Часть 11

Ребята приехали ближе к обеду — солнце уже поднялось высоко, заливая серые здания штаба тёплым, почти ласковым светом, и девушка на входе встретила их, стоя за стойкой с таким видом, будто ждала их с самого утра и уже успела выпить три чашки кофе. Она была с короткими светлыми волосами, смуглой кожей, которая светилась в лучах солнца, и взглядом, который, казалось, смотрел прямо в душу, — вот ты смотришь ей в глаза, а она смотрит куда-то глубже, будто насквозь тебя видит, будто читает все твои мысли, даже те, которые ты сама от себя прячешь, и Оливия почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от страха, нет, скорее от того странного, почти мистического ощущения, что этот человек знает о тебе больше, чем ты сама, — но она не подала виду, только выпрямила спину и посмотрела прямо в ответ, не отводя взгляда, потому что Гриммы не отступают даже перед таким пронзительным вниманием. Девушка представилась, и её голос был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась та самая профессиональная вежливость, которая появляется у людей, привыкших работать с разными характерами и знающих, как найти подход к каждому: — Привет, я Сэмиу Гриер, администратор штаба чистильщиков. Приятно познакомиться, Оливия. — Она сделала паузу, окинула девушку ещё одним быстрым, оценивающим взглядом и продолжила, будто уже всё решила за неё: — Комнату тебе уже приготовили, так что Энжин, поможешь ей? Она повернулась к мужчине, стоявшему чуть поодаль и смотревшему куда-то в сторону с видом человека, который думает о своём и не очень хочет, чтобы его отвлекали, но на вопрос Сэмиу он лишь кивнул — коротко, молчаливо, — и взял все пять чемоданов Оливии, которые она с таким трудом затаскивала в холл, и сделал это так легко, будто они были набиты не вещами, а воздухом, и Оливия на секунду замерла, поражённая этой почти небрежной силой, но тут же взяла себя в руки, потому что удивляться здесь, кажется, было нечему. — Ах да, — продолжила Сэмиу, и в её голосе появилась та самая нотка, которая означала, что сейчас будет что-то важное, — Мелисса, босс ждёт тебя в кабинете. Так что не задерживайся. Мелисса выпрямила и так прямую спину — этот жест был у неё почти рефлекторным, когда речь заходила о начальстве или о чём-то серьёзном, — и посмотрела на сестру, которая поймала её взгляд и улыбнулась, и эта улыбка была как тихий шёпот: «Всё будет хорошо». И на сердце у Мелиссы стало легче — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы сделать следующий шаг. Она улыбнулась в ответ сестре — коротко, почти незаметно, но Оливия увидела, потому что всегда видела такие вещи, — затем развернулась и ушла куда-то в коридор, неизвестный для Оливии, но Мелисса чётко знала, куда ей идти, потому что полгода пребывания в штабе взяли своё, и теперь она могла ориентироваться в этих запутанных, бесконечных коридорах с закрытыми глазами, сворачивая в нужные проходы на автомате, как заученную до дыр мелодию. Дойдя до больших железных деверей Мелисса вздохнула, собралась с мыслями, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и постучалась. Из-за двери послышался голос — спокойный, ровный, не терпящий суеты: — Входи. Девушка открыла одну из дверей — та поддалась с лёгким, почти неслышным скрипом, — и вошла в кабинет. Внутри её встретил приятный, тёплый аромат кофе, который только что заварили, смешанный с запахом старых книг, которые стояли на полках, теснясь и налегая друг на друга, и лёгкими нотками мужского парфюма — дорогого, сдержанного, почти неуловимого, но такого, что запоминаешь сразу. Зайдя, она увидела сидящего в кресле мужчину — вернее, сначала его татуировку на затылке, тот самый глаз, который смотрел прямо на неё, пронзительный, почти живой, и на секунду ей показалось, что он видит её насквозь, но она тут же прогнала эту мысль, потому что нельзя было показывать слабость, даже такую маленькую. Он повернулся — медленно, с достоинством человека, который привык, чтобы его ждали, — и указал рукой на кресло перед собой, и девушка покорно села, чувствуя, как мягкая обивка обнимает её, почти успокаивая, но расслабляться было рано. Ничего не говоря, мужчина сложил руки на груди — этот жест был красноречивее любых слов, он явно показывал, что он готов слушать, что он ждёт рассказа, ради которого он позвал сюда девушку — и она начала, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало: — Мне поступил звонок с волны Оливии, но ответил мужской голос, — слова давались с трудом, потому что каждое из них было как заноза, как напоминание о том, что она чуть не потеряла сестру, — говоря, что она находится у них, и… — Мелисса сделала паузу, чувствуя, как комок подступает к горлу, как дыхание перехватывает, как мысли путаются, и хоть это и было в прошлом, хоть Оливия уже была здесь, рядом, живая и почти здоровая, она до сих пор не могла нормально реагировать на эти слова, каждое из них словно удар ножом по сердцу, каждый слог — как напоминание о той беспомощности, которую она чувствовала в тот момент. Злость накатила на нее мощной волной, Мелисса закрыла глаза и сконцентрировалась. «Нельзя сейчас показывать свои эмоции» пронеслось в голове у девушки, «еще успею по злится» и девушка отпустила эту ситуацию, глубоко выдохнула и открыла глаза. Мужчина который сидел напротив нее, все это время молчал, давая время ей прийти в себя. Девушка посмотрела на него ясным взглядом и продолжила, голос её стал твёрже и увереннее: — И то, что она лежит в луже своей крови. Затем он отдал ей чокер, сказав, якобы, «последние слова», и сестра сказала название нашего с ней места из детства. Я тут же схватила Энжина, и мы поехали спасать Оливию. На всякий случай я попросила позвать ещё ребят. Я прошу прощение, что подвергла их опасности, но сестра для меня значит всё, и если бы не ребята, я не знаю, что бы с ней было. Ответственность за эту деятельность я взяла на себя, так как это была моя семья. Мужчина внимательно слушал девушку — его взгляд был спокойным, почти отстранённым, но она знала, что он не упускает ни одной детали, что каждое её слово ложится на невидимые весы и взвешивается с той тщательностью, с которой опытный ювелир оценивает драгоценные камни. Когда она закончила, он сделал глоток кофе — медленно, с наслаждением, будто это было самое важное дело в его жизни, — и сказал, голос его был ровным, но в нём чувствовалась та самая власть, которая не терпит возражений: — Я ценю ваши отношения с Оливией, так как семья без сомнения важна. Это то, что держит нас на плаву, когда всё идёт не так. И я рад, что ты понимаешь, что ответственность лежит целиком и полностью на тебе. Это качество настоящего лидера. Но прошу заметить, что чистильщики не действуют без моего ведома. Если произошло что-то подобное, стоило сообщить хотя бы Сэмиу — она бы организовала всё быстро и без лишнего шума, — и, конечно, поехать спасать сестру, но ты не сделала и этого. Я делаю тебе выговор, но без отстранений, как первое предупреждение. В следующий раз, надеюсь, ты будешь действовать по правилам. Можешь идти. Мелисса поблагодарила начальника — коротко, почти шёпотом, — и вышла из кабинета, чувствуя, как ноги подкашиваются, как спина мокрая от пота, как сердце наконец начинает биться ровнее. Уже в коридоре она хотела отправиться к Оливии, посмотреть, как та обустроила свою комнату, может быть, помочь чем-то, предложить идеи или просто посидеть рядом, как в старые добрые времена, но усталость — тяжёлая, свинцовая, накопившаяся за эти бесконечные дни — и незнание, в какой стороне ей дали комнату, взяли вверх, и Мелисса отправилась к себе, в свою уютную комнату, которая за полгода стала почти родной. Энжин тем временем уже донёс вещи Оливии в её комнату — пять тяжёлых чемоданов, которые он поставил в начале, аккуратно, чтобы они не мешали проходу, — и уже собирался уходить, как девушка сказала, голос её прозвучал так, что он сразу понял — это не просьба, это требование, причём такое, от которого не отвертеться: — Есть разговор. Голос Оливии прозвучал грозно — она не просила поговорить, она поставила перед фактом, что им нужно поговорить, и в этой интонации было что-то такое, что напомнило ему Мелиссу, и он подумал: «Семейное». Мужчина опёрся на закрытую дверь, скрестил руки на груди и с интересом, в котором чувствовалась лёгкая насмешка, спросил: — Это у вас семейное? Ставить перед фактом и ещё так грубо? Прямо как твоя сестра. Яблоко от яблони недалеко падает. Девушка проигнорировала вопрос мужчины, даже бровью не повела, и с серьёзным лицом спросила — так, что Энжин понял: шутки в сторону, это серьёзно: — Как вы познакомились с Мелиссой? Энжин ухмыльнулся — эта ухмылка была его защитной реакцией на всё, что его смущало или заставало врасплох, — и начал свой рассказ, стараясь, чтобы голос звучал легко, непринуждённо, будто речь шла о чём-то совсем неважном, хотя на самом деле это была одна из его любимых историй, которую он прокручивал в голове чаще, чем готов был признаться: — Мы с ней соседи. Я тогда только вернулся с задания, устал как собака, и вот, в честь неё устроили вечеринку. Она же новенькая была. Я пришёл поздно, видимо, когда она уже ушла, ну и я, — он запнулся, почесал затылок, и в этом жесте было что-то почти юношеское, почти застенчивое, — написался. Перепутал комнаты. Захожу, а она стоит в таком красивом платье — фиолетовое, с пышным низом, волосы распущены, глаза горят. Ну мне с пьяных глаз и показалось, что она похожа на Нефертити. С тех пор и пошла её кличка. Оливия слушала очень внимательно — ловила каждое слово, каждую интонацию, — и пыталась сдержать смех, но не вышло. Она рассмеялась во весь голос, звонко, радостно, вытирая глаза от слёз, которые выступили от этой смеси неловкости и умиления, и Энжин подхватил её заразительный смех и тоже засмеялся — сначала тихо, потом громче, потому что её смех был таким искренним, таким живым, что невозможно было устоять. Но следующий вопрос от девушки заставил его замолчать — резко, будто кто-то выключил звук, и в комнате повисла тишина, такая плотная, что можно было резать ножом: — Энжин, что у вас с Мелиссой? Это был вопрос, на который он сам не знал ответа — он прокручивал его в голове сотни раз, лёжа в своей комнате, глядя в потолок, или сидя на крыше, куря очередную сигарету, но так и не нашёл тех слов, которые могли бы описать то, что творилось у него внутри. Он знал только одно: ему нравилось наблюдать за ней — за её манерой общения, за её грациозными движениями, за улыбкой, которая появлялась так редко и так быстро исчезала, но каждый раз заставляла его сердце пропускать удары. Он часто ловил себя на мысли о ней — перед сном, когда глаза уже слипались, но образ её лица не давал уснуть; после сна, когда первое, что приходило в голову, была она; на задании, когда он должен был быть сосредоточен на монстрах, а думал о том, как она сейчас. Ещё на первом их совместном задании он стоял на крыше полуразрушенного здания, сжимая в руке сигарету, и смотрел, как она танцует свой смертельный танец с мусорными тварями, и тогда он понял — её удары были похожи на танец, плавный, завораживающий, почти гипнотический, и именно это с тех пор привлекало его внимание каждое задание, каждый раз, когда они оказывались рядом. И этот взгляд, который он поймал на себе у неё дома, когда она сидела за столом и смотрела на него — такой смущённый, такой испуганный, такой живой, совсем не похожий на ту холодную, стальную воительницу, которую знали все остальные. И когда он видел её, он чувствовал, как в груди что-то замирает, как дыхание перехватывает, как мир вокруг перестаёт существовать, оставляя только её — её глаза, её улыбку, её голос. У него был большой опыт — даже огромный, если честно, — в общении с женским полом, он умел говорить комплименты, ухаживать, очаровывать, но такое было у него впервые — чтобы женщина заставляла его нервничать, терять дар речи, думать о ней даже тогда, когда её нет рядом, и это было одновременно и восхитительно, и пугающе. Но мужчина не спешил отвечать — он сделал вид, что не понимает, о чём она, и спросил, и в его голосе прозвучало наигранное недоумение, которое, впрочем, не обмануло Оливию ни на секунду: — Что у нас с Мелиссой? У нас с ней рабочие отношения. Она — член моей команды. Я — её глава. Всё остальное — лишнее. Оливия поняла, что придётся заставить его говорить — сестра не расскажет, это было понятно с самого начала, потому что Мелисса была как крепость, которую невозможно взять штурмом, да и не хотелось её травмировать лишними расспросами, — и она выпалила всё, что думала, не боясь показаться навязчивой или глупой: — Между вами явно есть химия, это видно невооружённым глазом, но я так понимаю, вы оба всё упорно отрицаете. То, как ты смотрел на неё в машине, пока мы ехали к нам домой — так смотрят только на тех, кто действительно важен. То, как она начала есть только после того, как ты на неё посмотрел — хотя она видела и мой взгляд, и мамин, и отцовский, но не обратила на них никакого внимания. Лично я явно чувствую, что между вами что-то есть, какая то искра, но вы не хотите этого признавать. И это глупо, потому что такие вещи не проходят бесследно. Энжин понял, что от этой девушки он ничего не скроет — проницательная, как её сестра, но более живая, более открытая, — и после недолгого молчания, в котором он собирался с мыслями, он сказал, и голос его был тихим, почти шёпотом, будто он боялся, что кто-то кроме них сможет услышать эти слова: — Если мы уж прям начистоту идем, то я сам не знаю, что между нами. Я часто ловлю себя на мысли о ней — о том, как она смеётся, как двигается, как говорит, — на том, что засматриваюсь на неё в кругу компании, на заданиях, да даже просто когда прохожу мимо. И каждый раз, когда я её вижу, в груди что-то сжимается, будто сердце напоминает мне: «Обрати на неё внимание, она здесь, она рядом». У меня такое впервые. Честно. Хоть опыт у меня и не маленький, я никогда не чувствовал ничего подобного. Оливия довольно ухмыльнулась — она явно знала, что так всё и есть, — и задала следующий вопрос, в котором не было и тени сомнения, только уверенность и лёгкая, почти материнская забота: — А ты как-то пытался сделать первый шаг? Кино, кафе, или просто погулять по городу — никто ещё не отменял свиданий как способа узнать человека ближе. Или ты из тех, кто ждёт, пока девушка сама подойдёт? Мужчина округлил глаза — явно не ожидая такого заявления, такого прямого, такого бесцеремонного, — и замер, потому что в голове вдруг пронеслась мысль, простая и очевидная, но почему-то не приходившая ему раньше: «А ведь действительно, почему бы и нет? Почему он не может просто позвать её на свидание в выходной?». Просто провести время с тем, с кем ему хотелось быть, с кем он чувствовал себя живым, с кем хотел делить не только задания и опасности, но и тихие вечера, и утренний кофе, и глупые разговоры ни о чём. Оливия увидела, что озадачила мужчину, что её слова попали в цель и заставили его задуматься, и она подошла к проёму, где он стоял, и хлопнула его по плечу — по-дружески, почти по-братски, — и сказала, и голос её был тёплым, ободряющим: — Ну, ты иди думай, а мне тут ещё вещи разбирать. И если что — знай, что я поддерживаю вас обоих и буду очень рада, если вы наконец сходите куда-то. Скажу по секрету, — она понизила голос до заговорщического шёпота, — она любит сладкое. а особенно что то шоколадное, из фильмов — фэнтези с уклоном в ужасы. Всё, давай, удачи думать. И она захлопнула дверь прямо перед его лицом — не со зла, а скорее для того, чтобы дать ему понять: разговор окончен, пора действовать, и оставила его в полном недоумении, стоящего в коридоре с круглыми глазами. Мужчина закурил — глубоко, с наслаждением, выпуская дым в потолок, — и пошёл в столовую, потому что ему срочно нужна была доза кофеина, чтобы переварить всё, что он услышал, и понять, что делать дальше. В столовой же ребята активно готовились к предстоящей вечеринке в честь новичка в компании — той самой, которую устраивали каждый раз, когда в их ряды вливался свежий боец, способный держать катану и не падать в обморок при виде мусорных тварей. Кто-то украшал зал разноцветными лентами, которые вились по стенам, как разноцветные змеи, кто-то расставлял столы и стулья, проверяя, чтобы всем хватило места, и в воздухе витал тот самый предпраздничный ажиотаж, который заставлял сердца биться быстрее, даже если ты не любил вечеринки. Оливия же тем временем быстро разложила вещи — где каждая вещь нашла своё место, — и пошла искать Сэмиу, потому что ей нужно было кое-что важное, то, что она обдумывала всю дорогу и наконец решилась сказать. Спустя пару минут удачных поисков — она нашла её за тем же столом, с тем же журналом, на этот раз открытым на развороте с какими-то замысловатыми украшениями, — она сказала, и голос её был спокойным, но уверенным: — Сэмиу, а не подскажешь, где кабинет начальника? Его же Арха Корвус зовут, так ведь? Девушка подняла глаза от журнала с полуголыми моделями — небрежно, почти лениво, — и сказала, махнув рукой куда-то в сторону: — Прямо и направо, до железных дверей. Да, всё верно. Он как раз спрашивал про тебя. Сказал, чтобы ты зашла, как только приедешь. Оливия поблагодарила девушку — коротко, кивнув головой, — и направилась туда, куда та указала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, потому что разговор с начальником, даже если ты уверен в своих словах, всегда был испытанием. Свернув направо, она увидела большие железные двери. Она постучала — раз, другой, — но ответа не услышала, только тишину, которая давила на уши, и тогда она постучала ещё раз, громче, настойчивее, но ответа опять не было. И тут сзади она услышала приятный, низкий мужской голос — такой тёплый, такой спокойный, что мурашки, которые только что бегали по спине от волнения, вдруг успокоились, замерли, будто затаили дыхание: — Оливия Гримм, а я только хотел попросить Сэмиу позвать тебя, — произнёс он с мягкой улыбкой, и Оливия обернулась, чтобы увидеть говорившего, и ей пришлось поднять голову — высокий, очень высокий, с широкими плечами и спокойными, внимательными глазами, которые, казалось, видели всё и ничего не упускали. Он открыл дверь — и пропустил девушку вперёд, и она вошла в кабинет, чувствуя, как ноги сами несут её, будто кто-то вёл её за руку. Войдя, она принялась рассматривать помещение — окно в пол, из которого открывался вид на весь город, серый, дымный, простирающийся до горизонта, где небо сливалось с землёй в молочной дымке; стол посреди кабинета, заваленный кучей бумаг, папок, отчётов, которые, казалось, росли на глазах; и книжные полки, которые были до верху заставлены книгами — старыми, новыми, потрёпанными и почти рассыпающимися, и от них пахло пылью и мудростью, накопленной за десятилетия. Мужчина рукой указал на кресло перед собой — то же самое, в котором, наверное, сидела Мелисса час назад, — и Оливия села, закинув ногу на ногу, стараясь выглядеть уверенно, хотя внутри всё трепетало, и начала разговор, не дожидаясь, пока он задаст вопросы: — Я понимаю, что приехала сюда работать чистильщиком — ведь училась этому всю жизнь, меня готовили к этому с детства, — но, честно говоря, мне не особо нравится это занятие. Я не дотягивала до уровня Мелиссы ещё с детства, потому что считала тренировки изнурительными и ненужными — я не видела в них смысла, не чувствовала той искры, которая заставляла сестру вставать в пять утра и бежать в зал с горящими глазами. С детства я была очень творческим ребёнком и мечтала творить, создавать что-то новое, дарить миру красоту — так я и познакомилась с дизайном. Я занимаюсь этим втайне от отца уже больше десяти лет, прошу вас, дайте мне должность запасного чистильщика, — она сделала паузу, собираясь с мыслями, и продолжила, и голос её стал твёрже, почти умоляющим: — Я понимаю, что это всё трудно, необычно, может быть, даже неправильно для человека с моей фамилией, но я могу быть в команде чистильщиков по документам, а так буду работать над дизайном формы для всех сотрудников штаба. У меня есть идеи, эскизы, я знаю, как сделать их более удобными, более стильными. Мужчина видел в глазах девушки надежду — такую яркую, такую отчаянную, такую хрупкую, что не заметить её было невозможно, — и что-то похожее на мольбу, на ту самую просьбу, которую она не могла озвучить вслух, но которую он прочитал в её взгляде. Он выдохнул — глубоко, медленно, обдумывая её слова, взвешивая каждое, как опытный торговец взвешивает золото, — и сказал, и голос его был ровным, но в нём чувствовалось одобрение: — Мы сделаем так: ты будешь находиться в команде «Жаждет», там, где Тамзи, Кэйнс и Делмон Грейст, и если нужна будет подмога, отправишься на задание, а так будешь работать дизайнером вместе с Августом. У него есть опыт, он сможет тебе помочь освоиться. Или, может быть, вы поможете друг другу. Девушка была на седьмом небе от счастья — она чувствовала, как крылья вырастают за спиной, как душа поёт, как мир становится ярче, цветнее, живее, — и тут же начала благодарить начальника, рассыпаясь в словах, которые казались ей такими недостаточными, такими маленькими по сравнению с тем, что она чувствовала. Он только кивнул, давая понять, что занят работой, и девушка ещё раз его поблагодарила — уже шёпотом, почти с придыханием, — и вышла, чувствуя, как ноги сами несут её по коридору, как улыбка не сходит с лица, как мысль о том, что она будет работать тем, кем мечтала, греет душу, заставляет сердце биться чаще. Но она будет работать не одна — с каким-то Августом, и это имя застряло в голове, как заноза, и она не могла вспомнить, где слышала его, и мысли зависли в голове, такие густые, такие липкие, что Оливия даже не заметила, как столкнулась с кем-то плечом — сильно, почти сбив с ног, и только чудом удержала равновесие. Она подняла голову и увидела перед собой высокую, худую девушку с зелёными отросшими волосами, которые, казалось, светились в тусклом свете коридора, и она по-хамски жевала жвачку, громко причмокивая, и этот звук был таким противным, таким нарочитым, что Оливия поморщилась. — У тебя глаза на месте? — вскрикнула та, и голос её был таким же противным, как и жвачка, — визгливым, наглым, будто она специально выдавливала его, чтобы казаться круче. — Не видишь, я иду вообще-то? И ты вообще кто? Я тебя здесь раньше не видела. Ты из новеньких, что ли? Оливия поняла, что девушка настроена не дружелюбно, и ответила так же грубо, не собираясь уступать: — Ну так иди, куда шла, что ты тут с вопросами встала? Если я тебе не знакома, это не значит, что ты можешь хамить. Она обошла девушку и пошла дальше — спокойно, уверенно, не оглядываясь, оставляя хамку сзади, чувствуя, как та сверлит её спину взглядом, но не оборачиваясь, потому что не хотела показывать, что её задели. Она услышала, как та плюнула свою жвачку — не в неё, а в её сторону, будто хотела показать своё пренебрежение, но не попала, потому что Оливия была уже далеко, и только пожала плечами, продолжая идти, понимая, что эта особа просто так не отстанет, но сейчас не время и не место для выяснения отношений. Наконец Оливия нашла свою комнату — она была в конце коридора и, зайдя в неё, упала на кровать, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым одеялом, как мысли путаются, как голова идёт кругом. Только недавно она была дома, пила чай с мамой и слушала её рассказы о соседях, потом её похитили, и была темнота, страх, боль, бессилие, затем её спасли, были слёзы, объятия, разговоры, и вот она уже присоединилась к чистильщикам, и всё это казалось таким нереальным, почти сном, из которого она боялась проснуться. Она посмотрела в окно — солнце двигалось к закату, окрашивая небо в розово-золотистые тона, а это значит, что вечеринка скоро начнётся, и нужно было собираться. Девушка встала и залезла в шкаф — там, на самой первой вешалке, висел костюм, который она сшила специально для этого места, вложив в него всю свою душу и время. Она надела образ — аккуратно, почти ритуально, чувствуя, как каждая деталь ложится на своё место, — и расчесала и так распущенные волосы, которые падали на плечи чёрной, блестящей волной. В зеркале отражалась гармония её стиля и комфорта — майка, поверх которой была кофта с широким воротником, обнажавшим правое плечо, юбка-шорты чуть длиннее длины мини, и самые главные, самые любимые — кожаные сапоги на каблуке, чуть выше колена. Этот образ был настолько гармоничным, что Оливия готова была спать в нём, потому что впервые за долгое время она чувствовала себя красивой, уверенной, собой. Выйдя из комнаты, она осмотрелась и заметила, что её соседом оказался Фолло — тот самый парень, который нёс её на руках, который одолжил свою куртку, который был таким заботливым и тихим, и она окликнула его, улыбнувшись: — Фолло, привет! Ты же на вечеринку идёшь? Парень обернулся на своё имя, и когда увидел её, его глаза слегка округлились, а потом он улыбнулся — той самой мягкой, застенчивой улыбкой и ответил: — Да, иду. Вау, я тебя не узнал сначала. Ты выглядишь… потрясающе. Тебе очень идёт. Оливия смущённо улыбнулась — приятно, когда твою работу замечают, тем более когда она сделана с любовью, — и сказала: — Спасибо. Давай пойдём вместе? Ты просто единственный, кто находится рядом и знает, куда идти. А то я заблужусь в этих коридорах, и меня потом будут искать до утра. Фолло одобрительно кивнул, — и они направились в зал, и она чувствовала себя почти как в детстве, когда они с Мелиссой шли в заброшенный кинотеатр, полные ожидания и радости от того, что их ждёт впереди. Спустя пару минут извилистых путей — Фолло пришлось дважды остановиться, чтобы Оливия запомнила дорогу, — они наконец дошли до железных дверей с надписью «Столовая», из-за которых доносилась громкая музыка, смех людей, звон бокалов, и атмосфера была такой весёлой, такой живой, что Оливия почувствовала, как напряжение последних дней начинает отпускать, как улыбка сама собой появляется на губах. Открыв дверь, парень пропустил девушку вперёд — галантно, и она вошла в зал, чувствуя, как взгляды присутствующих скользят по ней, оценивая, и в этом внимании не было враждебности, только любопытство. Она увидела кучу незнакомых лиц — мужчины, женщины, вокруг всё было очень красиво украшено: разноцветные ленты вились по стенам, гирлянды мерцали мягким тёплым светом, и от всего этого веяло праздником, уютом, добротой. Улыбнувшись этому жесту, девушка забегала глазами по залу и в середине его, где толпа была самой плотной, увидела Риё и Занку — Риё кружилась в танце, размахивая своими рыжими хвостами, а Занка стоял рядом, покачиваясь в такт музыке и улыбаясь чему-то своему. Оливия направилась к ним, и первой её заметила Риё — она как раз поворачивалась, и её глаза загорелись радостью, когда она увидела новенькую. — А вот и виновница торжества! — воскликнула она, протягивая руки для объятий. — Наконец-то! А то мы уже заждались. Идём, я познакомлю тебя со всеми! Оливия улыбнулась, и Риё принялась знакомить её с остальными ребятами — имена мелькали, и она чувствовала, как становится частью чего-то большего, частью этой странной, шумной, но такой тёплой семьи, которую создали вокруг себя чистильщики. Они неплохо веселились — танцевали, пили, смеялись, особенно когда Занка, выпивший чуть больше обычного, начал показывать танцы, и его движения были такими забавными, такими неуклюжими, что все вокруг покатывались со смеху, и даже Оливия, которая обычно была сдержанной, смеялась до слёз, держась за живот. Музыка битами проходилась по телу, заставляя каждый его миллиметр двигаться в танце, и Оливия чувствовала, как кровь разгоняет по телу градусы, содержащиеся в напитке, который ей подливали то Риё, то Томми, то кто-то ещё из доброжелателей. Щёки порозовели, улыбка не спадала с её лица, и она кружилась в танце вместе с Риё и Томми, чувствуя, как ветерок от движений обдувает разгорячённое лицо, как волосы разлетаются в стороны, как сердце поёт от радости. В данный момент она расслабилась впервые за долгое время — отпустила тревогу, сидевшую внутри, забившуюся в самые дальние уголки сознания, и наслаждалась прекрасным моментом, когда ничего не болит, не пугает, не давит. Неоновые фонари освещали их фигуры сверху, создавая причудливые тени на полу, и это выглядело очень эпично, словно они находились в каком-то фильме про вечеринки, где всё идеально, где нет места страху и сомнениям. Мелисса стояла возле стола с напитками, взяв очередной коктейль — яркий, фруктовый, с кусочками ананаса на краю бокала, — и облокотилась на стену, наблюдая за обстановкой. Она смотрела, как танцуют девушки, как парни выступают в роли подтанцовки, выделывая забавные па, как остальные ребята веселятся — кто-то кружился в танце, кто-то из парней устроил соревнования по армрестлингу, и их лица раскраснелись от напряжения и смеха. Она стояла, попивая содержимое стакана, немного подтанцовывая в такт песне, которая сейчас играла, — не зажигательной, скорее меланхоличной, но такой подходящей для этого расслабленного, почти интимного момента. Она тоже поймала момент, когда могла расслабиться на один вечер, забыть о похищении сестры, о Люциане и его странной, пугающей связи с её семьей, о тех вопросах, которые мучили её, не давали спать по ночам. Выкинуть из головы всё, что так сильно давило на мозг, и просто быть — быть здесь, сейчас, в этом кругу людей, которые стали ей почти родными. Прошло ещё пару часов — время на вечеринках всегда летит незаметно, растворяется в смехе, танцах, разговорах, — и люди начали понемногу уходить, кто-то — уставший, кто-то — выпивший, кто-то — просто не любивший долгих посиделок. Зал был уже почти пуст, там остались только самые стойкие — те, кто явно хотел продолжения, кто не мог остановиться, потому что веселье было в их крови, но даже они вынуждены были разойтись по своим комнатам, потому что завтра был новый день, полный заданий и ответственности. Когда все покинули зал и Мелисса осталась одна — одна в довольно большом, просторном помещении, которое ещё минуту назад звенело от голосов и смеха, — она решила пройтись по залу перед тем, как отправиться в свою комнату, чтобы насладиться этой тишиной, которая так контрастировала с недавним весельем. Помещение, в котором пару минут назад была живая и тёплая атмосфера, сейчас казалось холодным и тихим — таким неуютным, таким чужим, будто она оказалась в совершенно другом месте, не имеющем ничего общего с тем, что было раньше. Это чувство было ей знакомо, потому что именно так она чувствовала себя в своей душе — «холод и тишина», эти слова были словно олицетворением её внутреннего мира, того, что она прятала ото всех, даже от себя. Из мыслей девушку вырвал какой-то странный звук — шорох, шепот, хриплое дыхание, — и она помотала головой, но ничего не обнаружила, только тишину, которая, казалось, сгущалась вокруг неё, как туман. Она прошла пару столов, завернула за угол, где была дверь на кухню, и в этот момент захотела перемотать время, чтобы не заходить туда, чтобы не видеть того, что увидела, потому что первое, что попалось ей на глаза, была полуголая девушка, сидевшая на парне и жадно глотающая ртом воздух, будто без этого воздуха она могла умереть, и парень в свою очередь грязно лапал её в самых неприличных местах, не скрываясь, не стесняясь, будто они были не на общей кухне, а в собственной спальне. Глаза Мелиссы округлились после увиденного — так, что, казалось, они сейчас выпадут из орбит, — из лёгких пропал воздух, и девушка нервно закашляла, привлекая этим внимание ребят, которые вскочили с места как ужаленные и ещё больше округлили глаза, увидев, кто их застал, и на их лицах читался тот самый страх, который бывает у школьников, пойманных на месте преступления. Первой решила прервать неловкую паузу Мелисса, и голос её был ровным, спокойным, хотя внутри всё кипело от негодования: — Я прошу прощения, что застала вас за… — она прочистила горло, стараясь не смотреть на раздетую девушку, потому что это было выше её сил, — таким делом. — Она замолчала на пару секунд, собираясь с мыслями, чувствуя, как к щекам приливает кровь, но не от смущения, а от злости на такое неуважение к общему помещению, и продолжила: — Там все уже ушли, и вечеринка закончилась, так что я вам советую продолжить в ваших комнатах. Там, знаете ли, более приватно и гигиенично. Парень с девушкой извинились — быстро, нелепо, путаясь в словах, — и пулей вылетели из того места, оставив после себя только запах дешёвых духов и смущения. В мыслях Мелиссы тут же пронеслось, как они могли делать это в месте, где люди готовят еду — где лежат продукты, где стоят кастрюли, где каждый день ребята собираются за общим столом, чтобы пообедать и обсудить последние новости. Мелисса была брезглива — особенно к таким вещам, которые она только что видела, к этой грязи, к этому неуважению, к этой… пошлости. У неё ещё не было первого поцелуя — она была старше многих, но как-то не складывалось, не было времени, не было того самого человека, с которым хотелось бы разделить этот интимный, почти священный момент, — и она даже представить не могла, как он произойдёт, да и с кем — тоже хороший вопрос, который иногда всплывал в её голове, когда она лежала ночью без сна, но она тут же прогоняла его, потому что сейчас не время, сейчас надо думать о другом. Девушка вышла из того места, уже собираясь уходить, как вдруг чья-то большая и тёплая ладонь схватила её за руку — крепко, но не больно, скорее уверенно, не давая уйти, и на секунду она замерла, представляя самые худшие варианты событий. Но до трепета в груди знакомый запах стёр все эти страхи, словно ластик вытер все написанные карандашом записи, оставив только чистый лист, полный надежды и нежности. Повернувшись, она увидела Энжина — его растрёпанные жёлтые волосы немного падали на глаза, но ему это явно не мешало, наоборот, придавало ему какой-то небрежный, почти роковой шарм, и его взгляд был железно прикован к девушке, и от этого взгляда Мелисса почувствовала, как сердце забилось чаще, как в груди разгорается тот самый пожар, который она не могла потушить, который разгорался всё сильнее с каждым их взглядом, и прикосновением. И, конечно же, улыбка — такая тёплая, такая нежная, такая его, — была сейчас только для неё, и Мелисса почувствовала, как в душе расцветает что-то светлое. И только тогда Мелисса поняла, что не видела его на вечеринке — все веселились, танцевали, а его не было, и это казалось ей странным, потому что Энжин всегда был в центре событий, всегда шутил, смеялся, привлекал внимание, и его отсутствие было как неправильная нота в идеальной мелодии. Она первая прервала тишину, и голос её был тихим, почти робким, хотя обычно она говорила с ним уверенно, даже дерзко: — Тебя не было на вечеринке? Я тебя не видела. Мужчина ухмыльнулся и Мелисса знала эту ухмылку так же хорошо, как и свою катану, в его голосе прозвучала та самая лёгкая насмешка, которая всегда появлялась, когда он хотел её поддразнить: — Нефертити, а ты искала меня среди всей толпы? — наклонив голову набок, спросил он, и в его глазах плясали те самые чёртики, которые предвещали очередную шутку. — Мне это льстит. Думал, ты вообще не замечаешь, кто рядом с тобой, когда танцуешь. А ты, оказывается, наблюдательная. Девушка закатила глаза — привычный жест, который означал «отстань», — но к лицу её опять прилила кровь, и и так розовые щёки засветились уже ярко-розовым цветом, выдавая её с головой, однако она ответила уверенно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало: — Не выдумывай лишнего. Я просто… заметила. Краем глаза. И вообще, я не искала тебя. Энжин улыбнулся ещё шире — он видел, как она смущается, как краснеет, как пытается скрыть свои эмоции за маской безразличия, и это было так мило, так трогательно, что ему захотелось обнять её. Он до сих пор держал девушку за руку — так крепко, так уверенно, что Мелисса чувствовала некую безопасность, странную и непривычную, но такую приятную, будто в любой момент он мог защитить её, укрыть от всего мира, и это чувство было новым, почти забытым, но таким желанным. Энджин молча потянул её — не резко, а мягко, давая понять, чтобы она доверилась ему и пошла за ним, и она, сама не понимая почему, подчинилась, позволила вести себя, чувствуя, как его пальцы переплетаются с её, как тепло его ладони разливается по всей руке, согревая, успокаивая, почти гипнотизируя. Они прошли до середины зала — туда, где до этого был танцпол, где ещё недавно кружились пары, сверкали огни, гремела музыка, — и всё это время они держались за руки, пальцы переплетены меж собой, и она чувствовала тепло его широкой, надёжной ладони, и сердце её билось где-то в горле, готовое выпрыгнуть от переизбытка эмоций. Он остановился, встал напротив девушки, и сказал, голос его был уверенным, без нотки на шутку, без той привычной легкости, — наоборот, в нём звучал такой решительный, почти серьёзный настрой, что Мелисса на секунду растерялась: — Станцуй со мной. Мелисса опешила — станцевать с Энжином явно не входило в её планы, она не готовилась к этому, не думала об этом, не прокручивала в голове возможные варианты развития событий, и она встала как вкопанная, забыв, как двигаться, дышать, и это обычное предложение почему-то выбило её из колеи, как удар под дых. Спустя пару секунд, которые показались вечностью, Мелисса очнулась, будто ото сна, и посмотрела ему в глаза — в них читалась какая-то искорка надежды, что девушка согласится, что они станцуют, что этот момент станет началом чего-то нового, и она, сама не понимая почему, не отказалась от этого предложения, только кивнула — коротко, молчаливо, — и в этом кивке было столько доверия, сколько она не давала никому. Правые руки тут же плотно легли друг на друга — как и полагается в вальсе, — и она положила левую руку ему на плечо, чувствуя, как его мышцы напряжены под тканью кофты, а его ладонь мягко, почти невесомо легла на её талию, и она сразу выпрямила и так прямую спину, потому что её тело отозвалось на это прикосновение, как струна, которую коснулся музыкант. И они начали свой медленный, плавный танец — без музыки, без счёта, без правил, только они, только этот момент, только то, что происходило между ними. В какой-то момент Мелисса стала слышать тихую, едва уловимую мелодию — нежную, тягучую, почти эфемерную, — и она не могла понять, это правда где-то играет или это в её голове, созданное воображением, подогретым близостью этого человека. Шаги получались неровными — то слишком широкими, то слишком короткими, повороты выходили неидеальными, иногда они сталкивались плечами или теряли направление, сбиваясь с ритма, и это была не та плавность, которой славились профессиональные танцоры, а нечто более ценное — настоящее, живое, трепетное. Но в этой несовершенной гармонии было что-то волшебное — они учились чувствовать друг друга без подсказок, без чётких тактов, доверяясь лишь внутреннему ритму, который, казалось, пульсировал в крови, заставляя их двигаться в унисон, и в этом тихом вальсе, где не было места правилам, рождалось что-то по-настоящему ценное — доверие, понимание, нежность. Он вёл этот танец — уверенно, но мягко, направляя её, задавая темп, а она следовала его направлению, отдаваясь этому движению, этому потоку, этому чувству, и получался гармоничный, завораживающий танец, который, казалось, мог длиться вечность. Они кружились так ещё пару кругов — время потеряло смысл, пространство сузилось до размеров их тел, — пока он не наклонил девушку, показывая завершение танца, и их лица оказались настолько близко друг к другу, что Мелисса чувствовала его дыхание на своём лице — тяжёлое после танца, и горячее, буквально обжигающее кожу, и от этого жара по телу пробежала дрожь, которую она не могла контролировать. Его взгляд упал на её губы — пухлые, розоватого оттенка, такие манящие, такие желанные, и Мелисса заметила этот пристальный взгляд, и сердце её сжалось — непонятно, от желания или от страха, от предвкушения или от незнания, что будет дальше. Она даже не успела опомниться, как тут же ощутила то, чего не ощущала ещё никогда, того, чего она подсознательно боялась, того, о чём как раз сегодня думала, стоя на кухне после той неприятной сцены. Губы Энджина накрыли её — настолько нежно, будто она была не Мелисса Гримм, не стальная воительница, не та, кто разрубает тварей одним ударом, а то хрупкое, драгоценное, с чем обращаться грубо может исчезнуть, рассыпаться в прах, и он этого не хотел, не хотел, чтобы она исчезала, чтобы исчезло то, что зарождалось между ними. Это было похоже на то, как если бы случайно соприкоснулись два лепестка разных цветов — нежно, трепетно, почти невесомо, и от этого соприкосновения по телу разлилось тепло, такое сильное, такое всепоглощающее, что Мелисса забыла, как дышать. Его руки обхватили её талию — сначала аккуратно, почти целомудренно, чуть позже уже как-то по-собственнически, будто он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, если он не будет держать её достаточно крепко. Девушка сначала просто стояла — не понимая, что надо делать, как вообще целуются, куда девать руки, нужно ли закрывать глаза, — и эта растерянность была такой искренней, такой детской, что Энжин, почувствовав её, замедлился, давая ей время привыкнуть, освоиться, понять. Но спустя пару мгновений она решила попробовать — всему надо учиться, и всё равно что это её первый опыт, всё равно что она не знает правил, всё равно что сердце колотится, как бешеное, — и её руки уже уверенно обвили его шею, и мир вокруг сузился до одной точки, до тепла чужих губ, до этого нежного, почти священного касания, которое переворачивало всё внутри. А потом внутри, словно от долгого ожидания, вдруг распустилась весна — зацвели цветы, запели птицы, и где-то далеко, в вышине, взорвались звёзды, и здесь, на земле, наступила абсолютная тишина, в которой было слышно только, как их сердца учатся биться в унисон, как два одиночества находят друг друга в этой бесконечной темноте. Губы мужчины оказались неожиданно мягкими — как свежий зефир, который тает на языке, оставляя после себя сладкое, тёплое послевкусие. Слабый вкус сигарет пробился в рот девушки вместе с языком мужчины, углубляющим поцелуй и тем самым делающим его ещё более нежным, но горячим, почти обжигающим, и этот контраст — нежность и огонь одновременно — сводил с ума. Их языки соприкоснулись, обволакивая друг друга, и этот вкус был крепким, терпким, словно она попробовала виски впервые в жизни — не горький, а насыщенный, глубокий, такой, что от него кружится голова, и Мелисса почувствовала лёгкое головокружение, будто она падала в пропасть, но не боялась, потому что рядом был он. Воздуха не хватало — лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, — но и разрывать этот поцелуй никому не хотелось, потому что это было то, чего они оба ждали так долго, о чём боялись признаться даже самим себе, что прятали за шутками и взглядами. Нехотя, с трудом, будто преодолевая невидимую преграду, Мелисса оторвалась от мужчины, чтобы отдышаться — дыхание было сбито, прерывисто, и она жадно глотала воздух, закрыв глаза, чувствуя, как щёки горят, как губы пульсируют от недавнего поцелуя. Она не знала, как вести себя — ведь это был её первый поцелуй, самый настоящий, не считая тех детских, неловких, случайных, которые ничего не значили, — и от этого и так бешено колотящееся сердце заколотилось ещё быстрее, грозя выпрыгнуть из груди и убежать куда-нибудь в темноту, где можно спрятаться от этого смущения, от этого жара, от этого мужчины, который стоял перед ней и смотрел так, будто она была единственным светом в его жизни. Энжин просто стоял и смотрел на нее, его грудь вздымалась, дыхание было прерывистым, — но взгляд его был прикован к ярко-розовому, пылающему лицу Мелиссы, и он сам стоял, смущаясь, словно школьник, который только что признался в любви и теперь не знает, что делать дальше. Не зная, куда деться от смущения, девушка решила сбежать — это было некрасиво, не правильно, может быть, даже жестоко, но она не могла оставаться здесь ни секунды, потому что чувствовала, что если останется, то сделает что-то, о чём потом пожалеет, или, наоборот, не сделает того, что нужно, и будет жалеть ещё больше. Мужчина не стал её останавливать — он сам пытался прийти в чувства, восстановить сердцебиение, которое, казалось, никогда не вернётся в норму, но на губах у него остался её вкус — сладкий, тёплый, такой необходимый ему, как воздух для лёгких, как кровь для сердца. Мелисса быстрым шагом, почти бегом, выбежала в коридор — чувствуя, как ноги подкашиваются, как голова кружится, как сердце колотится в такт шагам, — а потом побежала в свою комнату, размышляя обо всём, что только что случилось, не веря, что это происходит с ней, с той самой Мелиссой Гримм, которая всегда держала всё под контролем. Забежав в комнату, она через чур громко захлопнула дверь — так, что стены, наверное, вздрогнули, — и упала на кровать лицом в подушку, чувствуя, как лицо у неё сейчас краснее всех красных оттенков, которые только существовали в природе. Она закрыла лицо руками — ладони были горячими, почти обжигающими, — и в мыслях так и вертелся вопрос, на который не было ответа: «Что это сейчас было? Почему я не остановилась? Почему не оттолкнула его? Почему… почему мне это понравилось?» В голове никак не могло усвоиться, что то, чего она боялась (а она действительно боялась), то, чего она ждала, сама не зная зачем, то, о чём думала сегодня, когда видела эту пару на кухне, — всё это произошло так быстро, так неожиданно, так совершенно, что она не могла поверить, что это не сон. С этими мыслями она легла спать — хотя спать не хотелось, потому что в голове всё ещё всплывали недавние события, и сердце пропускало удары, когда она вспоминала его губы, его руки, его взгляд, — и так она и пролежала на кровати до рассвета, глядя в потолок, слушая, как тишина давит на уши, и думая о нём. Энжин в свою очередь ещё минут пять стоял на том же месте, обдумывая, правильно ли он поступил, не испугал ли он её, не сделал ли то, что разрушит всё, что между ними было. Он чувствовал себя сейчас очень паршиво, потому что не знал, как она отреагирует, что скажет, будет ли смотреть на него завтра или отвернётся, сделает вид, что ничего не случилось. Вопросы мучили его всё то время, пока он направлялся в сторону своей комнаты — проходил мимо пустых коридоров, мимо закрытых дверей, мимо спящих товарищей, — и когда он проходил мимо комнаты Мелиссы, он на секунду остановился, замер, прислушиваясь к тишине за дверью. Хотелось постучать, войти, увидеть её, сказать что-то важное, но что именно? Как объяснить то, что он сам до конца не понимал? Так и не решившись постучать, он тихо последовал в свою комнату, чувствуя, как тяжесть давит на плечи, как сердце ноет от невысказанных слов. Всю ночь напролёт он так и не сомкнул глаз, обдумывая всё — каждый их разговор, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение, и в этом бессонном бдении была своя, особенная, почти болезненная красота. Они лежали в своих комнатах, разделённые стеной, но объединённые одним — невозможностью уснуть. Она — прокручивая в памяти его губы, его руки, его дыхание, и не веря, что это было на самом деле. Он — боясь, что переступил черту, что разрушил то хрупкое, что только начинало расти между ними. А над ними, за окнами, сияли звёзды — такие же бесконечные, как их мысли, такие же далёкие, как счастье, которое они оба боялись принять. И только тишина знала, чего стоила им эта ночь. Вот и настал первый рабочий день Оливии — сердце трепетало от одной только мысли об этом, о том, что она наконец-то сможет заниматься тем, что любит, не прячась, и не боясь, что отец узнает и расстроится. Сэмиу подсказала, куда ей идти — куда-то вглубь здания, в ту часть, которую Оливия ещё не успела исследовать, — и она молча, но с улыбкой, которая не сходила с её лица, направилась туда со своими чемоданами, в которых лежали не просто вещи, а частичка её души, то, ради чего она жила всё это время. Дойдя до нужного места, она обнаружила железные двери, которые были слегка приоткрыты, и из-за них горел яркий жёлтый свет от настольной лампы, такой тёплый, такой приветливый, будто этот свет ждал именно её. Войдя внутрь, она увидела кучу валяющихся тканей — разноцветных, разных фактур, явно недавно купленных и ещё не разобранных, — бумажки с неудачными эскизами, скомканные и выброшенные в угол, и сами эскизы, которые были повешены на стену перед рабочим местом, аккуратно, с любовью, как произведения искусства. Оливия по очереди затащила свои чемоданы — они были тяжёлыми, но она справилась, потому что в них было её будущее, — и принялась раскладывать все вещи на соседний стол, пустой и девственно чистый, будто специально ждавший её. Она решила сделать мини-уборку — убрала все ткани хотя бы на стол, чтобы не мешали проходу, а все бумажки, которые валялись на полу, выкинула в мусорную корзину, стоявшую в углу, чувствуя, как с каждым убранным предметом пространство становится все лучше. Она стояла и наслаждалась своей работой — все её ниточки были расставлены по цветам от самых светлых до самых тёмных, все её ткани были расставлены по материалу, от самых лёгких до самых плотных, подписанные эскизы были приколоты к стене, чтобы не забыть про них, не потерять в этом творческом хаосе. Думая о чём-то своём — о доме, о родителях, о том, как они отреагируют, когда узнают о её новой должности, — она не услышала сзади шорох, не почувствовала чужого присутствия, и это было странно, потому что обычно она была начеку. Парень, зайдя в своё место обитания — в свою мастерскую, которую он считал своей крепостью, — увидел девушку с длинными чёрными волосами, в футболке, из которой выбивалось плечо, в юбке-шортах и сапогах на каблуке, и подумал, что кто-то ошибся и забрёл не туда, потому что здесь никогда не было посторонних, только он, его ткани, его эскизы, его одиночество. Он спросил, голос его был удивлённым, почти возмущённым, будто его личное пространство было нарушено без спроса: — А ты ещё кто такая? Дамочка это моя комната, если что, так на минуточку. И здесь посторонним вход воспрещён. Обернувшись, Оливия увидела того самого внука Алисы Стильзы — беловолосого парня в очках с оранжевой оправой, в светло-голубом комбинезоне, который она заметила ещё в больнице, и её глаза округлились от удивления. — Псих? — возмутилась она, не сдерживая эмоций, потому что её рабочий настрой столкнулся с неожиданным препятствием. — А ты что тут забыл? Это теперь и моя комната, между прочим! И какая я тебе дамочка? Парень стоял в недоумении — он узнал девушку из больницы, ту самую «спящую красавицу», которая спала как сурок и не просыпалась, несмотря на его старания, — и спросил, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство, смешанное с нотками раздражения: — Спящая дурочка? Я тут работаю, вообще то. А вот что тут делаешь ты? — он сделал акцент на последнем слове, будто оно было самым важным. — Мне очень интересно узнать. Парень начал подходить ближе — медленно, как кот, который оценивает свою добычу, — скрестил руки на груди, отчего его комбинезон натянулся, и осмотрел девушку сверху вниз, как будто оценивая, насколько она соответствует его представлениям о том, кто может находиться в этом священном месте. На такой жест девушка лишь отмахнулась — не от страха, а от желания поставить его на место, — и сказала, и голос её был спокойным, уверенным, не терпящим возражений: — Я здесь тоже работаю. Сэмиу сказала мне, что здесь моё рабочее место, и то, что я буду работать с каким-то Августом. Парень удивлённо посмотрел на девушку, приспустив очки так, что его глаза стали видны полностью, и сказал, и в его голосе прозвучала усмешка: — Ну так Август — это я. Август Стильза, внук той самой Алисы. Тебя как звать, раз уже на то пошло? — Оливия, — ответила девушка, выпрямляя спину, — Оливия Гримм. Август засмеялся на весь кабинет — громко, заразительно, — услышав фамилию девушки, и сказал сквозь смех, вытирая выступившие слёзы: — Так вы ещё и сёстры! Это объясняет твою наглость. А ты кем тут работать собралась, Гримм? Оливия не поняла прикола и стояла с удивлённым лицом, глядя на парня, который всё никак не мог успокоиться. Услышав вопрос, она отошла и показала свой рабочий стол — идеально организованный, чистый, подписанный, — и сказала с гордостью, которая переполняла её: — Я дизайнер-стилист, и босс согласился нанять меня как второго дизайнера. Но иногда, если понадоблюсь, отправлюсь на задание с командой «Жаждет». Так что теперь мы будем работать вместе. Надеюсь, ты не против. Август раскрыл рот — его лицо вытянулось от удивления, потому что такая новость была для него полной неожиданностью, — услышав, что у него появилась, скажем так, коллега, но услышав, что она будет второй, а он — первый, самодовольно улыбнулся, как довольный кот, наевшийся сметаны, и подумал: «Ну, посмотрим, на что ты способна, Оливия Гримм».