Глава 9. Кусочек правды

Они выходят на трассу мокрые, грязные, вонючие. На подошвах — пудовые комки грязи, в слипшихся волосах запутались еловые ветки, под ногтями чернозем, кажется, навечно. Ева никогда в жизни не чувствовала себя такой... ничтожной. Даже в интернатуре, когда её выворачивало после первой ночи в морге, не было этого липкого, тотального унижения. Сейчас она — не хирург, не Каннели, а просто кусок грязного мяса на обочине. Кай встает у края дороги, поднимает руку. Толстовка висит на ней мокрым мешком, джоггеры облепили ноги, сапоги хлюпают при каждом движении. — Только не говори, что ты умеешь еще и стопить, — хрипит Ева. Горло пересохло, голос садится. — А вот это, док, называется «быть ближе к народу». Смотри и учись. Первая фура проносится мимо, обдавая их волной холодного воздуха. Кай провожает её факом — резко, по-мальчишечьи выброшенная рука, средний палец торчит как знамя. Вторая — тоже. Кай сплевывает на асфальт, вытирает губы тыльной стороной ладони. — Козлы. У всех матери были. Третья сбавляет скорость. Тяжелый, облезлый «Peterbilt» с прицепом, из выхлопной трубы валит черный дым, смешиваясь с серым небом. Краска на капоте облупилась, фары мутные, на бампере болтается грязный плюшевый мишка с оторванной головой. Дверь открывается с протяжным скрипом, из кабины выглядывает мужик лет пятидесяти — морда кирпичом, усы торчат в стороны, рукава закатаны до локтей, на предплечье татуировка «Barbie» с перечеркнутым розовым бантиком. От него несет соляркой и старым потом. — Чего на дороге потеряли, девки? — Дядя, довези до ближайшего города, — Кай улыбается своей наглой, обезоруживающей улыбкой. Ямочки на щеках появляются, как по волшебству, глаза становятся почти детскими. — Нас ограбили. Документы забрали, деньги. Телефон разбили. А у неё, — кивает на Еву, — диабет, инсулин вон в рюкзаке, без него ей хана. Да и при такой влажности тоже. Мужик смотрит на Еву. Та изображает немую благодарность (что несложно — она реально не знает, что сказать). Кивает. Чувствует, как капля воды ползет по позвоночнику под водолазкой. — Влезайте. Только в кузов. В кабину нельзя — начальство запрещает. Девушки и не думают спорить. Водила со скрежетом и силой дергает железные защелки на кузове — они поддаются с рывком, металлический лязг бьет по ушам. Распахивает тяжелые створки, и оттуда тянет деревом, сухой пылью и чем-то металлическим. Внутри пара ящиков — порожняком идет, значит. Пол устлан грязным брезентом в масляных пятнах. Кай закидывает рюкзак за борт, потом лезет сама. Ева — следом, но ей приходится помочь — штаны мокрые, скользят, ноги не слушаются после долгого бега. Ева цепляется пальцами за край борта, подтягивается, скользит. Мужик непозволительно нахраписто подталкивает её под ягодицы — ладонь горячая, тяжелая, как кусок мяса. Неприятно, только не так, как могло бы быть дней пять назад. Тогда бы Ева взбесилась. Теперь просто некомфортно. Она забирается в темноту кузова, падает на грязный брезент. Ладони упираются во что-то липкое. Лучше не думать, что именно. — Едем! — кричит водитель. Дверца хлопает с глухим ударом. Фура дергается и трогается. Еву кидает назад, она вцепляется в борт. --- Внутри кузова полумрак. Прорези в брезенте пропускают солнечные полосы — они лежат на полу, как ленты, разрезают темноту на неровные куски. Запахи уже не агрессивны и будто фоново играют на обонянии: дерево, старая резина, ржавчина. И где-то глубоко — сладковатая нота, то ли прошлогодний яблочный груз, то ли что-то химическое. Фура трясется на каждой кочке, подвеска старого «Peterbilt» не щадит ни груз, ни пассажиров. Кости вибрируют. Позвоночник Евы отзывается тупой ноющей болью от каждого ухаба. Кай сидит, прислонившись спиной к борту, колени поджаты к груди. Рюкзак зажат между ног. Планшет в руках — она его сразу достала, но экран не светится. Пальцы лежат на корпусе, подрагивают. Экономит заряд? Или просто нет настроения? Ева сидит напротив, на куче какого-то тряпья — то ли старая роба, то ли чехлы от сидений. Тряпье пахнет маслом и чьим-то давним, выветрившимся табаком. Спина ноет, шея затекла от того, что приходится постоянно напрягаться, чтобы не мотаться по кузову. Молчат. Минут пять. Десять. Слышно только гул мотора, свист ветра в прорезях и где-то далеко — сиплое радио в кабине. — Ты как? — наконец спрашивает Ева. Голос звучит глухо в темноте кузова. — Жива. — Не похоже. Кай поднимает голову. В полосе света её лицо выглядит усталым, подростково-хрупким. Тени под глазами — почти синие. Белки глаз желтоватые, уставшие. Ресницы слиплись от влаги. Она кажется сейчас не опасным хакером, а просто девчонкой, которую давно не трогали по-хорошему. — А на что это должно быть похоже, док? — голос без яда. Усталый. — Мы в кузове фуры, от фермы отъехали миль десять, за нами никто не гонится — уже хорошо. — Но они… те, кто приехал… они же теперь будут искать нас, да? Кай молчит. Потом медленно, почти нехотя, выдавливает: — Не сейчас, док. Пожалуйста. Ева не нажимает. Смотрит на её руки — пальцы бегают по корпусу планшета, не успокаиваются. Ноготь на указательном сломан, острая кромка скребет по пластику. Царапает. Ритмично. Как метроном. — Сколько нам ехать? — Часа два. Он сказал, до поворота на 95-ю. Там у него склад, а нам в другую сторону. — Он знает, куда нам? — Нет. — Кай криво усмехается. — Я сказала, что нам в Оклахому. К тёте. Он поверил. Или ему плевать. Фура налетает на яму, подбрасывает. Ева стукается головой о борт, шипит — затылок отзывается острым. Кай даже не шевелится — словно привыкла. Её тело уже знает ритм этой старой колымаги. — Док, — говорит она через минуту. Помешивает носком сапога какую-то щепку на полу кузова. — Что? — Ты когда-нибудь ездила в кузове грузовика? — Нет. — А я да. — Кай смотрит в щель между полотнищами брезента. Там, в этой узкой полоске, тянутся столбы, кусты, серое небо. — В детстве. Когда мы с отцом… Она замолкает. Не договаривает. Пальцы сжимают планшет, но сил нет — просто лежит. — Когда вы с отцом — что? — осторожно спрашивает Ева. Тише, чем хотелось бы. — Ничего. Забудь. Тишина. Только гул мотора и свист ветра сквозь прорехи. Ева смотрит на Кай — на её лицо, на тонкую шею, на то, как она закрыла глаза, но веки подрагивают. Она не спит. Она там, где её мысли, куда Еве входа нет. И курить хочется. Уже сутки хочется, а полупустая пачка сигарет валяется в «Тойоте» на проклятой ферме. Хэнк, поди, всю свору свою спустил. Но если б спустил, то те уже бы ещё у леса их догнали. Может, не спускал? Или собаки не настолько обучены преследованию и погоне? Ева сглатывает сухую слюну. Во рту — вкус пыли. Трет запястье под браслетом — кожа там уже стертая, красная, горячая. Браслет не срабатывал несколько часов. Молчит. Как притаившийся зверь. Это почти страшнее, чем разряды. — Мы вместе уже… достаточно, чтоб ты хоть что-то конкретное мне рассказала, Кай. Кай приоткрывает один зеленый глаз. Другой остаётся закрытым — ленивое, расслабленное движение, но Ева видит: рука на планшете сжалась чуть сильнее. — Ты знаешь достаточно, нет? Это злит. Хочется кинуть в неё ту цепь, что рядом укуталась в змеиную спираль. Тяжелую, ржавую. Хочется сорвать голос. Но Ева держит себя. Хирург не имеет права на истерику — ни в операционной, ни в кузове фуры. — Достаточно? Я вообще ничего не знаю! Только что ты Амелия, у тебя диабет, отец алкаш и где-то сестра Габриэль. А, ну и что тебе 26 и ты невъебенный хакер. — Доооооктор, разве можно так ругаться? Фи. Кай улыбается — коротко, одними уголками губ. Но рука на планшете не расслабляется. Напряжение остаётся в плечах, в шее, в том, как она поджала пальцы ног внутри сапог. — Не паясничай. Рассказывай, кто такой Идол! И вот тут уже шум колес и летящего воздуха за окном слышен больше, чем просто фон. Он становится плотным, давящим, заполняет паузы между словами, вклинивается в дыхание. Кай вздыхает. Долго, тяжело. Шумно сбрасывает воздух — так сдувается надувной матрас, когда из него выпускают жизнь. Не смотрит на Еву. Больше в ноги глядит, шевеля носком ботинка. Комки грязи отваливаются от подошвы, крошатся на брезенте. — Ты скоро домой отправишься, к мужу. К жизни своей. И эта информация может стать для тебя опасной, если твой рот её не удержит. Понимаешь? Ева же натягивает удила сильнее. Садится прямее, опираясь спиной о борт, чтобы смотреть Кай в лицо. Тряпье под ней шуршит, перекатывается. — Я умею хранить тайны — я чертов врач. Да и зачем мне болтать об этом на каждом шагу, подумай. Прошло не менее 10 минут, прежде чем Кай издала хоть подобие звука. Ева и не надеялась уже. Но чудо, таки, случилось. Кай усаживается удобнее. Одна нога согнута, вторая вытягивается вперед. В руках планшет как антистресс. — Идол, док, — голос Кай глухой, почти безжизненный, — это филиал ада на земле. Такой горячий, знаешь. Скотский. Остров в океане в сотни квадратов, которого нет ни на одной карте. Частная территория. С вертолётной площадкой, причалом и колючей проволокой по периметру. Ева поднимает голову и теперь глядит не украдкой, а открыто. Кай же смотрит не на неё — в щель между полотнищами брезента, где тянется серая лента дороги. — Это котел, куда затаскиваются по большей части невинные души. Не окрепшие и не защищенные. Те, которых не хватятся. — Пауза. — Идол… Делает миллиарды на грехе. Не просто детей ворует, док. Он их выращивает. Маленьких девочек. Похищает, покупает, забирают из приютов. - Кай сжимает пальцы на колене. — Там есть все, представляешь? Больница, церковь, ипподром. Школа есть. В ней учат языкам, музыке, этикету. Как правильно сервировать стол, как держать спину, как улыбаться. Всё, чтобы потом, когда какой-нибудь старый хрыч заплатит миллион за ночь, ученица вела себя как леди. Не как шлюха. Чтоб плакала красиво, а не сопли по щекам размазывала. Там кладбище красивое. Тихое. С ленивцами на деревьях и колибри в цветках. Ева забывает дышать. Нельзя спугнуть, но и не участвовать нельзя. — Откуда ты знаешь? — Я там была, док. — Зеленые глаза точечным лазером смотрят прямо в самую душу. — Полгода назад ещё была. Ева сглатывает. И ей кажется, что громко. Что грязные глотки неуместны в стенах этого откровения. Только Кай будто и не на неё смотрит. Сквозь. Мигать не мигает, движений или напряжения нет. Она словно в трансе прошлого. Будто проживает его снова. — Мать у нас умерла, когда Габи было десять, а мне пять. Не от болезни. И без похорон. Однажды утром мы с Габи проснулись, а её нет. Ни записки, ни вещей. Би тогда сказала: «Мы справимся». И мы справлялись. Отец запил, а Би… В свои десять стала мне всем. Кормила меня, собирала в школу. Лечила, как умела. Какой-то жир топленный пополам с кипятком. Буэ. Гадость. Но помогало. -Кай замолкает. Трет переносицу — жест усталости. — Она помогала мне рисовать, учила не бояться монстров под кроватью, отваживала этого противного Салли с площадки. Сказала ему, что если он еще раз подойдет ко мне, она кишки ему на писюн намотает. — Кай хмыкает, и в темноте мелькающих прорезей ее ямочки на щеках играют ярким украшением. — Би всегда пахла так вкусно. Лучше всех мне гладила рубашки и готовила просто потрясающий бобляйк. – Смотрит на Еву.- Что ты не знаешь что такое бобляйк? –Ева едва заметно отрицает, качнув головой. - Ну это когда миску берешь, - показывает воображаемую миску в руке.- Туда яйца и давай их месить. Нет? - Кай делает глубокий вдох, ее плечи вздрагивают под мокрой тканью толстовки.— Вкуснотища. Сказки такие придумывала – Пиксар бы обзавидовался. И представления теней  на потолке улетные. Мне потом яркие мультики снились – никакой телек не нужен был.- Она замолкает. Смотрит в сторону, на руки, в пол.- А однажды… Я просыпаюсь от крика. Один такой, знаешь, противный, громкий… Сердце уходит в пятки, в доме слишком холодно для теплой ночи. Габи рядом нет, одеяло на ее половине смято, холодное. Я задыхаюсь от страха, спускаюсь тихо-тихо (всегда была тихой) на кухню. Выглядываю из-за косяка, а там четверо мужиков. В чёрном. И Габи — босая, в своей любимой ночной рубашке с мелкими цветами. Дрожит так, что зубы стучат. А один из них держит её за шкирку, как сломанную куклу. — Что ты сделала? — шепотом спрашивает Ева. Кай вздрагивает от вопроса, и ее зелень опять стреляет в Еву. — Закричала так, что легкие заболели. Бегу к ней, впиваюсь зубами в чью-то руку, пытаюсь дотянуться до Би. И мне кажется, что я удушу их, прям разорву на куски! Но… Отец вылетает, перехватывает меня поперек живота, вжимает в себя, зажимает рот ладонью, от которой несет перегаром. Я вырываюсь, кусаюсь, ору в его пальцы. А он скулит: «Тихо! Не ори, Ами, так надо, все будет хорошо»… Я смотрю на Габи — её уводят к выходу, и она… она вдруг перестает бороться. Замирает. Оглядывается на меня, глаза огромные, полные слез, но лицо спокойное, мертвое какое-то. Только шепчет мне, едва губами шевелит: «Не смотри, Ами. Закрой глаза» и её выталкивают в темноту ночи. Кай замолкает. Рука на колене сжимается в кулак так сильно, что костяшки белеют, проступая сквозь слой дорожной грязи. Ей физически трудно говорить, и Ева давить не собирается. Она просто смотрит на то, как сильная девчонка убирает взгляд к потолку кузова и закрывает глаза, пытаясь удержать внутри то, что рвется наружу. — Очнулась я в больнице. Отец рядом, медсестры. Пыталась встать, но даже двинуться не смогла. Отец подбежал. Гладит, а я отпрянуть хочу — и не могу… Позже какие-то уколы делали, процедуры. Что-то типа с головой было. Инфекция вроде — не помню. Когда говорить смогла, первым делом про Габи спросила. А отец… он наплел мне…-Кай замолкает на секунду. Смотрит в пол кузова. — В общем, историю придумал. Что за хорошую учёбу Габриэль в дорогой пансионат отправили. По стипендии. Что получит она хорошее образование и кем-то сможет стать. И что если я ныть продолжу, то она может отказаться от своего светлого будущего и вернуться. И я буду виновата — что не позволила ей стать кем-то… Сказал, что она мне звонить будет, писать. И что мы может быть к ней съездим…-Кай криво усмехается. — И знаешь что самое паршивое, док? Я повелась. Я поверила. Ведь это отец. И письмам верила, которые он мне приносил, типа от неё. И подаркам на день рождения верила… Стала тоже учиться хорошо, стараться. В спорт пошла. Думала, что и меня могут так… наградить. — А потом? — тихо спрашивает Ева. — А потом мне исполнилось десять. Это была суббота. Отец сказал, что придут гости, велел сидеть в своей комнате и не высовываться. Но мне захотелось пить. Я тихонько вышла на кухню — босиком, стараясь не скрипеть половицами. А они уже сидели за столом. Отец и какой-то мужик. Я его раньше не видела. Дорогой костюм, часы, лицо гладкое, как у куклы. Не то что наши местные алкаши. Отец его называл «мистер Стоун». Или Стоун. Я запомнила, потому что камень. А мужик тот был как лёд.- Кай трет запястье, как будто там до сих пор болит. — Я спряталась в кладовке. Щель между дверью и косяком. И подслушала. Сначала не поняла — они говорили тихо. Про какие-то долги. Про проценты. Потом отец заплакал. Я никогда не слышала, чтобы отец плакал. Он просил отсрочку. Он говорил, что скоро отдаст. Что работает и деньги будут. А Стоун молчал. Потом сказал: «Ты уже отдал однажды самое ценное пять лет назад, Билл». И тогда отец сказал это. Он сказал: «Скорее всего, моя старшая дочь мертва. А если и нет — я никогда её не увижу. И это только моя вина». -Кай сглатывает.— И Стоун ему ответил: «Идол не отдаёт назад. Идол не прощает. Идол — это не жертвенная организация, Билл. Это черти без чести и границ. Ты знал, на что шёл. У тебя был выбор: либо смерть, либо дочь. Ты выбрал второе. Теперь живи с этим».- Пауза. Затяжная, колючая. Кай отдирает заусенец агрессивно.— Я тогда поняла всё и сразу. И страх, стать следующей «выплатой» въелся в меня, как клеймо. Тут же прям в этой вонючей кладовой родилась цель узнать, где моя сестра, что с ней. Это ночь стала последней в его доме. Собрав нужное и стащив тысячу из отцовского тайника, я… ушла… Ну, а дальше ты знаешь. Про стаю… Про библиотеку…. Ева молчит. Потом тихо спрашивает: — А отец? — А что он? Ты его видела. Такая жизнь — тоже наказание, — Кай усмехается. — Пусть сидит там, в своем кресле, перед теликом, и вспоминает каждую ночь, как отдал дочь чертям, а вторую просто потерял. Голос Кай ломается. Она замолкает. Отворачивается к борту. Ева не задаёт больше вопросов. Просто сидит напротив и слушает, как фура гудит на стыках асфальта. И думает: «Как ты не сошла с ума?» Ответ приходит сам собой. «Потому что нельзя. Кому-то нужно дойти до конца. Даже если конца нет». Кай же просто устремляет глаза в прорезь и погружается в пучину прошлого. По кузову проносится очередной сквозняк, колыша полотнища брезента, и в этой зыбкой тишине слышно только тяжелое, прерывистое дыхание девчонки, которая поставила на кон всё ради одного шанса снова увидеть сестру и не пропасть самой. Но это же начало правды, и Ева хочет слышать продолжение так же сильно, как и боится его. Не сейчас. Чуть позже.