Маргарита

Ключи выпали из рук трижды. Я шипела сквозь зубы, пинала дверь ногой, стальными пальцами царапала замок, пока на лестничной клетке не зажглась жёлтая, больничная лампочка. Наконец дверь поддалась. Я влетела внутрь, захлопнула за собой, прислонилась спиной к холодной стене прихожей и сползла вниз. Свела колени к груди, обхватила их правой рукой. Левая — стальная — безвольно лежала рядом. Внутри было пусто. Как будто кто-то выдернул из меня стержень, и теперь я просто висела, пустая оболочка. — Ты вся в крови, — голос Мары раздался изнутри. Спокойный. Черт бы её побрал. — Заткнись, — прошептала я. — Он жив. Ты стояла над ним с ножом. Могла перерезать глотку. Не перерезала. Могла добить сталью. Не добила. Ты пришла убивать — и не убила. Почему? Я вцепилась пальцами правой руки в волосы, потянула, зажмурилась. Перед глазами всё ещё стояло его лицо — разбитое, в крови, но живое. Он смотрел на меня, когда я выбивала из него воздух. Не сопротивлялся. Позволял. — Почему ты его не убила? — повторила Мара. Голос стал твёрже, в нём прорезалось что-то похожее на допрос. — Да откуда я знаю! — заорала я, вскакивая на ноги. Голос сорвался, зазвенел на грани истерики, ударился о стены прихожей. — Что ты блять от меня хочешь?! — Я хочу понять, — Мара не дрогнула. — Мы — одно. Я не понимаю тебя сейчас. Ты собиралась его убить. Ты была готова. Ты вырезала на теле Серебрякова статью, а перед Громовым опустила нож. Почему? — Потому что… — я замерла. Слова застряли в горле колючей проволокой. — Потому что ты его любишь? — закончила за меня Мара. — Нет! — вырвалось у меня. — Не смей мне говорить про любовь! — Тогда что? — Я не знаю! — я сжала голову руками. — Я просто… смотрела на него, и не смогла. Он стоял на коленях, Мара. На коленях. Смотрел на меня этими своими серыми глазами. И не просил пощады. Не умолял. Не оправдывался. Просто смотрел и ждал. — Ждал, когда ты его убьёшь? — тихо спросила Мара. — Ждал, когда я решу, — я выдохнула. — И я… я не смогла. Рука не поднялась. — Наша рука, — поправила Мара. — Стальная. Которая не знает жалости. Которая ломала кости педофилам. Которая вырезала статьи на телах. Эта рука не поднялась? — Эта рука, — прошептала я, глядя на свой протез. — Не поднялась. Мара молчала долго. Так долго, что я слышала, как в трубах стучит вода, как за стеной сосед включил телевизор, как в моей груди колотится сердце. — Значит, он заслужил жить, — сказала она наконец. — Ты так решила. — Я ничего не решала! — я выпрямилась, прошла в гостиную, остановилась посреди комнаты. Руки дрожали. — Я просто… я не смогла. И всё. И не спрашивай меня почему, потому что я сама не знаю. — Ты знаешь, — спокойно сказала Мара. — Просто не хочешь себе признаваться. — А ты знаешь? — я усмехнулась горько, скрестила руки на груди. — Ты, которая всегда всё знает? Объясни мне тогда, мать твою. Почему Кукла, которая не щадит никого, которая вырезала сорок семь статей на сорока семи трупах, — почему она не смогла всадить нож в человека, который её трахнул силой? — Потому что он был не таким, — тихо сказала Мара. — Остальные были просто мразями. А он… он был твоим. — Моим? — я рассмеялась. Хрипло, страшно, почти истерично. — Он был моим, когда вбивался в меня, а я кричала «нет»? Он был моим, когда я проснулась вся в синяках и не могла пошевелиться? — Он был пьян, — напомнила Мара. — Он не помнит. — А я помню! — закричала я. — Я помню его руки на своей шее! Я помню его зубы! Я помню, как он кричал, что я его, и как я не могла дышать! Мне плевать, помнит он или нет! — Тогда почему ты его не убила? — снова спросила Мара. — Да потому что я… — я замерла. Вдохнула. Выдохнула. И тихо, почти шёпотом, сказала то, от чего внутри всё перевернулось: — Потому что когда я стояла над ним с ножом, я смотрела на его лицо и видела не его. Я видела того, кто кормил меня пирогом в парке. Кто сказал, что я красивая. Кто три дня не спал в больнице. — Видела того, кого любишь, — закончила Мара. Я закрыла лицо руками. Слёзы потекли сквозь пальцы — горячие, солёные, бесконечные. — Ты не представляешь, как я его ненавижу, — прошептала я. — И как я его люблю. Одновременно. Это разрывает меня на части, Мара. — Представляю, — тихо сказала она. Мы помолчали. Я стояла посреди гостиной, плакала, вытирала слёзы рукавом, размазывая по лицу чужую кровь — его кровь. Потом опустила руки. — Всё, — сказала я. — Хватит. Хватит ныть. — Что ты будешь делать? — Не знаю, — я посмотрела на свои руки. На живую, дрожащую. На стальную, в трещинках старой краски. — Но прямо сейчас я хочу что-нибудь разъебать. — Давно пора, — сказала Мара. И, кажется, усмехнулась. Я не помню, с чего начала. Кажется, со стула, продавленного, на котором он сидел, когда пришёл ко мне в первый раз. Просто схватила его за спинку и швырнула в стену. Древесина треснула. Ножка отлетела, ударилась о батарею — звонко, сухо, как выстрел. И этот звук стал спусковым крючком. Дальше — темнота. Ярость, которая копилась дни, недели, годы. Мара не мешала — она помогала, подстёгивала, подливала масло в огонь. Но контроль был за мной. Я хотела крушить. Рвать. Уничтожать. Тарелки полетели на пол. Белый фарфор раскалывался о кафель, разлетался осколками — я слышала этот звук и не могла остановиться. Чашки. Мамина любимая кружка, которую она подарила мне на прошлое Рождество, — вдребезги. Блюдце. Ещё одна чашка. Вся посуда, что была на кухне. Я открыла шкаф и просто вытряхнула его содержимое. Кастрюли загремели, покатились по линолеуму, натыкаясь друг на друга. Стеклянная крышка от кастрюли разбилась отдельно — остро, пронзительно. Из кухни я вышла в гостиную. Следом полетели книги. Старые, потрёпанные, которые я перечитывала сотни раз, — они срывались с полок, падали раскрытыми на пол, страницы мялись, рвались под моими ногами. Я скинула полку целиком — крепление хрустнуло, и она рухнула, зацепив угол дивана, оставив глубокую царапину на кожзаме. Ваза, где стояли белые розы, которые он прислал. Я схватила её, занесла над головой. Лепестки осыпались мне на лицо, на плечи — сухие, мёртвые, они пахли уже не им, а только пылью и увяданием. — Швыряй, — сказала Мара. Я швырнула. Ваза разбилась о стену так красиво, что я засмеялась. Сквозь слёзы. Сквозь рыдание, которое рвалось из груди, душило, вырывалось вместе с этим истеричным, диким смехом. Я схватила тумбочку. Старую, деревянную, которая досталась мне от предыдущих жильцов. Дёрнула на себя. Ящики вылетели, содержимое рассыпалось по полу — старые чеки, засохшие ручки, батарейки, какой-то хлам, который я годами собирала и забывала. Я подняла тумбочку над головой — левая рука держала легко, сталь не чувствовала веса — и грохнула об пол. Она развалилась на три части. Торшер полетел следом. Я выдернула шнур из розетки и запустила им в окно. Стекло треснуло, но не разбилось — пошло паутиной, белой, изогнутой, как те трещины, что разбегались по моей жизни. В комнату ворвался холодный ветер с улицы. Он шевелил страницы разорванных книг, поднимал пыль и лепестки роз. Я стояла посреди этого ада. Тяжело дышала. Расцарапанная правая рука болела, стальная — блестела в тусклом свете уличных фонарей. На правой ладони — кровь. Своя? Его? Я не знала. Не помнила. — Посмотри на себя, — сказала Мара. Я повернулась к зеркалу. Большому, в старой деревянной раме, которое висело в прихожей. Подошла к нему. На меня смотрело чудовище. Растрёпанные волосы. Лицо в чужой крови. Губа разбита — не помню, когда. Глаза красные, опухшие от слёз.И эти глаза — не мои. В них смотрела Кукла. И что-то ещё. Что-то сломанное. Умирающее. — Зачем мы это сделали? — спросила я. — Чтобы не сдохнуть от тишины, — ответила Мара. Я ударила по зеркалу. Стальной рукой. Стекло треснуло — паутина разошлась от центра к краям, разделив моё лицо на десятки осколков. В каждом кусочке я была разной — злой, испуганной, плачущей, пустой. Живой. Мёртвой. Всё сразу. Я смотрела на свою разбитую копию в треснутом стекле и дышала. Тяжело. Хрипло. — Что теперь? — спросила Мара. Я вытерла рукавом кровь с лица. Размазала. Стало только хуже. — Не знаю, — честно ответила я. — Но завтра будет новый день. — И что ты сделаешь? Я прошла через разгромленную гостиную. Перешагнула через осколки, через сломанный стул, через белые лепестки роз, которые валялись в луже воды и крови. — Для начала — лягу спать, — сказала я, падая на разобранную, смятую кровать. — А завтра — разберусь. — С чем? Я закрыла глаза. Передо мной снова было его лицо. Стоял на коленях в грязи, смотрел, ждал. — С ним, — прошептала я в темноту. — С собой. Со всем. Я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон. Без сновидений. Без голосов. Без неё. Только осколки зеркала хрустели, да ветер шевелил разорванные страницы книг, разбросанные по полу. Я сидела на кухне, смотрела в окно, сжимала телефон в руке. Злость душила меня. Горячая, злая, такая, что руки дрожали. Мара внутри ворочалась, требовала выхода. Она чувствовала мою ярость и подпитывалась ей. Громов. Его голос. Его слова. Его лицо. Я набрала номер отца. — Рита? — его голос был уставшим, но я слышала в нем тревогу. — Что случилось? — Найди мне работу, срочно, — сказала я. Голос был ровным, спокойным. Слишком спокойным. Я чувствовала, как Мара внутри улыбается. Отец помолчал. Он знал этот голос. Знал, что значит, когда я говорю так. — Хорошо, — сказал он. — Сейчас. Я ждала. Сжимала телефон, смотрела в окно, чувствовала, как внутри закипает кровь. Мара требовала. Я требовала. Нам нужна была кровь. Чья-то боль. Чужой страх. Что-то, что заглушит эту дурацкую боль в груди. Отец перезвонил через пять минут. — Есть человек, — сказал он. — Продался. Забрал информацию, которую не должен был забирать. Его нужно наказать. — Где? — спросила я. — Скину адрес. И фото. Он там, с охраной. Двое. Разберись с ними. — Хорошо, — сказала я. — Рита, — отец помолчал. — Будь осторожна. — Буду, — ответила я. Я сбросила вызов. Посмотрела на телефон. Фото. Мужчина лет пятидесяти, лысеющий, с цепкими глазами и влажными губами. Предатель. Продался. Мне было всё равно кому. Главное — будет кровь. Я встала, прошла в спальню. Надела черное — боевые штаны, черный топ, длинный рукав на левую руку. Спрятала протез. Спрятала татуировки. В разбитом зеркале отражалась Кукла. Та, кого боятся. Та, кто выходит на охоту. — Наконец-то, — прошептала Мара. — Да, — ответила я. — Наконец-то. Я взяла нож. Тот самый, которым приставила к горлу Громова. И еще один — маленький, для метания. Пистолет — на всякий случай. Я не любила пистолеты. Слишком быстро. Слишком чисто. Мне нужно было чувствовать. Чувствовать боль. Чувствовать страх. Чувствовать, как жизнь уходит из тела. Адрес был на окраине. Старый склад, который сдавали под хранение. Я припарковалась за углом, прошла пешком. Дождь начинался — мелкий, противный. Я любила такой дождь. Он смывал следы. Смывал кровь. Смывал память. Охрана была у входа. Двое. Молодые, здоровые, но расслабленные. Они не ждали гостей. Первый стоял ко мне спиной, курил, смотрел в телефон. Я подошла тихо, как тень. Он даже не успел обернуться. Я схватила его за волосы, рванула голову назад, и в тот же миг нож вошел в шею с хрустом. Лезвие прошло сквозь кожу, мышцы, перерезало трахею. Он захрипел — звук был мокрым, булькающим. Кровь хлынула фонтаном, залила мою руку, его рубашку, бетонный пол. Он дернулся, попытался схватиться за горло, но я держала крепко. Смотрела, как его глаза расширяются, как зрачки закатываются, как тело обмякает. Я отпустила. Он рухнул на колени, потом лицом вниз. Кровь растеклась лужей, смешиваясь с дождем. Второй обернулся на звук. Увидел меня. Открыл рот, чтобы крикнуть. Я не дала. Второй нож вошел ему в глазницу. Точно, глубоко, до рукоятки. Он дернулся, застыл на секунду, а потом повалился, как подкошенный. Из глазницы торчала рукоятка, кровь и какая-то жидкость стекла по лицу. Я подошла, выдернула нож. Он вышел с хлюпаньем, оставив черную дыру. Я вытерла ножи о куртку первого. Кровь на руках. Теплая, липкая. Я поднесла пальцы к лицу, вдохнула. Металл. Железо. Жизнь. Мара внутри довольно вздохнула. — Хватит? — спросила я. — Еще, — ответила она. Я вошла внутрь. Склад был старым, заставленным ящиками. Пахло сыростью, ржавчиной, смертью. В дальнем углу горел свет. Я пошла туда. Шаги отдавались в тишине. Гулко. Мерно. Как сердцебиение перед ударом. Он сидел за столом, пил кофе, смотрел в ноутбук. Лысый, с цепкими глазами и влажными губами. Предатель. Он услышал шаги. Поднял голову. Увидел меня. Глаза расширились. Чашка выпала из рук, разбилась о пол. — Кто ты? — спросил он. Голос дрожал. — Кукла, — ответила я. Он попытался встать, но я уже была рядом. Схватила его за горло, швырнула на стол. Ноутбук упал, зазвенело разбитое стекло. Нож вошел в плечо — неглубоко, не смертельно. Я провернула лезвие. Он закричал. Хрипло, дико. — Кто тебя послал? — заорал он. — Тот, кого ты предал, — сказала я. — Зачем продал информацию? — Я не… Я выдернула нож. Вонзила снова. В то же место. Глубже. До кости. Он завыл, забился подо мной, но я держала крепко. Я надавила всем весом. Хруст. Я сломала ему ключицу. — Зачем продал информацию? — повторила я. — Деньги, — выдохнул он. — Мне нужны были деньги. — И ты решил, что твоя жизнь стоит дешевле? Я вытащила нож. Вонзила в другое плечо. Снова провернула. Кровь хлынула, залила стол, его рубашку, мои руки. Он кричал. Я смотрела на его лицо — искаженное болью, мокрое от слез и крови. И думала о Громове. О том, как он сказал: «Я буду ждать». О том, как он смотрел на меня. О том, как поцеловал протез. Злость вернулась. Я ударила снова. В предплечье. Разрубила мышцы. Кость треснула. Он закричал, дернулся, но я прижала его коленом. Ударила в бедро. Нож вошел глубоко, я чувствовала, как лезвие скребет по кости. Он захлебнулся криком. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не убивай. — А ты пожалел тех, кого предал? — спросила я. — Пожалел, когда продавал их? — Я… я… — он не мог говорить. Только хрипел, захлебываясь кровью. Я смотрела на него. На его лицо, мокрое от слез и крови. На его руки, которые висели плетьми — сломанные, разодранные. На его жизнь, которая утекала по капле из дырок, которые я сделала. — Пожалуйста, — повторил он. — У меня семья. Дети. — Ты должен был думать о них, когда продавал чужие жизни. Я взяла его за руку. Схватила мизинец. Рванула. Он заорал так, что у меня заложило уши. Палец остался у меня в руке — хрустнули суставы, брызнула кровь. Я бросила его на стол. Взяла следующий. Безымянный. Рванула. Он дернулся, забился, но я держала. — Считай, — сказала я. — Каждый палец — за каждого, кого ты предал. Он кричал. Я ломала. Пальцы падали на стол, на пол, в кровь. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Когда я взялась за вторую руку, он уже только хрипел. Глаза закатились. Я ударила его по лицу. Привела в чувство. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста. — Ты продал четырех человек, — сказала я. — Забыл? Они сейчас в тюрьме. Или в земле. А ты хотел жить. Я взяла его за запястье. Перевернула руку ладонью вверх. Нож вошел в сухожилия. Я резала медленно. С наслаждением. Он выл, дергался, но я держала. Резала. Пока рука не превратилась в кровавое месиво. — Это за каждого из них, — сказала я. Я отпустила его. Он сполз со стола, упал на пол. Лежал в луже собственной крови, дрожал, хрипел. Я смотрела на него сверху вниз. На его тело, изрезанное, сломанное, почти мертвое. На его лицо, которое я запомнила. На его глаза, которые смотрели на меня с ужасом. — Не убивай, — прошептал он. — Пожалуйста. — А ты бы пожалел? — спросила я. — Если бы они просили? Я опустилась на корточки. Взяла его за волосы, заставила смотреть в глаза. И в этот момент я услышала шаги. Я резко обернулась, выхватывая пистолет. На пороге склада стоял он. Громов. В чёрной куртке, с бледным лицом и перевязанной грудью — там, где я сломала ему рёбра. Он смотрел на меня, на тело, на кровь, которая залила всё вокруг. — Не мешай мне делать свою работу, — сказала я. Голос был ровным, холодным, но внутри закипала ярость. — Рита, подожди, — он шагнул ко мне, подняв руки ладонями вперёд — жест примирения. — Я знаю, что ты злишься из-за меня. Но не стоит… — Да пошёл ты, Громов! — заорала я, наставляя пистолет на него. — Ты не имеешь права мне указывать! Не имеешь права лезть! — Я не указываю, — он продолжал идти медленно, осторожно, как на минном поле. — Я прошу. Этот человек… он уже мёртв, Рита. Посмотри на него. Он не жилец. Зачем добивать? — Затем, что он предатель, — я встала. — Затем, что он продал своих. И затем, что я так хочу. — А если я не позволю? — он остановился в трёх шагах. — Попробуй помешать. Он попробовал. Я не ожидала, что он двинется так быстро — со сломанными рёбрами, с болью, которая должна была скручивать его при каждом вдохе. Но Громов рванул вперёд, пытаясь перехватить мою руку с пистолетом. Я уклонилась, ударила его локтем в грудь — туда, где трещины. Он охнул, но не отступил. Схватил меня за запястье правой руки, сжал, пытаясь выбить оружие. — Отпусти! — крикнула я. — Нет, — он стиснул зубы. — Ты не должна этого делать. Не так. Не в таком состоянии. — В каком таком состоянии? — я рванулась, ударила его коленом в бедро. Он пошатнулся, но не отпустил. — В состоянии мести, — выдохнул он. — Ты не убиваешь за дело. Ты убиваешь, потому что тебе больно. Потому что я сделал тебе больно. А он здесь ни при чём. Я замерла на секунду. А потом меня прорвало. — Что, Громов? — прошипела я, глядя ему в глаза. — Вспомнил о своём правиле? Не трогать женщин? Не насиловать? Не причинять боль слабым? А чего ты раньше про него не вспоминал? Когда я кричала под тобой? Когда просила остановиться? Когда ты вбивался в меня, как зверь? Он побледнел. Его хватка на моём запястье ослабла. — Рита, я не… — Молчи! — я вырвала руку, отступила на шаг, снова наставляя пистолет на него. — Ты не имеешь права говорить мне о морали. Ты — насильник. Ты — кусок дерьма, который прикрывается красивыми словами. А я — палач. Я убиваю тех, кто заслужил. И этот мужик заслужил. Я перевела ствол на предателя. Он лежал в луже крови, едва дыша, с остекленевшими глазами. Один выстрел — и всё кончится. Быстро. Не так, как я планировала. Но Громов испортил мне вечер. — Не надо, — сказал Саша тихо. — Пожалуйста. — Смотри, — сказала я, не сводя глаз с предателя. — Смотри, Громов. Это ты виноват в его смерти. Если бы ты не влез — он мучился бы ещё час. А так — всё кончится быстро. Только из-за тебя. Я нажала на спуск. Выстрел в бетонном помещении ударил по ушам. Голова предателя дёрнулась, разлетелась осколками черепа, крови и мозгов. Тело обмякло окончательно. Всё. Готово. Я опустила пистолет. Повернулась к Громову. Он стоял, глядя на тело, на меня, на кровавое месиво, которое секунду назад было человеком. Его лицо было белым, как мел. Я вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но я не чувствовала. Я чувствовала только кровь на своих руках. И боль в груди, которая не проходила. Я села в машину, завела двигатель. Руки дрожал. Я сжала руль так, что побелели костяшки. Нужно было уехать. Подальше от этого подвала, от этого трупа, от него. Я уже выезжала с парковки, когда в зеркале заднего вида увидела его фигуру. Александр стоял у выхода из здания, смотрел мне вслед. Я думала, он останется там. Не пойдёт за мной. Но он пошёл. Я видела, как он открывает дверь своей машины, как садится за руль. Я нажала на газ, вылетела на дорогу. Он — за мной. — Нет, — прошептала я. — Только не сейчас. Я петляла по улицам, пытаясь оторваться. Но он не отставал. Чёрный внедорожник всегда рядом, всегда на хвосте. Я сжала зубы, свернула в переулок, потом в другой, потом вылетела на набережную. Он всё равно был там. В зеркале. Неотступный. Как сама судьба. Я остановилась у пустыря. Заглушила двигатель. Вышла из машины. Он остановился в двадцати метрах, вышел следом. Его лицо было бледным, рассеченная бровь всё ещё кровоточила, но он не обращал на это внимания. Он смотрел только на меня. — Зачем ты пошёл за мной? — крикнула я. — Я не уйду, — ответил он, делая шаг ко мне. — Я всегда говорю то, что думаю. — Отвали, Громов. — Нет. Он подошёл ближе. Я чувствовала запах его крови, его парфюма, его самого. Внутри всё кипело — злость, боль, обида, что-то ещё, чему я не могла дать имя. — Уйди, — повторила я, но голос дрожал. — Не уйду, — он протянул ко мне руку. — Рита, давай просто поговорим. Без драк. Без пистолетов. Без… Я не дала ему договорить. Удар пришёлся в челюсть — правой, живой, со всей силы, с разворота. Он отшатнулся, но устоял. Я ударила снова — в корпус. Он согнулся, но не упал. — Рита, хватит, — выдохнул он. — Я сказала — отвали! — я сделала шаг вперёд, и в моей руке уже был нож. Я не помнила, когда достала его. Не помнила, как замахнулась. Только почувствовала, как лезвие входит в его плечо — мягко, почти без сопротивления, как в масло. Он замер. Посмотрел на нож, торчащий из его тела. Потом на меня. Я выдернула нож. Кровь хлынула — тёмная, густая, горячая. Она залила его рубашку, потекла по рукаву, капала на асфальт. Я смотрела на эту кровь. На его лицо, которое вдруг стало белым. На его глаза, в которых не было ненависти. Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на него. На свои руки, покрытые его кровью. — Ты хотела меня убить? — спросил он тихо. — Или хотела меня остановить? — Остановить, — ответила я. — Ты не уходил. Ты не понимал. — Понимал, — он вытащил из кармана телефон, разблокировал, протянул мне. — Вот. Это всё, что я нашёл. Я взяла телефон, смотрела на экран. Там было видео той ночи. На его неподвижное тело. На себя — бьющуюся в конвульсиях, царапающую свою шею, свою грудь. На следы, которые я оставляла себе сама. На анализы крови. На заключения экспертов. На всё, что доказывало его невиновность. — Кто-то подмешал нам наркоту, — сказал он. — Мне — в виски. Тебе — не знаю. Это не я, Рита. Я не делал того, что ты помнишь. Я лежал без сознания. Всю ночь. Я смотрела на экран. На его неподвижное тело. На себя — бьющуюся в конвульсиях, царапающую свою шею, свою грудь. На следы, которые я оставляла себе сама. На пустоту, которая была в его глазах, когда он ничего не помнил. Телефон выпал из моих рук, глухо стукнувшись об асфальт. Я смотрела на свои руки — на правую, живую, всю в его крови. На левую, стальную, скрытую под маской, которая тоже была красной. На него — на Александра, который стоял, зажимая рану, и смотрел на меня с болью, но без злости. — Господи, — прошептала я. — Господи, что я наделала. Мои ноги подкосились. Я упала на колени, прямо на асфальт, и не могла подняться. Руки дрожали, слёзы текли по щекам, я не могла дышать. Я смотрела на него — на его плечо, из которого всё ещё сочилась кровь. На его лицо, бледное, но такое родное. На его глаза, в которых не было ненависти. — Я чуть не убила тебя, — прошептала я. — Я всадила в тебя нож. Я могла тебя убить. — Но не убила, — он подошёл ко мне, сел на корточки, взял моё лицо в ладони. — Ты остановилась. Ты пришла в себя. — Я не хотела, — я рыдала, не стесняясь. — Я не хотела тебя ранить. Я просто хотела, чтобы ты ушёл. — Знаю, — он вытер мои слёзы большим пальцем. — Я знаю, что не хотела. — Почему ты не ненавидишь меня? — спросила я. — Потому что я люблю тебя, — ответил он. — И потому что я знаю, что это не ты. Это твой страх. Твоя боль. А ты — моя Рита. Я смотрела на него. На его глаза, которые не врали. На его руки, которые держали моё лицо. На его плечо, из которого всё ещё сочилась кровь. И я не знала, что сказать. Я просто наклонилась к нему и обняла. Осторожно, боясь причинить боль, но он прижал меня к себе здоровой рукой, прижал так крепко, как мог. — Поедем домой, — сказал он. — У меня кровь идёт. — К тебе или ко мне? — Ко мне ближе, — он поморщился от боли. — Ключи в кармане. Возьми сама, я не дотянусь. Я засунула руку в карман его брюк — он вздрогнул. Нашла ключи, открыла дверь его машины. Помогла ему сесть на заднее сиденье. — Ты вести сможешь? — спросил он. — Смогу, — ответила я, садясь за руль. — Ты только не умирай по дороге. — Не умру, — он откинулся на сиденье, закрыл глаза. — Обещаю. До его дома мы доехали за пятнадцать минут — я гнала так, что двигатель выл. Александр сидел сзади, зажимая рану, и молчал. Только иногда шипел сквозь зубы, когда машину трясло на кочках. Я помогла ему зайти в дом, усадила на диван в гостиной. Он опирался на меня, тяжелый, горячий, весь в поту. Кровь капала на пол — тёмные следы от двери до дивана. — Где аптечка? — В ванной, — ответил он. — Под раковиной. Шкафчик слева. Я нашла. Белый пластиковый ящик с красным крестом. Вернулась, поставила на журнальный столик. Открыла — бинты, антисептик, игла с ниткой, обезболивающее, пластыри. Всё, что нужно. — Рубашку снимай, — сказала я. Он попытался сам, но раненое плечо не слушалось. Я помогла — расстегнула пуговицы, стянула ткань, стараясь не задеть рану. Рубашка упала на пол. Я увидела его тело — сильное, мускулистое, но сейчас такое уязвимое. И рану — глубокую, длиной сантиметра три, из которой всё ещё сочилась кровь. А потом я увидела его грудь. Вся в синяках. А под кожей были ребра, которые я сломала, когда думала, что он виноват. Я смотрела на эти следы — следы моей ненависти, моей боли, моей ошибки. И у меня перехватило дыхание. — Я не врач, — сказала я, дрожащими руками открывая антисептик. — Могу сделать больно. — Ты уже сделала больно, — он усмехнулся, проследив за моим взглядом. — Дальше — не страшно. Я смочила вату антисептиком, начала обрабатывать края раны. Он вздрогнул, зашипел, но не отстранился. — Прости, — прошептала я. — За что? — За всё, — я промокнула кровь, стараясь быть осторожной. — За то, что ударила. За то, что всадила нож. За то, что… — Рита, — перебил он. — Я сам виноват. Не надо было лезть. — Ты хотел меня остановить, — я взяла бинт, начала накладывать повязку, чтобы хоть немного остановить кровь перед тем, как шить. — Ты делал то, что считал правильным. — И всё равно был неправ, — он посмотрел на меня. — Ты взрослая. Ты сама принимаешь решения. Даже если они мне не нравятся. Я замолчала. Закончила с повязкой, взяла иглу с ниткой. Пальцы дрожали — я никогда не шила людей. Только себя. Несколько раз, когда не могла пойти в больницу. Но чужого — никогда. — Больно будет, — предупредила я. — Знаю, — он взял меня за правую руку, сжал. — Давай. Я начала шить. Первый стежок — он вздрогнул, но не отвёл взгляда. Смотрел на меня. На моё лицо, сосредоточенное, напряжённое. На мои глаза, в которых снова стояли слёзы. — Ты плачешь, — сказал он. — Нет, — солгала я. — Плачешь, — повторил он. — Из-за меня. — Из-за себя, — ответила я, делая второй стежок. — Из-за того, что я сделала. Из-за того, что я не могу остановиться. — А ты не останавливайся, — сказал он. — Шей дальше. Я шила. Стежок за стежком. Кровь почти перестала идти. Рука почти не дрожала. Он молчал, только иногда сжимал мою руку сильнее. — Готово, — сказала я через десять минут. Откусила нитку, завязала узел. Наложила сверху чистую повязку, закрепила пластырем. Александр посмотрел на свою руку. Повернул, оценивая. — Хорошо получилось, — сказал он. — Ты могла бы стать хирургом. — Я могла бы стать кем угодно, — ответила я, убирая аптечку. — Но стала чудовищем. — Ты не чудовище, — он взял меня за вторую руку. — Ты — это ты. Иногда злая. Иногда жестокая. Но живая. Настоящая. — Я всадила в тебя нож, — сказала я. — Я сломала тебе рёбра. Ты носишь на себе шрамы, которые оставила я. — И ты зашила меня сегодня, — ответил он. — Как думаешь, сколько людей на этом свете способны и на то, и на другое? Я посмотрела на него — бледного, с рассеченной бровью, с зашитым плечом, с синяком на челюсти. — Единицы, — ответила я. — Вот видишь, — он улыбнулся. — Ты уникальна. — Ты идиот, Громов, — сказала я. — Я знаю, — ответил он. Я убрала аптечку, помогла ему сесть поудобнее. Подложила подушку под спину, укрыла пледом. Он смотрел на меня — усталый, бледный, но спокойный. Я стояла перед ним, сжимая пальцы в замок, и не решалась подойти. Всё ещё боялась. Своей любви, которая не умерла, даже когда я думала, что он чудовище. Своих рук, которые ломали ему рёбра. Я сделала шаг. Второй. Остановилась у дивана, глядя на его колени. — Можно? — спросила я тихо. Он кивнул, не спрашивая, зачем. Просто протянул руку, и я осторожно опустилась рядом, прижалась к нему боком. Он обнял меня — легко, почти невесомо, будто боялся сделать больно. Я положила голову на его плечо. Чувствовала его тепло, его дыхание, его сердце — оно билось часто, неровно. Как у меня. Мы сидели так несколько минут. В тишине, которую не нарушало ничего. Я слушала его дыхание, считала удары сердца, чувствовала, как его пальцы гладят мою спину — медленно, успокаивающе. — Ты дрожишь, — сказал он. — Немного, — ответила я. — Холодно? Я подняла голову. Посмотрела в его серые глаза — усталые, но живые. В них не было страха, не было осуждения. Только боль. И что-то ещё, что я не могла прочитать. — Нет, — сказала я. — Я не могу… я всё ещё не могу поверить, что ты… что я… — Ш-ш-ш, — он провёл пальцами по моей щеке, убрал прядь волос. — Ничего не говори. Не сейчас. Я кивнула. Снова уткнулась в его плечо, чувствуя, как страх медленно отпускает. Но внутри уже росло другое — желание быть с ним рядом. — Саша, — сказала я, не поднимая головы. — М? — Можно, я сяду к тебе на колени? Он замер на секунду. Потом его руки сжались на моей талии, помогая перебраться. Я села к нему на колени. Осторожно, почти невесомо, чувствуя, как его руки ложатся мне на талию — легко, нежно. Я положила ладони ему на плечи, вдохнула его запах — тот самый, от которого у меня всегда кружилась голова. И замерла. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Тишина между нами была густой, тёплой, она обволакивала, не давила. Я медленно приблизилась. На сантиметр. Потом ещё. Чувствовала его дыхание — оно касалось моих губ, моих щёк, моего лба. Он не двигался. Только смотрел. Ждал. Я коснулась кончика его носа своим. Легко, почти невесомо, как спрашивая разрешения. Он выдохнул — этот выдох обжёг мою кожу, я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Саша, — прошептала я, но это было не имя — молитва. Он чуть склонил голову, и теперь его щека коснулась моей. Тёплая, чуть колючая от вечерней щетины. Я прикрыла глаза, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Он дышал тяжело, сбивчиво — я слышала каждый вдох, каждый выдох. Моё дыхание смешивалось с его, становилось одним. Я отстранилась на миллиметр. Посмотрела в его глаза — серые, глубокие, в которых отражалась я. Провела пальцами по его щеке, по губам, по шраму на шее — моему шраму. Он не отводил взгляда. Мы снова приблизились. Медленно. Так медленно, что время остановилось. Я чувствовала тепло его губ ещё до того, как коснулась. Чувствовала, как он держится — из последних сил — чтобы не сорваться, не прижать меня к себе, не поцеловать первым. Ждал меня. Наши губы разделял один вдох. Я смотрела в его глаза и видела в них разрешение. Просьбу. Любовь. Я приоткрыла рот — так же медленно, как приближалась. Он сделал то же самое. Мы дышали друг другом, чувствовали жар, напряжение, которое вот-вот должно было разрядиться. Я коснулась его губ своими. Нежно. Осторожно. Как будто он был из стекла, как будто одно резкое движение — и всё рассыпется. Его губы были мягкими, тёплыми, он не ответил сразу — просто замер, позволяя мне делать первый шаг. Я провела своими губами по его, чувствуя, как дрожат мои руки на его плечах. Он выдохнул — этот выдох смешался с моим вдохом, и я почувствовала, как он расслабляется. Потом он ответил. Так же нежно, так же осторожно. Его губы двигались в такт моим, медленно, глубоко, но без того голода, который был между нами раньше. Это был поцелуй обещание. Прощение. Возвращение домой. Я запустила пальцы в его волосы, он прижал меня ближе, и поцелуй стал чуть глубже, но не потерял нежности. Я чувствовала, как его сердце бьётся у моей груди, как моё тело перестаёт дрожать, как мир перестаёт вращаться. Он отстранился первым. На миллиметр. Посмотрел мне в глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. Шёпотом, но так отчётливо, что эти слова отозвались во мне сотней иголок. Я не ответила. Только прижалась губами к его губам — коротко, легко, ещё раз. И уткнулась носом в его шею, чувствуя, как он обнимает меня, как гладит по спине, как дышит спокойно и ровно. — Останешься? — спросил он. — Навсегда, — прошептала я. Мы сидели так, обнявшись, в тишине, которую не нарушало ничего. За окном темно, где-то в доме тикали часы, и впервые за много дней мне не хотелось убегать. Только быть здесь. В его руках. Чувствовать его тепло. Мара молчала. И это было правильно. В голове мелькали обрывки — та ночь, боль, его лицо… и звонок. — Но мне же звонил Кирилл, — сказала я, отстраняясь. — Он сказал… сказал, что ты пьяный в дупель, что ты меня ищешь. Что я должна приехать. Саша замер. Его лицо стало напряжённым. — Он тебе звонил? — переспросил он. Голос тихий, но в нём появилась сталь. — Да, — я нахмурилась, вспоминая. — Ночью. Он сказал, что ты не в себе, что мне нужно приехать. Я поэтому и приехала. Думала, ты… думала, ты просто напился. А не… Я замолчала. Саша достал телефон. — Кир, — сказал он в трубку, даже не поздоровавшись. — Ты звонил Рите в ту ночь? Когда я был пьяный? Он слушал несколько секунд. Я видела, как меняется его лицо — от напряжения к холодной ярости. — Понял, — сказал он и сбросил вызов. — Он не звонил, — сказала я, хотя уже знала ответ. — Кир сказал, что вообще не разговаривал с тобой в тот вечер, — Саша сжал телефон. — Он узнал от моей охраны, что ты приехала, когда уже было поздно. Ему никто не звонил, он не звонил. — Значит, кто-то притворился Киром. По голосу. — Программа, — сказал Саша. — Сейчас можно сделать любой голос. Записать, натренировать нейросеть. Он говорил что-то, что убедило тебя? — Он сказал… — я закрыла глаза, вспоминая. — «Приезжай, Саша тут пьяный в дупель, тебя всё ищет». И сбросил. Голос был похож. Немного… немного глуше, чем обычно. Но я подумала, что связь плохая. — Глуше, потому что это не живой человек, — Саша сжал кулаки. — Чёрт. Значит, нас развели. Тебя вызвали, нас накачали. Идеально. — Кто это мог сделать? — я подняла на него глаза. — Тот, у кого доступ к нам обоим, — он посмотрел на меня. — Кто знает про тебя? Про твою руку? Про Куклу? — Только отец, — я покачала головой. — И Кир. Но ты сказал, Кир не при делах. — Кир — мой друг, — Саша сел напротив. — Я ему верю. Но кто-то из его людей мог сливать информацию. — Или кто-то из моих, — я усмехнулась горько. — У отца много врагов. И у тебя. Общий враг, который хочет нас стравить. Мы сидели молча. Внутри Мара ворочалась от напряжения. — Теперь будем искать вместе, — сказал Саша. — Я не позволю больше манипулировать ни мной, ни тобой. Я посмотрела на него. На человека, которого чуть не убила. Который оказался невиновен. И который, несмотря на сломанные рёбра, был передо мной и предлагал союз. — Хорошо, — сказала я. — Рита, — сказал он тихо. — Что? — Иди в душ, — он кивнул в сторону ванной. — Ты вся в крови. Я посмотрела на свои руки, на свою одежду, которая пропиталась его кровью. Я почувствовала запах — металлический, тяжёлый, липкий. Запах того, что я сделала. — Я не хочу смывать, — сказала я. — Я хочу помнить. — Ты запомнишь, — он сжал мою руку. — Но иди в душ. Пожалуйста. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В его глазах не было осуждения. Только просьба. — Хорошо, — кивнула я. — Я пойду. Я встала, направилась в ванную. У двери остановилась, обернулась. — Саша? — Что? — Ты не уйдёшь, пока я в душе? — Никуда не уйду, — он улыбнулся. — Я даже встать не могу. — Я знаю, — я улыбнулась в ответ.