Пролог: Механика плоти

В операционной № 4 сейчас зима. Пятнадцать градусов по Цельсию — идеальная температура, чтобы кровь не сворачивалась слишком быстро, а мозг хирурга оставался острее опасной бритвы. Ева Каннели стоит над раскрытой брюшной полостью, залитой безжалостным светом бестеневых ламп. Под её пальцами пульсирует жизнь — липкая, красная, напуганная. — Пинцет, — бросает она. Голос с хрипотцой за маской звучит приглушенно, но в нем клубится железо. Ассистент мгновенно вкладывает инструмент в её ладонь. Ева не смотрит на него. Джордан, Джастин, Дилан — кто их разберет? Пиксельные однотипные физиономии. Ева смотрит вглубь. В таинство жизнесущей вселенной. Там, под слоями жировой клетчатки и фасций, затаилась аневризма — раздутый, истонченный сосуд, готовый лопнуть от малейшего неосторожного вздоха. Это бомба с часовым механизмом. Вдох. Выдох. Тик-так — слышно отчетливо. Мир сужается до пятна света диаметром в десять сантиметров. Ева работает в абсолютной тишине, нарушаемой только ритмичным, механическим «пик... пик...» монитора. Её руки не дрожат. Ресницы опускаются незаметно, а иногда и вовсе не опускаются. Ева знает, что сейчас она — единственный барьер между этим человеком и вечной темнотой. — Зажим типа «москит», — она ювелирно отодвигает край печени и едва заметно прищуривает левый глаз. — Осушите здесь. Я не вижу края артерии. Отсос причмокивает, жадно всасывает лишнюю кровь. Ева накладывает первый шов. Игла — тонкая, как человеческий волос — входит в ткань с едва слышным сопротивлением. Руки, спокойные, как баобаб в пылевую бурю, не просто шьют, они играючи восстанавливают геометрию жизни. Один неверный стежок — и пациент захлебывается собственной кровью прямо у всех на глазах. Ассистент громко сглатывает, анестезиолог звонко скрежещет зубами. А Ева не боится. Страх — это роскошь для тех, кто не умеет контролировать свои нервы. — Держалку. Ещё одну. Проходит сорок минут. Для опытного хирурга они пролетают как одна секунда. Когда последний сосуд надежно перевязан, а кровотечение остановлено, Ева выпрямляет спину. В позвоночнике что-то сухо хрустит. — Пульс стабильный, — докладывает анестезиолог. Ева кивнет. Она не чувствует радости или облегчения. Только профессиональное удовлетворение от хорошо выполненной работы. Просто +1 в копилку побед. — Закрываем послойно. Закончите без меня, — она отходит от стола, стягивая окровавленные перчатки. Латекс с чмокающим звуком отлепится от влажной кожи. Ева подходит к раковине, нажимает ногой на педаль, и на её руки хлещет поток ледяной воды с антисептиком. Она трет кожу до красноты, смывая запах чужой биологии. В зеркале над раковиной отражается её лицо — бледное, с холодными карими глазами, в которых нет и доли человеческого сострадания. Только расчет. Она еще не знает, что через пару часов вымощенный суровыми реалиями мир громко затрещит по швам. Ева выходит из шлюза. Стерильный блок остается за спиной, и мир тут же становится рыхлым, шумным и навязчивым. — Доктор Каннели! — из ординаторской высовывается Джастин. Или Дилан. Он всё еще в чепчике с дурацкими уточками. — Там в третьей палате у пациента вопросы по поводу страховки, и… — К черту страховку, — не оборачиваясь, бросает Ева. Её голос снова становится плоским. — Я хирург, а не бухгалтер. Пусть звонит в юридический отдел. Она заходит в свой кабинет. Свет от настольной лампы и фонари Вашингтона за окном. Выдыхает, грузно садится в свое кресло и устало тянет резинку с волос. Чёрно-синие пряди падают на лицо, и она взбивает их пальцами. На столе — идеальный порядок. Стопка медкарт выровнена по линейке. На заставке монитора — горы, покрытые снегом. Холод к холоду. Курить охота. Добраться до машины и затянуться. Выдох. Встает. Шкаф в углу. Пора домой, доктор Каннели. Ева меняет халат на кашемировое пальто цвета графита. Взглядывает на часы. 03:40. Обычное время для её жизни: когда нормальные люди видят третий сон, она заканчивает перекраивать чужие судьбы. На телефоне — уведомление. Еще из 22:12: «Родни: Ты скоро? Завтра в десять прием у мэра, не забудь про синий галстук, я положил его на комод». Ева щелчком нажимает на кнопку блокировки. Синий галстук. Прием. Мэр. Эти слова кажутся ей противной соринкой на глазном белке. Ева сует телефон в карман пальто и выходит из кабинета, гася свет одним резким движением. Коридоры больницы в этот час напоминают декорации к фильму ужасов: тусклое дежурное освещение, редкие тени санитаров и этот вечный, неистребимый запах хлорки. Ее столько уходит каждый день, что растворить уже можно было пару десятков тел. Ева давно принюхалась. Идет, и стук её каблуков эхом разлетается по пустому холлу. Цок. Цок. Цок. Ритм метронома. Ритм жизни, в которой всё предсказуемо на десять лет вперед. Сухое прощание с сонной медсестрой за стойкой. Лифт. 1-й этаж. Музыка в лифте — 5-я симфония Бетховена, квакает на 7 такте. Бесит. Дзынь. Секунда ожидания, и Ева выплывает в тихий холл. Охранник кивает, она лениво отвечает. Толкает тяжелую стеклянную дверь. На улице сыро, промозгло и идеально. Туман лижет ступеньки, а редкие фонари на парковке горят с натужным гулом, окруженные ореолами из мелкой мороси. Ева тянет воздух — несвежий, с примесями бензина и начинающегося дождя. Три секунды бездействия и первый шаг к миру. Уже виднеется её «Мерседес» в конце ряда. Белый призрак в море серого асфальта. На парковке вообще от силы машин десять. И все пятнашками стоят. Ева достает ключи и твердой походкой направляется вперед. Пока система в «Мерсе» просыпается, Ева успевает обнаружить, что сигарет нет в бардачке. — Вот же... — выругивается она негромко. Придется заехать в магазин. А где сейчас открыто? Вбивает в навигатор на огромном дисплее. Большой палец на кнопке пуска. Рык движка и... поехали. Магазин «7-Eleven» на углу светится в тумане, и будь Ева достойной католичкой, то ассоциировала бы это место с храмом под небесным сиянием. Какая тупость. Машина плавно встает на самом краю освещенного круга. Ева не глушит мотор; «Мерседес» продолжает тихо рокотать, согревая кожаный салон и транслируя на лобовое стекло карту города. Пахнет бедностью, когда изящная женская рука открывает дверь. А еще старым фритюром и дешевым освежителем. Сонный кассир с татуировкой на шее даже не взглядывает на женщину в графитовом пальто. Ева молча бросает на прилавок пачку сигарет и зажигалку. — Пакет? — бурчит парень. — Патологоанатомический, — тихо выдыхает Ева. Кассир не закатывает глаза от такого плоского по его мнению юмора. А Ева не шутит. Она выходит на улицу. Холодный воздух тут же впивается в легкие. Ловкие пальцы почти изящно срывают пленку с пачки, выуживают сигарету и щелкают зажигалкой. Огонек на мгновение высвечивает уставшее лицо — острое, сосредоточенное. Первая затяжка — это просто оргазм. Сразу чувствуется, как мышцы выходят из тонуса. То, что нужно. Ева направляется к машине, уже предвкушая, как через полчаса упадет в постель и забудет про синий галстук Родни и пиксельные лица ассистентов. Цокающей походкой она подходит к водительской двери. Останавливается — привыкла, что машина узнает её. Что система Keyless Go услужливо щелкнет замком, едва она коснется ручки. Но «Мерседес» молчит. Ева хмурится. Пробует еще раз. Ничего. Достает ключ из кармана пальто и нажимает на кнопку. Вместо короткого сигнала машина издает длинный, захлебывающийся звук, похожий на предсмертный хрип. Фары моргают трижды ядовито-зеленым светом, который Ева никогда раньше не видит в настройках. — Какого черта... — шепчет она. В этот момент центральный замок срабатывает сам собой. Все четыре защелки вытягиваются наружу с пугающей синхронностью: клац. Ева дергает ручку. Дверь поддается. Она садится в кресло, собираясь разобраться с «глюком» электроники, но стоит ей захлопнуть дверь, как салон наполняется низким, вибрирующим гулом. Огромный дисплей на передней панели вспыхивает. Никакой навигации. Никакого приветствия. По экрану бегут бесконечные столбцы данных. Цифры, символы, куски кода. И прямо посередине, поверх всего этого хаоса, высвечивается одна фраза: Hi you. Ева замирает. Её палец застывает в сантиметре от кнопки запуска двигателя. — Не рыпайся только. И руки держи там, где я их вижу. Голос с заднего сиденья не принадлежит ни дисплею, ни системе. Он живой. Простуженный. И в нем столько нечитаемо-странного, что Ева кожей чувствует — её «геометрия жизни» только что расщепляется и развеивается через систему охлаждения. В зеркале заднего вида отражается лицо. Грязный капюшон серой толстовки, бледная кожа и зелёные глаза, в которых трепыхается отчетливый расчет, очень похожий на её собственный. Девчонка. Совсем молодая. Она прижимает к горлу Евы что-то тонкое, холодное и, видимо, очень острое, а в другой руке у неё планшет. — Твоя тачка — кусок дырявого софта, — хрипит она, и лезвие складного ножа еще ощутимее врезается в нежную шейную кожу. — Телефон гони, или я перережу тебе сонную артерию. Ева смотрит на неё через зеркало заднего вида, чуть задрав голову. — Артерия левее, — выдает она, будто вовсе ничего такого и не происходит. Так. Обнимашки с не очень близким знакомым. Секундный ступор, и лезвие ощутимо перемещается левее. — Дохуя умная? Телефон! Быстро! — и еще сильнее нажим на нож. Ева сглатывает. Поиск в кармане — сигареты, зажигалка... А, вот. Протягивает, не шевелясь, свой мобильный через подголовник. Его тут же вырывают из пальцев. — Прости, но ты просто оказываешься не там и не тогда. — Слышится звук опускающегося стекла сзади и грохот — телефон теперь груда приблуд у ободранной цветочной клумбы. Стекло едет назад. — Отлично. Жми на газ и перестань уже на кнопку помощи давить — она вырублена минут двадцать как. Поехали.