она спала. Где её лицо было спокойным впервые за долгое время. Я услышал шаги. Лёгкие, босые, почти бесшумные. Она всегда двигалась как тень — привычка, въевшаяся в кровь за годы, проведённые в тени. Я обернулся. Рита стояла на пороге кухни. В моей старой футболке, которая сползала с плеча — с того самого плеча, где пряталась сталь. Волосы растрёпаны, глаза сонные, опухшие после вчерашних слёз. Она выглядела уставшей. Сломленной. Но живой. — Доброе утро, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Боль в рёбрах напомнила о себе, когда я сделал шаг к плите, но я не подал виду. — Доброе, — ответила она. Голос хриплый, сонный, но в нём уже не было той пустоты, которая была раньше. Я отвернулся к плите, помешивая яичницу. Чувствовал, как она смотрит на меня. Как изучает каждое движение. Как видит то, что я пытаюсь скрыть. — Ты как? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос звучал легко. — Спалось? — Я в порядке, — ответила она. Я хотел ответить что-то ещё, но не успел. Я почувствовал, как её руки обвивают меня сзади. Осторожно, почти невесомо. Она прижалась грудью к моей спине, и я замер. Чувствовал её тепло, её дыхание, которое касалось моей шеи. Её пальцы сомкнулись на моём животе — правой рукой, живой, с татуировками. Левая, стальная, осталась прижатой к её груди. Она не хотела, чтобы я чувствовал холод металла. А потом её губы коснулись моего раненого плеча. Мягко, почти невесомо, через ткань рубашки. Я почувствовал тепло даже сквозь марлю. И боль отступила — хотя бы на мгновение. Она уткнулась лицом в мою спину, между лопаток. Я чувствовал, как её дыхание сбивается. Как её пальцы дрожат на моём животе. — Что случилось, Рита? — я положил руки на её. — Что-то не так? Я чувствовал дрожь, которая пробегала по её телу. Мелкую, едва заметную — такую, что она, наверное, надеялась, что я не замечу. — Я… — она запнулась. Голос дрогнул. — Я так перед тобой виновата. Она всхлипнула. Тихо, сдавленно, как будто пыталась сдержать слёзы. Но я слышал. Каждый звук, каждый вздох. Я выключил плиту, поставил сковороду в сторону. Осторожно, чтобы не задеть больное плечо, повернулся к ней. Взял её за плечи — мягко, почти невесомо, стараясь не напугать. Её глаза были влажными, в них стояли слёзы. Губы дрожали. Она выглядела такой маленькой, такой потерянной. — Рита, — сказал я, заглядывая ей в глаза. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. В них была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Я всадила в тебя нож, — прошептала она. — Я сломала тебе рёбра. Я чуть не убила тебя, Саша. А ты… ты стоишь здесь, готовишь мне завтрак, улыбаешься, говоришь, что любишь меня. Как ты можешь? Как ты можешь после всего, что я сделала? Слёзы потекли по её щекам. Она попыталась отвести взгляд, но я не позволил. Взял её лицо в ладони, заставил смотреть на меня. — Послушай меня, — сказал я тихо, но твёрдо. — Ты не виновата. Ты слышишь? Ты не виновата. — Но я… — Ты думала, что я насильник, — перебил я. — Ты думала, что я сделал с тобой то же самое, что делали с тобой те ублюдки в подвале. Ты защищала себя. Ты имела право. — Я должна была проверить! — её голос сорвался. — Я должна была спросить, должна была… — Кто бы тебе сказал правду? — я провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу. — Ты видела то, что тебе показали. Ты помнила то, чего не было. Тебя обманули, Рита. Тебя использовали. Как куклу. Она закрыла глаза. Её плечи дрожали. Я притянул её к себе, обнял здоровой рукой, прижал к груди. Она уткнулась лицом, и я чувствовал, как её слёзы пропитывают рубашку. Горячие, солёные, настоящие. — Ты не чудовище, — сказал я ей в волосы. — Ты — жертва. Ты выжила там, где другие умерли. Ты собрала себя по кускам. Ты стала сильной. Ты стала той, кто защищает других. И я не сужу тебя за то, что ты защищала себя. — Я чуть не убила тебя, — прошептала она. — Я видела, как из тебя льётся кровь. Я слышала, как хрустят твои рёбра. И я не остановилась. Я продолжала бить. Потому что мне было больно. Мне было так больно, что я хотела, чтобы и тебе было больно. — Знаю, — я гладил её по голове, чувствуя, как её тело сотрясают рыдания. — Я знаю, Рита. И я прощаю тебя. Всё. Каждый удар. Каждый порез. Каждый вдох, который ты у меня отняла. Я прощаю тебя. — Но я не могу простить себя, — её голос сорвался до шёпота. — Я не могу, Саша. Я смотрю на тебя и вижу свои руки. Свою сталь. Свою вину. — Тогда позволь мне помочь тебе, — сказал я. — Позволь мне быть рядом, пока ты не сможешь простить себя. Хочешь — я буду напоминать тебе каждое утро, что ты не чудовище. Хочешь — я буду держать тебя за руку, когда тебе страшно. Хочешь — я буду стоять под дождём и ждать, пока ты не поверишь, что я не уйду. Она подняла голову. Посмотрела на меня заплаканными глазами — такими голубыми, такими родными, такими испуганными. — Ты не уйдёшь? — спросила она. — Даже после всего? Даже после того, что я тебе сделала? — Никуда я не уйду, — ответил я, глядя ей в глаза. — Я сказал тебе — я буду ждать. Даже если всю жизнь. Она смотрела на меня. Я видел, как что-то меняется в её глазах. Как страх начинает отпускать. Как появляется что-то новое — то, чего я не видел в них никогда. Надежда. — Я люблю тебя, — сказал я. — И я никогда не перестану тебя любить. Даже когда ты сама в это не веришь. Она закрыла глаза. Прижалась ко мне — крепче, сильнее, как будто боялась, что я исчезну. Я обнял её в ответ. Боль в рёбрах была сильной, но я не думал о ней. Только о ней. О её тепле. О её дыхании. О том, как её пальцы вцепились в мою рубашку, как будто я был единственной опорой в мире, который рушился. — Саша, — прошептала она. — Я не знаю, когда смогу сказать тебе эти слова. Но я хочу. Ты понимаешь? Я хочу научиться. — Я подожду, — сказал я. — Сколько нужно. Она подняла голову. Посмотрела на меня. Улыбнулась — слабо, дрожаще, но искренне. — Твоя яичница остынет, — сказала она. — Плевать, — ответил я. — Я подогрею. Она рассмеялась — тихо, коротко, но это был смех. Настоящий. Я поцеловал её в лоб, чувствуя, как её губы касаются моей шеи. Мы стояли так — обнявшись, забыв о времени, о боли, о мире за окном. Я чувствовал, как её дрожь утихает. Как её дыхание становится ровным. Как она начинает верить, что всё будет хорошо. — Давай завтракать, — сказал я. — Яичница, конечно, остыла, но я могу сделать новую. — Не надо, — она покачала головой. — Я хочу эту. Которую ты приготовил. Я улыбнулся. Она всё ещё дрожала, но уже не от страха. И я знал — это только начало. Долгий путь, который мы пройдём вместе. Шаг за шагом. День за днём. И я буду рядом. Каждый день. Каждую ночь. До самого конца. Мы сели за стол. Я налил кофе. Она взяла чашку, сделала глоток. Посмотрела на меня поверх края. Я сидел на диване, смотрел на неё. Она стояла у окна, спиной ко мне, и не знала, что я вижу. На ней была только моя футболка — белая, свободная, которая сползла с плеча, открывая лопатку. Она поправляла волосы, не замечая моего взгляда. Я смотрел на её спину. На то, что видел каждый день. Но сегодня — впервые по-настоящему разглядывал. — Рита, — позвал я. — М? — она обернулась. — Иди сюда. Она подошла, села на диван рядом. Я взял её за плечи, развернул спиной к себе. Потянул за край футболки, открывая её спину. Она замерла, когда я провёл пальцами по её коже. На всю ширину её спины раскинулись два огромных крыла. Ангельские, чёрные, с рваными перьями, спускающимися почти до талии. Они были нарисованы чёрными и серыми чернилами, с тенями, с деталями, которые я разглядывал впервые. Раньше я видел только обрывки — край крыла, кончик пера, часть буквы. Теперь я видел всё. И я не мог отвести взгляд. Чёрные перья переплетались в сложном узоре, каждое было прорисовано до мельчайших деталей. Казалось, они живут своей жизнью. Дышат. Готовы расправиться в любой момент. Между ними, вдоль позвоночника, шёл текст. Красивый, витиеватый шрифт — строчки на латыни. Non angeli, sed angeli sumus. Cadimus, ut resurgamus. Per vulnera, fortitudo. Per umbram, lux. Per mortem, vita. — Напомни, что это значит? Я смотрел на её спину. На чёрные крылья. На слова, которые она выбрала для себя. Я чувствовал, как внутри что-то переворачивается. — Мы не ангелы, — тихо перевёл Рита. — Но мы ангелы. Мы падаем, чтобы подняться. Через раны — сила. Через тьму — свет. Через смерть — жизнь. Я смотрел на неё, на её спину, на крылья, которые она носила на себе. И я понял, почему она выбрала их. Почему чёрные. Почему рваные. — Ты выбрала это, — сказал я. — Всё это. — Да, — ответила она. — Почему? Она повернулась ко мне. Села на край дивана. Смотрела на меня, и в её глазах не было страха. Была только боль. И принятие. — Потому что это — я, — сказала она. — Вся. Я упала. Я прошла через ад. Я выжила. И я хочу, чтобы это было на мне. Чтобы я помнила. Чтобы я знала — я не та девочка, которой была раньше. Я стала сильнее. Я стала той, кто может подняться. Она замолчала на секунду, потом добавила тише, почти шёпотом: — Ты знаешь, что мой отец убил твоего. Но ты не знал что твой отец сделал со мной. Он заказал моё похищение, Саша. Когда мне было тринадцать. Он заплатил тем, кто отрезал мне руку. Он заплатил тем, кто насиловал меня в подвале. Твой отец — тот, кто сломал меня. А я ношу это на своей спине. Чтобы никогда не забыть. Я смотрел на неё. На женщину, которая носила на своей спине историю своей боли. Которую превратила в искусство. Которая не пряталась от своего прошлого — она носила его с гордостью. Чьё прошлое было связано с моей семьёй. С моим отцом. — Я не знал, — сказал я. — Рита, я не знал. Мой отец… — Я знаю, что ты не знал, — перебила она. — Но ты носишь его фамилию. Ты его сын. И я имела право ненавидеть тебя за это. — Ты имела право, — я кивнул. — И ты имела право убить меня. Когда стояла надо мной с ножом. Я бы не стал винить тебя. — Я знаю, — она усмехнулась. — Но я не убила. Потому что ты — не он. Потому что ты — Саша. Потому что ты смотришь на меня так, как никто никогда не смотрел. — Как? — Как на человека, — сказала она. — Не на оружие. Не на жертву. Не на монстра. На человека. Я взял её за руку. Сжал пальцы. — Можно? — спросил я, протягивая руку к её спине. Она кивнула. Я провёл пальцами по её коже. По чёрным чернилам. По рваным перьям. По тексту, который шёл вдоль позвоночника. Чувствовал под пальцами каждую линию, каждую тень. Её кожу. Её тепло. Её дыхание. — Я ненавижу его, — сказал я. — Своего отца. За то, что он сделал с тобой. За то, что он сделал с другими. И я благодарен твоему отцу за то, что он убил его. Рита замерла. Я чувствовал, как напряглись её плечи. — И ты не злишься? — Я хотел бы найти того, кто убил его, — сказал я. — Пять лет. Я искал его, чтобы отомстить. А теперь я знаю, что это был Соболь. И я благодарен ему. Она повернулась ко мне. Посмотрела в глаза. В её взгляде было удивление. И надежда. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — я взял её лицо в ладони. — Твой отец казнил его. За то, что он сделал. За то, что он сделал с тобой. И я рад, что он это сделал. Потому что если бы не он — я бы сделал это сам, когда узнал правду. Она смотрела на меня. Молчала долго. Потом её губы дрогнули — и она улыбнулась. Слабо, но искренне. — Ты странный, Громов, — прошептала она. — Я знаю, — ответил я. Она закрыла глаза. Прижалась ко мне. Я чувствовал, как её дыхание становится ровным, как она расслабляется в моих руках. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что не боишься, — она подняла голову. — За то, что не отворачиваешься. За то, что смотришь на меня и видишь меня. — Ты красивая, — сказал я. — Самая красивая женщина, которую я видел. Несмотря на всё. Или благодаря всему. — Врёшь, — ответила она, но в голосе не было злости. — Никогда, — я поцеловал её в лоб. — Никогда не врал тебе. Никогда не буду. Я обнял её, прижал к себе. Чувствовал, как её руки ложатся поверх моих. Как она уткнулась лицом в мою грудь. Как её дыхание становится ровным, спокойным. Мы сидели так — в тишине, обнявшись. Я смотрел на её спину, на чёрные крылья, на слова, которые она выбрала для себя. И я понимал — она не просто носила их на себе. Она жила ими. Она была ими. Я провёл пальцами по её спине, по рваным перьям, по тексту. И чувствовал, как она вздрагивает от моих прикосновений. Как её дыхание становится глубже. Как она прижимается ближе. — Я хочу запомнить это, — прошептал я. — Запомнить что? — Всё. Тебя. Этот момент. Как ты сидишь здесь, в моей футболке, и позволяешь мне видеть тебя настоящую. Твои крылья. Твои шрамы. Твою силу. Я хочу запомнить это навсегда. Она подняла голову, повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы — но не боли. Только благодарность. И любовь. Та любовь, которую она не могла выразить словами. Но которую я чувствовал каждой клеткой своего тела. — Я тоже, — прошептала она. — Хочу запомнить это. Я поцеловал её — в губы, в лоб, в щёку, в каждую слезу, которая скатилась по её лицу. Она обняла меня, прижалась, уткнулась лицом в мою шею. Я держал её в своих руках. И знал — я буду держать её всегда. Пока она не научится летать. А если нет — я буду стоять рядом и смотреть на её крылья. И напоминать ей, что она — не падшая. Она — та, кто поднялась. И я буду любить её. Всегда