Глава 8. Крепостное право

Гектор стоит посреди двора, опираясь на черенок лопаты, как на скипетр своего маленького вонючего королевства. Утреннее солнце слепит, выхватывая клубы пара от навоза и пыль, поднятую псами. Псы ленивой стаей тянутся со всех щелей. Пара толстопузых белых щенков-комочков тянут друг друга за шкуру. Рычат, пищат. Им весело. Хэнк маячит на периферии, и Ева старается не смотреть в его сторону. А он — в болотных шортах с карманами, растянутой футболке бывшего белого алкоголика, носках и босоножках. Гектор выпрямляется. Прям вождь племени Навахо. — Итак, извращенки, вот фронт работы: нужно вычистить курник от дерьма, потом подмести вольеры. Забор… нет. Это на нормальных мужиках, как мы с Хэнком. У вас ума не хватит. Вы пальцы только в жопу друг другу пихать можете, — он смачно сплевывает под ноги Кай. Ева чувствует, как её начинает мелко трясти. К такому обращению она никогда не привыкнет. Позорище просто. Она судорожно трет кожу под браслетом на своем запястье — уже привычка. Её еще ни разу не долбануло, но металл кажется раскаленным. Карие умные глазищи смотрят на тяжелые, мозолистые ладони Гектора, и она инстинктивно втягивает голову в плечи. В её мире люди не били друг друга просто так, но здесь… здесь удар может прилететь за любой косой взгляд, за слишком ровную спину или за это самое «премиальное» молчание. — Хэнк! — кричит старик, не оборачиваясь. — Забирай докториху в ангар, пусть ворошит подстилку у индюков. А малявка пойдет со мной в курник. — Нет! — вырывается у Евы прежде, чем она успевает включить инстинкт самосохранения. Так импульсивно в этой новой жизни она еще не выступала. Сама от себя не ожидала. Делает шаг ближе к Кай, почти касаясь её плеча. Разделение кажется ей смертным приговором. Без Кай, без её едких комментариев и уверенности в завтрашнем «алгоритме», Ева — просто кусок дорогого мяса в камуфляже. Еще и с Хэнком. Фууу. Подаст ей какую-нибудь лопату и заставит опять за это обсасывать его щеку. — Чего «нет»? — Гектор медленно поворачивает голову, и дуло его взгляда упирается Еве в переносицу. — Ты тут права качать вздумала, городская? Ева замирает. Она видит, как Хэнк, стоящий уже за спиной отца, довольно скалится, предвкушая, как он останется с «картинкой из телевизора» один на один в полумраке ангара. Пальцы под браслетом сжимаются так сильно, что на коже наверняка останутся синяки. Кай хихикает про себя. Камеди для неё. — Гектор, хоть ты не будь как её муж и мой отец, а? Мы же только-только обрели друг друга. Дай нам почувствовать себя единым целым. Смотри, у неё видишь браслет? Это браслет верности. Она отдаляется от меня — и он её жжёт. Да, бубусичка? Еву передернуло до этого раз сорок. А от прозвища — все сто. Кай ржёт внутренне. Гектор переводит взгляд с побелевшего лица Евы на скалящуюся Кай. Его брови сходятся у переносицы, образуя глубокую складку. Он смотрит на браслет, который Ева судорожно сжимает пальцами, и в его глазах читается смесь брезгливости и суеверного опасения перед «городскими штучками». — Жжёт, говоришь? — бурчит он, сплевывая в пыль. — Совсем вы там в своих столицах ума посходили со своей верностью. Тьфу. Хэнк делает шаг вперед, его единственный глаз разочарованно тускнеет, но Гектор выставляет лопату, преграждая сыну путь. — Ладно. Чтобы я вашего воркования целый день не слушал. Хэнк, пойдешь со мной к забору, там работы на двоих. А вас… «единых» — в курник. — Поворачивается к сыну: — Если разделим, еще подохнет тут докторша от своего браслета, а мне лишний труп на участке не нужен. Хэнк багровеет, но против отца не идет. Только напоследок бросает на Еву тяжелый, масляный взгляд, от которого ей хочется вымыться с хлоркой. Гектор подводит их к низкому, покосившемуся строению, откуда несет такой концентрацией аммиака и птичьего помета, что у Евы мгновенно начинают слезиться глаза. Он пинком открывает рассохшуюся дверь, и в лицо девушкам вылетает облако серой пыли и перьев. — Вот вам инструменты, — Гектор швыряет к их ногам две ржавые, щербатые лопаты и одну дырявую тачку, которая стоит под углом из-за сломанной оси. — Счищаете всё до досок. Найдете известь в углу — присыпать. Пока пол не будет блестеть, как задница у младенца, обеда не ждите. Он оборачивается и свистит. К дверям тут же подбегает массивный пес — помесь овчарки с кем-то очень злым. Пес садится в проеме, обнажая желтые клыки, и издает низкий, вибрирующий рык. — Котн, охранять! — приказывает Гектор. — Если хоть одна высунет нос без команды — разрешаю прикусить за мягкое. Пропускай только говно вывозить. И то по одной. Дверь захлопывается, но не до конца — старая рухлядь не сидит плотно уже лет двадцать. В курнике воцаряется удушливая тишина, нарушаемая лишь возней невидимых крыс под половицами. Кай сплевывает по-мужицки палочку, что сжевала в траве, и с интересом разглядывает ржавую лопату. — Ну что, «бубусичка»? — она поворачивается к Еве, и в полумраке её ямочки на щеках кажутся издевательскими. — Поздравляю с повышением. Из хирургов — в золотари. Бери инструмент, док. Представь, что это очень большой скальпель, а курник — очень запущенный пациент. Ева смотрит на свои руки, на браслет, на застывшего в дверях пса. Её тошнит от запаха, но страх перед Хэнком и Гектором всё еще сильнее. Она медленно наклоняется за лопатой. — Ты… ты… — шепчет она, чувствуя, как липкая пыль уже оседает на её идеальной коже. — «Бубусичка»? Серьезно? — Зато мы вместе, — Кай игриво-раздражающе хлопает ресничками, подмигивает ей и со вздохом осматривает предстоящую им убрать территорию. — А совместный труд, как говорил один кот, он, понимаешь, объединяет. Начинай от угла, док. Не отвлекайся на запахи, дыши ртом. И старайся не думать о том, что под этим слоем может кто-то жить. Ева втыкает лопату в слежавшийся помёт. Металл со скрежетом скользит по корке, срывается, и она чуть не летит лицом вперед. — Твою мать, — цедит сквозь зубы. Кай наблюдает. Некоторое время просто молчит, супит нос. — Ты её не режешь, док. Ты её долбишь. С людьми так тоже работаешь? — Я хирург, а не землекоп, — огрызается Ева, вытирая пот со лба плечом. — Сейчас ты землекоп, — Кай подходит ближе, встаёт сбоку. — Дай сюда. Она перехватывает лопату, показывает: — Смотри. Ставишь под углом, вот так. И наступаешь. Не кидаешь всю массу в руки — кладёшь вес на ногу. Поняла? — На ногу? — Ага. Руками ты только направляешь. Работают ноги и спина. А то ты через десять минут сдохнешь, а у нас тут до вечера. Кай отдаёт лопату. Отходит. Ева пробует. Ставит под углом. Наступает. Лезвие входит в пласт ровно, с хрустом. — О, — выдыхает она. — О, — передразнивает Кай, но без злобы. — Теперь ещё сорок раз так сделай. И будет прогресс. Она отворачивается к своей тачке. Ева смотрит на лопату, потом на неё. И почему-то улыбается. --- Работа начинает складываться. Ева и в этом преуспевает, хоть и с большим трудом. Металл лопаты со скрежетом проходит сквозь корку, и в нос бьет блевотный запах аммиака. Её тошнит. Каждый мускул протестует: спина, не привыкшая к такой нагрузке, отзывается ноющей болью, а ладони под колючей грязью начинают гореть. Она работает неуклюже, мелкими порциями, боясь, что жижа брызнет на её одежду. Браслет на запястье мешается, цепляется за рукав. Кай же, вместо того чтобы взяться за вторую лопату, ловко запрыгивает на старое насест. Она устраивается там с видом королевы на отдыхе, качая ногой в пыльном сапоге. Раздается характерный шуршащий звук — Кай зубами разрывает яркую обертку. — План такой, док, — заявляет она, облизывая ярко-красный шарик. — Ты наполняешь, а я вожу тачку к навозной куче. Разделение труда. Я — логистика, ты — производство. Ева замирает, опираясь на лопату. Пот заливает глаза, ворсинка в глазу, кажется, выросла до размеров бревна. Она смотрит на Кай, на этот нелепый в такой обстановке леденец. — Откуда он у тебя? — шепчет Ева, вытирая лоб плечом. — Гектор же вчера всё забрал. Кай вынимает чупс изо рта, любуясь его глянцевым блеском, и подмигивает. — Ловкость рук, детка. И никакого мошенничества. — Ты стащила его прямо у него под носом? Когда он стоял с дробовиком? — Ева качает головой, снова возвращаясь к работе. Она пытается поднять очередной пласт, но тачка стоит неустойчиво, и половина дерьма вываливается обратно на пол. Ева почти готова расплакаться от бессилия. Её мир — это белые простыни, запах антисептика и идеальный порядок. А сейчас она стоит в центре «бичевника», по колено в птичьих отходах, под присмотром рычащего пса. Ей кажется, что кожа впитывает этот запах навсегда. Что её тонкая натура больше никогда не отмоется. Она сглатывает сухую слюну, чувствуя на языке привкус пыли и перьев. — Не буксуй, док, — подбадривает Кай с насеста, перекатывая леденец за щекой. — Гляди на это как на липосакцию. Отсекаем лишнее, формируем новый рельеф пола. Котн, подтверди? Пес в дверях издает короткий, прерывистый «пф», словно действительно понимает её шутки, и Ева, вздохнув, снова загоняет лопату в грязь. Пять ампул. Планшет. Рюкзак. Она повторяет это как мантру, чтобы не упасть в этот навоз прямо сейчас. — Слышь, док, — голос Кай звучит на удивление буднично, будто они не в курнике по колено в дерьме, а сидят где-нибудь в приличном кафе за бокалом вина. Ева в черном маленьком платье, Кай в костюме от Прада. — А твой конгрессмен... он хоть в постели не ссыт? Ева останавливает валяние лопаты в дерьме. Сначала ей кажется, что она ослышалась. Потом — что Кай просто решила добить её окончательно. — Что?! — Ну, — Кай вынимает чупс изо рта и внимательно разглядывает его, словно ищет ответ на липком боку. — Ты ж у нас штучный экземпляр. Таких, как ты, просто так не берут. Значит, либо он тебя реально хотел, либо ты ему для галочки нужна была, как статуэтка на камине. Так что там? Рассказывай. Мне же скучно, док. А ты работаешь, серьезная такая моська, — хоть развлеки. Она снова сует леденец в рот и откидывается на насест, закидывая ногу на ногу. Пес у дверей, словно понимая, что ничего интересного не происходит, скучающе зевает. Ева медленно опускает лопату. Смотрит на свои грязные, уже покрытые мозолями ладони. Потом на Кай. — Ты серьёзно? Сейчас? Здесь? — А когда ещё? — Кай разводит руками, едва не падая с насеста. — Может, завтра нас переведут на индюшек, там вообще не поговоришь — они громкие. Колись, Каннели. Он тебя хотя бы трахал? Типа одежду страстно срывал, на стол бросал или… Ева чувствует, как к щекам приливает жар. Стыд. Злость. Какое-то дикое, неуместное веселье от абсурдности вопроса. — Кай, это не твоё дело. — Ну и что, — Кай пожимает плечами. — Я ж не требую от тебя схемы господства и подчинения. Просто интересно, как живут элитные люди. Ты ж у нас замужем. А я вот никогда не была. И не планирую. Так что просвети тёмную. Ева молчит. Смотрит в одну точку на стене, где сквозь щели пробивается солнечный свет. Потом тихо, почти нехотя, выдавливает: — По расписанию. Кай давится леденцом. Кашляет, вытирает губы тыльной стороной ладони. — В смысле? Как это — по расписанию? — Так, — Ева снова берется за лопату, вонзает её в пласт помёта с такой силой, словно это лицо Родни. — Среда, вечер. Свечи. Играет джаз. Потом он идёт в душ, я иду в свою комнату. Всё. — Свою комнату? — Кай присвистывает. — У вас что, разные спальни? — Да. — И давно? — Всегда. Кай замолкает. Даже леденец в её рту перестаёт шевелиться. Смотрит на Еву долго, задумчиво-оценивающе. — Бля, док, — наконец выдаёт она. — А я-то думала, у тебя там всё идеально. Дом, муж-конгрессмен, мерс, белые халаты… А ты, получается, живешь как в операционной: стерильно, холодно и по протоколу. — Такова цена, — отрезает Ева, не поднимая головы. — Цена чего? Ева молчит. Только лопата ходит ходуном. Кай вздыхает, спрыгивает с насеста. Делает два шага. Достаёт из кармана ещё один чупа-чупс и протягивает Еве. — На. Тебе сладкого больше, чем мне, сейчас надо. Заедать будем твою тоску. Ева смотрит на леденец. Берёт. Суёт в рот, даже не сняв обёртку. Кай закатывает глаза, вытаскивает у неё изо рта, разворачивает и возвращает обратно. — Так-то лучше, док. А теперь работаем. А то Гектор придет — не разберет, где бабы, где навоз. Весело берётся за тачку. Везет огородную «провизию» к куче на улице. Ева стоит пару секунд, чувствуя вкус клубники на языке. Потом, вздохнув, опять берет лопату. Кай возвращается. Грузно ставит тачку. Та валится. Кай поднимает. — Давай меняйся, — идет к Еве и твердо отбирает лопату. — Топай на сено. Отдохни. А та и не спорит. Вытирает лоб. Отходит к тюку, валится на него. В щелястой крыше — клочки неба. Кай работает. Лопата ходит ходуном. Тачка скрипит. Ловко выходит. — Кай, — Ева тихо зовёт. — М? — Откуда ты всё это умеешь? Ты не похожа на человека, который привык к такому труду. Но ты… справляешься. Кай молчит. Загоняет лопату в пласт. Потом говорит, не оборачиваясь: — Я с десяти сама по себе. Ева замирает. — Как это? — Ушла. Не хочу говорить почему. Просто ушла. Кай сгребает дерьмо в тачку. Ведёт к выходу. Пёс лениво отодвигается. Возвращается. Снова лопата. — Первые дни я просто шлялась. Села в автобус и выплюнулась в столице. Страшно, тошно. Жрать нечего, холодно. Думала, всё — труба, — она сплевывает в сторону. — А потом меня нашёл один пацан. Чепушной такой, сам мелкий. Привёл к своим. — К своим? — Ну, к стае. Такие же, как я. Сопливые, голодные. Я и осталась. Жили, где придётся. В заброшках, на вокзалах, в подвалах. Промышляли… — она замолкает на секунду. — Ну, кто чем мог. Подворовывали в магазинах. Наёбывали туристов на мелочёвке. Кто-то воровал еду, кто-то — кошелёк из кармана. Ева сглатывает. — А ты? — А я была мелкая и быстрая, — Кай криво усмехается. — Меня ставили на шухер. Смотреть, не идёт ли легавый. Потом, когда подросла, начала сама ходить. Она останавливается, вытирает лоб рукавом. Потом подходит к ведру с мутной водой, которое Гектор им кинул утром, как скоту. Зачерпывает кружкой, пьёт. Жадно. Вода течёт по подбородку, по шее. — Тебе надо, — говорит, протягивая кружку Еве. Та смотрит на муть. Брезгливо. Её взор уже профессионально наполнил жидкость паразитами. Но губы сухие, во рту пустыня. Надо. Пьёт. Отвратительно. Быстро глотает, чтоб не вырвало. — А библиотека? — осторожно спрашивает Ева, возвращая кружку. Кай снова берётся за лопату. — А, это. Я случайно нашла лаз. В подвале одного здания. Дырка в стене, за ней — технический этаж библиотеки. Там было тепло. И тихо. Никто не шугал, — она усмехается. — Я там и зависала. Сначала просто спала. Потом заметила, что у них компы есть. Доступ в интернет. — И ты научилась? — Не сразу. Но когда тебе нечем заняться, а вокруг книги и клавиатура… — Кай пожимает плечом. — Потихоньку. Сама. Методом тыка. Она снова втыкает лопату. Тачка наполняется. — Больше никто из наших туда не ходил. Им было скучно. А мне — нет. Кай через голову стягивает худи и швыряет на насест. Ева молчит. Смотрит на её руки. Тонкие. С выступающими венами. И шрамами. Разной формы и глубины. Вопрос о их наличии она задаст позже. Чтобы не спугнуть. И так боится пошевелиться сейчас, пока Кай говорит. — Кай, — тихо говорит она. — М? — Тебе было страшно? Кай замирает. Не поворачивается. — Страшно — это когда у тебя есть что терять, док, — наконец говорит она. — А у меня ничего не было. Кроме моей шкуры. Я её и берегла. Она берёт тачку и везёт к выходу. Пёс даже не просыпается. Ева остаётся на тюке. Смотрит на воду в ведре — всё так же мутную, с какими-то хлопьями. Потом на спину Кай. Десять лет. Ребёнок. Она закрывает глаза и думает: «Кто её защищал? Никто». А Кай возвращается. Берёт лопату. И продолжает работать, будто ничего не случилось. --- Где-то через час дверь с грохотом открывается шире. Гектор стоит на пороге, щурится от вони, которую они уже перестали замечать. — Ну, нечисть, — рычит он, окидывая взглядом пол. — Показывайте, чего наработали. Кай отставляет тачку, опирается на лопату. Смотрит на Гектора с ленивой усмешкой. — А ты, командир, прямо как наш надзиратель. С проверкой. Фуражки не хватает и дубинки резиновой. — Язык не распускай, малявка, — Гектор сплевывает на порог. — Я сказал — показывай. — А ты глазами работай, дед, — Кай кивает в сторону вычищенного угла. — Видишь? Доски. Настоящие. А не то дерьмо, что было. Можно хоть сейчас яйца на полу раскладывать. Гектор медленно обходит курник. Трогает доски носком сапога. Потом переводит взгляд на тачку, полную помёта. — Вывезли сколько? — Треть, — Кай пожимает плечом. — Руки по локоть в дерьме, спина отваливается. Если б не моя докторша — вообще б лежали пластом. Она у меня работящая, хоть и с виду как фарфоровая ваза. Ева, сидящая на тюке, поднимает голову. У неё нет сил ни на возражения, ни на иронию. Только грязное лицо и пустой взгляд. Гектор смотрит на неё. Потом на Кай. — Ладно, — бурчит он. — На первый раз сойдёт. Но к вечеру чтоб половина была готова. А то спать будете здесь, с крысами. — О, романтика, — Кай картинно хлопает в ладоши. — Ужин при свечах, серенады под шорох хвостов. Ты нас балуешь, Гектор. — Заткнись, — он выходит на минуту и возвращается с полиэтиленовым пакетом. Швыряет его на тюк рядом с Евой. — Жрите. Не скажете потом, что я вас голодом морил. Кай подходит, заглядывает в пакет. Достаёт два сэндвича — завёрнутых в пергамент, помятых, с вытекающим соусом. И две пластиковые бутылки с мутноватой водой. — Ого, — присвистывает она. — Гектор, ты сегодня прямо щедрый. Не заболел? Температуры нет? Может, у тебя там грипп? Этот, как его… Перепелиный. — Жри давай, — он уже разворачивается к выходу. — Через час продолжите. Он уходит. Пёс на месте. Кай протягивает один сэндвич Еве. — На, док. Подкрепляйся. Сказала же — ты у нас работящая. Теперь придётся соответствовать. Ева берёт сэндвич. Смотрит на него. Колбаса, сыр, какой-то соус. Булка размякла. Но пахнет съедобно. — А ты не боишься, что он нас отравит? — тихо спрашивает она. — Во-первых, ему нужны рабочие руки, — Кай откусывает огромный кусок, жуёт с наслаждением. — Во-вторых, даже если отравит — я уже столько дерьма в этой жизни съела, что эта булка точно не станет последней каплей. Желудок переварит на раз. Она откручивает крышку с бутылки, делает большой глоток, морщится. — Вода херовая. Но лучше, чем из ведра. Пей, док. И не ной. Ева делает глоток. Потом другой. Сэндвич она разворачивает и ест медленно, чувствуя, как пустой желудок принимает пищу с благодарностью. Кай жуёт быстро, как собака. Смотрит на дверь, за которой маячит тень Гектора. — Знаешь, док, — говорит она с набитым ртом. — Я начинаю привыкать к этому месту. Свежий воздух, физический труд, постоянная угроза быть пристреленной. Почти курорт. Ева не отвечает. Только смотрит на её руки — грязные, с обломанными ногтями. И на сэндвич, который Кай доедает за две секунды. — Ты всегда так быстро ешь? — спрашивает Ева. — Когда знаешь, что еду могут отнять, — Кай облизывает пальцы, — учишься не растягивать удовольствие. Она допивает воду, откручивает крышку на бутылке Евы, проверяет — много ли осталось. Ева смотрит на Кай, которая уже проверяет тачку, поправляет лопату. И думает: «Откуда в этой девчонке столько жизни?» Ответ приходит сам собой: «Выживание. Только выживание». --- Кай уже вонзает лопату в помёт, когда снаружи слышится звук мотора. Не трактора. Не старого пикапа Гектора. Что-то ровное, мощное. Ева замирает с бутылкой у губ. Мотор глохнет. Хлопает дверца — тяжело, солидно. Не как у Гектора — не вжик-хрясь, а глухой удар дорогого металла. Кай перестаёт дышать. Голоса. Гектор подходит к приезжему, говорит что-то — не разобрать. Потом смеётся. Угодливо так. Не как с Хэнком. Словно перед кем-то, кто выше. Потом второй голос. Низкий. Спокойный. С интонациями человека, который привык, чтобы его слушались. И не привык повторять дважды. Кай бледнеет. Ева видит это впервые. Как зелёные глаза расширяются, заполняя пол лица. Как кожа становится серой, будто кровь отлила куда-то вниз, в пятки, в землю. — Кай, что... — Заткнись, — шепчет Кай. Никакой бравады. Никаких шуток. Голый страх. Она бросает лопату. Та падает с лязгом — Кай даже не оборачивается. Хватает худи, натягивает через голову. Потом падает на колени у тюка, на котором сидела Ева. Роется. Отбрасывает гнилое сено. Старое ведро без дна. Ева видит, как руки трясутся — мелко, противно. Кай вытаскивает рюкзак. Чёрный. Тот самый. — Откуда?! — шепчет Ева. — Гектор же... — Мелкий, — перебивает Кай, не глядя. —Я ему планшет утром напела с три короба. Сказала — принесёшь рюкзак, покажу фокус. Он и принёс, пока завтракали. Дети тупые, док. Их любопытство важнее, чем... Она замолкает. Прислушивается. Шаги. Тяжёлые. Гектор и ещё кто-то. Идут к курнику. — ...чем жизнь, — договаривает Кай одними губами. Она застёгивает рюкзак. Закидывает на плечо. Потом оглядывается — резко, как зверь в клетке. Пес заинтересованно выходит на улицу. Им несказанно повезло. Стены из досок. Старых, гнилых. В задней стене, там, где когда-то было окно для кур, — щит из трёх досок. Одна из них подгнила у самого пола. — Там, — Кай кивает. Они перебегают. Ева спотыкается о ведро, но Кай хватает её за локоть — рывком ставит на ноги. — Давай. Ногой. Ева бьёт. Доска хрустит, но не поддаётся. Ещё раз — гвозди скрипят, вылезают из трухлявого дерева. Ещё — доска отрывается, оставляя дыру шириной с плечи. — Я первая, — Кай проскальзывает наружу. Рюкзак застревает на секунду — она дёргает, вырывает. Потом просовывает руку обратно. — Давай. Быстро. Голоса снаружи. Гектор: — ...да они тут никуда не денутся. Котн охраняет. Второй голос. Тихий. Но Ева не разбирает слов. Она хватается за руку Кай. Та тянет — сильно, до хруста в плече. Ева вываливается наружу, падает в высокую траву, в крапиву. Жжёт. Но она не вскрикивает. Позади, за стеной курника, скрипит дверь. Гектор: — Котн, назад! Пропусти! Кай уже на ногах. Тянет Еву за собой. Бегут пригнувшись, вдоль стены — там, где их не видно из двери. Потом рывок к зарослям бурьяна. За спиной — лай. Котн почуял, что в курнике пусто. Гектор орёт: — Куда?! Стоять! Хэнк! Хэнк, твою мать, беги сюда! Кай не оглядывается. Бежит впереди. Рюкзак бьёт по спине. Сапоги скользят по мокрой траве — небо, наконец, разродилось утренним дождём, которого они не заметили из курника. Позади — топот. Тяжёлый. Хэнк. Или Гектор. Или оба. Или больше. Кай сворачивает влево, к оврагу. Ева за ней. Ноги скользят, она падает, но Кай разворачивается, хватает за капюшон, тянет вверх. — Бегом! Не останавливайся! Они псов спустят! Ева бежит. Лёгкие горят. В боку колет. Но она бежит. Позади — свист. Гектор подзывает собак. Кай ныряет в овраг. Ева — за ней. Скатываются по глинистому склону, цепляясь за корни. Внизу — ручей, грязный, после дождя вспухший. Кай не останавливается. Переходит вброд — вода выше щиколоток, сапоги хлюпают. Ева — следом. — Сюда, — Кай кивает в сторону зарослей ивы. Они бегут. За спиной — лай. Близко. Собаки уже в овраге. Кай останавливается. Достаёт из рюкзака что-то — маленькое, чёрное. Планшет. Пальцы летают по экрану. — Ты чего?! — шипит Ева. — Бежим! — Заткнись, — Кай не поднимает головы. — Я глушу их связь. У них там рации. Если они вызовут подмогу...- Они… неизвестно, кого та точно имеет ввиду. Она нажимает что-то. Планшет пищит. Кай убирает его, снова бежит. Лай отдаляется. Собаки потеряли след в воде. Они выскакивают на просёлочную дорогу. Гравий. Ржавый указатель: «US-50, 2 мили». Кай оглядывается. Ева сгибается, упираясь руками в колени, дышит — рвано, со свистом. Одежда мокрая. Чавкает на теле. — Не... не могу... — выдавливает. — Можешь, — Кай хватает её за руку. — Ещё немного. В таком виде нас может подобрать только большегруз. Если нет, пойдем в тот пролесок. У нас тут не больше десяти минут. — А они? — Они на псах не уедут. Мы след илом забили. Собаки не должны взять. А машины… будем надеяться на лучшее. Кай смотрит на дорогу. Потом на Еву. — Ты как? — Жива, — Ева выпрямляется. — Только... — Только что? — Кто это был? Кого ты так испугалась? Кай молчит. Смотрит в сторону фермы. Там, вдалеке, всё ещё лают собаки. — Идол, док, — говорит она тихо. – Пошли на обочину. Светится нельзя. Она идёт первой. Ева — за ней. Гравий хрустит под сапогами. Где-то недалеко, на трассе, гудит фура. Удача или просто сегодня немного фартит. Кай знает, что у них мало времени, и она сделает все, чтоб эта фура стала их очередной точкой отправления.