Часть 10

Очнулась она уже в машине — мягкое покачивание, приглушённый свет фар, тёплый воздух, который струился из печки, и голоса, которые звучали где-то рядом, но как будто сквозь вату, и Оливия медленно открыла глаза, чувствуя, как веки тяжёлые, как голова гудит, как тело не слушается, но в груди разливалось странное, почти забытое чувство безопасности, потому что рядом были свои, те, кто пришёл за ней, кто не бросил, кто вытащил из той темноты, где она провела столько часов. Мелисса сидела на переднем сиденье, откинувшись на спинку, и её профиль был напряжённым, сосредоточенным — она смотрела куда-то вдаль, сквозь лобовое стекло, сквозь дорогу, и в её взгляде читалась та самая сталь, которая всегда появлялась у неё после тяжёлого боя, когда адреналин уже схлынул, а мысли всё ещё кружили вокруг недавних событий, не давая расслабиться ни на секунду. За рулём сидел  Энжин — его жёлтые волосы были растрёпаны, рукава кофты закатаны до локтей, и он держал руль одной рукой, второй крутя колёсико магнитолы, настраивая какую-то спокойную, почти медитативную мелодию, которая, казалось, была создана для того, чтобы успокаивать нервы после всего пережитого. Сзади ребята — Риё, Занка что-то весело обсуждали, и их голоса переплетались с музыкой, создавая тот самый уютный, почти домашний шум, который напоминал Оливии о том, что она больше не одна, что кошмар закончился, что можно наконец выдохнуть. Мелисса посмотрела по сторонам и обратилась к Энжину: — Сколько примерно нам ещё ехать? — Около тридцати минут, — ответил Энджин, не поворачивая головы, и в его голосе прозвучала та самая лёгкость, которая была его визитной карточкой, будто они не спасали похищенную девушку пару часов назад, а просто возвращались с пикника. — Куда мы направляемся? — спросила Мелисса, она настолько погрузилась в свои мысли что забыла проконтролировать ситуацию и сейчас даже не знает куда они направляются.  — К Алисе, — коротко бросил он. — Что за Алиса? — непонимающе повернулась к нему Мелисса.  — Нефертити, — сказал Энджин, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка, — это что за допрос? Ты забыла кто такая Алиса? Он непонимающе посмотрел на Мелиссу, и та выгнула бровь — мол, в смысле «что за допрос», она просто не знает, что они будут делать дальше. Мелисса отвернулась от него и посмотрела в окно — пейзажи сменялись быстро, потому что Энджин медленно ехать не мог, это было не в его характере, и за окном мелькали тёмные поля, редкие деревья, далёкие огни городов, и всё это сливалось в одно большое, размытое пятно, которое успокаивало и гипнотизировало одновременно. Сзади послышался голос Оливии — виноватый, тихий, почти неслышный: — Мели… Она хотела что-то сказать, хотела объяснить, хотела попросить прощения за то, что втянула сестру в эту историю, за то, что не послушалась, за то, что оказалась такой слабой, но Мелисса перебила её — коротко, резко, но в этой резкости чувствовалась забота, которую нельзя было выразить словами: — Оливия, потом. Оливия опустила голову вниз, чувствуя, как стыд заливает щёки, как комок подступает к горлу, как слёзы готовы брызнуть из глаз, но через пару секунд она подняла голову обратно, и на её лице засияла улыбка — не та, которой она улыбалась, когда хотела спрятать боль, а настоящая, искренняя, тёплая, потому что она поняла: сестра не злится, сестра просто переживает, просто не может сейчас говорить.  — Как скажешь, — ответила она, и в её голосе прозвучало столько доверия, столько любви, столько той самой сестринской связи, которая не рвётся даже на расстоянии, что Мелисса, которая всё ещё смотрела в окно, чуть заметно улыбнулась уголками губ. — Оливия, верно? — раздался сзади голос Риё — звонкий, весёлый, полный жизни. — Я Риё. Мы не успели познакомиться. Привет! Оливия повернулась к девушке, обратившейся к ней, и увидела перед собой зеленоглазую красавицу с красными волосами, собранными в два забавных хвостика, и её образ был таким ярким, таким детализированным, что Оливия, привыкшая обращать внимание на детали, невольно залюбовалась тем, как подобрана каждая вещь, как сочетаются цвета, как аксессуары дополняют общую картину, полностью описывая вайб владельца образа. — Да, верно, — ответила Оливия, и в её голосе прозвучало искреннее удовольствие от того, что с ней говорят не как с пациентом или пострадавшей, а как с обычным человеком. — Приятно познакомиться. — Взаимно, — ответила Риё, и её улыбка стала ещё шире. — Чем ты любишь заниматься? Кроме того, чтобы попадать в переделки и заставлять сестру нервничать? — Дизайн и стилизация образов, — сказала Оливия, и в её голосе прозвучала гордость, потому что это было то, чем она действительно жила, то, что любила, то, ради чего готова была просыпаться по утрам. — Я шью одежду. Конечно, это только в свободное время, в остальное время я обучаюсь для карьеры чистильщика. Но шитьё — это моя настоящая страсть. Так они и проговорили о своих интересах — Риё рассказывала о своих ножницах, которые были и дзинки, и любимым инструментом, Оливия слушала с таким интересом, что даже забыла о боли, о синяках, о той слабости, которая ещё чувствовалась во всём теле. В разговоре участвовали ещё Занка, который вставлял свои комментарии с той самой лёгкой иронией, которая была его второй натурой, и даже Энджин иногда вклинивался, отпуская шутки про «семейные ценности». Все смеялись, разговаривали, и в машине царила та самая тёплая, почти семейная атмосфера, которая была лучшим лекарством от всего, что случилось сегодня. Мелисса же смотрела куда-то вдаль, явно находясь в своих мыслях, и её молчание было таким глубоким, таким сосредоточенным.  Прошло ещё немного времени, и они заехали в город с яркими неоновыми вывесками и пустынными улицами, которые освещались только редкими фонарями, и Мелисса, которая ещё ни разу не была у некой «Алисы», чувствовала себя немного неуютно, потому что она слышала рассказы об этой женщине — о её прямолинейности, о её резкости, о том, что она могла сказать пациенту такое, от чего тот хотел сбежать, даже если у него сломана нога, — и тем более не хотела туда попадать, потому что спустя полгода ей ни разу не нужен был врач, и она гордилась этим, считая, что настоящий чистильщик должен уметь залечивать свои раны сам. Машина остановилась перед зданием с ярко-розово-зелёной неоновой вывеской «Alice Clinic», и ребята начали выходить из машины. Так как Оливия была ещё слаба, Грис аккуратно, почти нежно, взял её на руки и отнёс внутрь, и она даже не сопротивлялась, потому что сил не было совсем, и каждый шаг отдавался болью во всём теле. Все зашли внутрь, кроме одного человека. Мелисса осталась тихонько сидеть в машине, открыв дверь, и повернулась, глядя в темноту, и задумалась о недавних событиях, прокручивала в голове весь бой на повторе, каждое движение Люциана, каждое своё движение, каждую ошибку, которую она допустила, и от этого самоедства становилось только хуже, только тоскливее и больнее. На улице уже стемнело — совсем стемнело, так, что не было видно ни звёзд, ни луны, только редкие фонари разбрасывали свои жёлтые круги на асфальт, и было прохладно, несмотря на то, что стояло лето, и этот холод пробирал до костей, заставляя ёжиться и жалеть о том, что она не взяла с собой даже лёгкой куртки. Девушка была одета довольно легко — короткая футболка, которая открывала плечи, и шорты, которые заканчивались выше колен, и со всеми этими событиями она забыла взять с собой хотя бы что-то тёплое, потому что мысли были заняты другим — сестрой, Люцианом, тем, что будет дальше. Холодный ветерок прошёлся по ногам, вызывая мурашки, которые побежали от ступней до самой макушки, и Мелисса поёжилась, обхватив себя руками, пытаясь согреться, но тщетно — вечерний воздух был слишком влажным, слишком пронизывающим, слишком чужим. В этот момент на её ноги упала чья-то тёплая куртка — мягкая, пахнущая табаком и чем-то ещё, неуловимым, и это тепло разлилось по коже, согревая, успокаивая, почти обнимая. Она резко подняла взгляд, даже не заметив, как кто-то подошёл, — так сильно витала в своих мыслях, так глубоко ушла в себя, что мир вокруг перестал существовать, — и перед ней стоял мужчина, облокотившийся на открытую дверь машины, и в одной руке он держал сигарету, которая дымилась в темноте, а во второй — бинты и средство для обработки ран, и это был Энджин, который смотрел на неё с той самой лёгкой усмешкой, которая была его второй натурой. — Ты даже не заметила, как поранилась, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на укор, но такой мягкий, такой тёплый, что Мелисса не обиделась, а только удивилась — когда она успела пораниться, где, в какой момент, как она могла не почувствовать боль? Он присел, и его лицо оказалось на уровне её коленей — он был так близко, что она могла разглядеть каждую родинку на его щеке, каждую морщинку у глаз, каждый волосок на его голове, — и осторожно взял одну её ногу в руки, аккуратно приподнял, и его пальцы были тёплыми, осторожными, почти нежными, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь, которую Мелисса никак не могла контролировать. — Что ты делаешь?! — спросила она, прикрывая лицо руками, потому что чувствовала, как кровь приливает к щекам, как лицо начинает гореть, как этот проклятый румянец, который она ненавидела с детства, снова выдаёт её с головой. Энджин ничего не ответил — только улыбнулся той самой своей улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось, — и аккуратно начал обрабатывать рану, которая оказалась сзади на голени, небольшая, но глубокая, и она даже не заметила её, потому что адреналин заглушал боль, а потом было не до того. Он действовал медленно, почти ритуально, будто это было не просто перевязывание, а нечто большее — сначала он смочил ватку антисептиком, и она обожгла рану, заставив Мелиссу слегка поморщиться, и Энджин тут же остановился, посмотрел на неё, проверяя, всё ли в порядке, и когда она кивнула, продолжил. Он промакивал рану, убирая кровь и грязь, и его движения были такими осторожными, такими бережными, будто он имел дело с хрупким, бесценным сокровищем, а не с обычной царапиной на ноге девушки, которая сама была ходячим оружием. Потом он взял бинт — длинный, белый, стерильный — и начал аккуратно обматывать им голень, виток за витком, и его пальцы скользили по её коже, такие тёплые, такие уверенные, и Мелисса сидела, не дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как в груди разгорается пожар, который она не могла потушить, как внутри неё поднимается буря из чувств, которую она не умела называть. Она просто молча смотрела на него — на его сосредоточенное лицо, на его жёлтые волосы, упавшие на лоб, на его руки, которые так бережно касались её, — и в душе у неё был просто настоящий ураган, смесь благодарности, смущения, тепла и чего-то ещё, чему она не знала названия, но что заставляло её сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. После того как он закончил, он аккуратно погладил её ногу — так, будто проверял, всё ли на месте, будто прощался, будто хотел запомнить это прикосновение, — и встал, и его лицо снова оказалось на уровне её лица, и он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде было столько тепла, столько заботы, столько того, чего она никогда не видела ни в чьих глазах. — Будь более аккуратно, пожалуйста, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько искренности, что Мелисса почувствовала, как к горлу подступает комок. — Не всегда у меня могут оказаться эти средства. И не всегда я буду рядом. Он наклонился и приблизился чуть ближе к её лицу — так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке, — и щелкнул её по носу, как нашкодившего котёнка, и этот жест был таким неожиданным, таким смешным, таким по-детски озорным, что Мелисса на секунду растерялась, а потом почувствовала, как внутри что-то оттаивает, как страх и напряжение отступают, как мир становится чуточку светлее. Он отдалился, и она похлопала пару раз глазами, пытаясь прийти в себя, но мысли всё ещё были где-то далеко, в этом моменте, в его глазах, в его голосе, и она отвернулась в другую сторону, промычав что-то невнятное, что должно было означать «хорошо», но на самом деле не означало ничего, потому что она не могла говорить, не могла думать, не могла дышать. Куртка, которую Энджин закинул ей на ноги, так и продолжала там лежать — тёплая, мягкая, пахнущая табаком и свободой, — и Мелисса вдруг поняла, что не хочет её отдавать, что хочет завернуться в неё с головой и спрятаться от всего мира, и что это чувство было таким странным, таким новым, таким пугающим. — Тебе не холодно? — спросила она, и голос её прозвучал глухо, чуть виновато, потому что она сидела в его куртке, а он стоял в одной футболке и не жаловался. — Нет, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая лёгкая усмешка. — Меня греет мысль о том, что моя куртка греет не только меня. Это такое приятное чувство — быть полезным. Особенно такой красивой девушке. Он улыбнулся, обошёл машину и сел за руль, и Мелисса ещё несколько секунд смотрела вперед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как внутри неё всё трепещет, как она не может понять, что с ней происходит. Ребята наконец вышли оттуда — Фолло с перевязанным плечом, Томми с полным блокнотом, Занки с задумчивым лицом — и сели в машину, и она тронулась, и они поехали в штаб, и Мелисса всё ещё сидела в его куртке, и ей было тепло, и спокойно, и почти хорошо, несмотря на всё, что случилось. Тем временем Оливия. Энджин привёл их в какое-то здание с ярко-розово-зелёной неоновой вывеской «Alice Clinic», которая мигала в темноте, привлекая внимание прохожих, и внутри, стоило переступить порог, в нос ударил приятный, успокаивающий запах жасминового чая, смешанный с лёгкими нотками дезинфицирующих средств, и этот коктейль был таким необычным, таким контрастным, что Оливия на секунду замерла, втягивая воздух и чувствуя, как напряжение, которое держало её всё это время, начинает понемногу отпускать. Помещение оказалось приятным на внешний вид — белые стены, закрытые шкафчики с лекарствами и пробирками, аккуратно подписанные и расставленные по полкам, и столик врача, за которым сидела женщина — лысая, пожилая, с глубокими морщинами на лице и пирсингом в носу, из которого торчала оранжевая серёжка, такая яркая, такая неожиданная, что Оливия невольно залюбовалась этим контрастом между строгим медицинским кабинетом и таким дерзким аксессуаром. Женщина сидела среди кучи бумажек, счетов и рецептов, которые громоздились на столе, и только кружка с ароматным чаем стояла не тронутая, и казалось, что она не замечает ничего вокруг, погружённая в свои бумаги, в свои мысли, в свою работу. Энджин прервал женщину, и его голос прозвучал громко, уверенно, по-хозяйски, будто он был здесь частым гостем и знал, как с ней разговаривать: — Алиса, тут новый пациент. Грис занёс Оливию на руках — она была такой слабой, что даже стоять не могла, ноги подкашивались, и каждое движение давалось с трудом, поэтому мужчина нёс её от машины и до больницы, не жалуясь, не задавая лишних вопросов, просто делая то, что должен был. Женщина повернулась, и Оливия рассмотрела её получше — широко распахнутые глаза, которые, казалось, видели всё насквозь, морщины, которые говорили о прожитых годах и накопленном опыте, и тот самый пирсинг, который придавал её образу что-то бунтарское, почти подростковое, и Оливия подумала, что в другой жизни, в других обстоятельствах, она бы с удовольствием поговорила с этой женщиной о её стиле, о её выборе, о том, как она решилась на такой смелый аксессуар в её возрасте. — Ну вы как всегда вовремя, — закричала женщина, и её голос был громким, резким. — У меня тут завал, бумаг — выше крыши, а вы приперлись со своим пациентом. Ну давай, где он? Её взгляд упал на девушку, и она указала на кушетку — старую, скрипучую, — и Грис аккуратно положил Оливию туда, и женщина принялась осматривать её, не задавая лишних вопросов, не тратя времени на пустые разговоры, просто делая свою работу — быстро, профессионально, почти хирургически точно. На теле девушки было множество гематом и ссадин — синяки на руках, на ногах, на животе, царапины от цепей, которые впивались в кожу, следы от ударов, которые оставили после себя багровые, болезненные пятна, — но больший удар пришёлся на голову, и Алиса долго щупала её челюсть, заставляла открывать и закрывать рот, и Оливия морщилась от боли, но терпела, потому что понимала — это нужно. Как сказала Алиса, у Оливии был сильный ушиб нижней челюсти — внутреннее повреждение мягких тканей без перелома кости, и это было почти хорошей новостью, потому что могло быть гораздо хуже. Слабость в теле была из-за того, что Оливия не ела больше суток — желудок сводило от голода, но есть не хотелось, потому что тошнота подступала к горлу при одной мысли о еде, — и Алиса поставила капельницу с питательными витаминами, которые должны были вернуть ей силы и помочь организму восстановиться. Оставив Оливию, Алиса перешла к другому пострадавшему — Фолло стоял немного в стороне, зажимая раненое плечо, и когда его позвали, подошёл, и женщина обработала и перевязала ему рану, бормоча что-то себе под нос о том, что «молодёжь совсем себя не бережёт» и «в её время чистильщики были крепче». Было принято решение о том, что пока что Оливия останется здесь сама, под наблюдением врача, потому что ей нужен был покой и отдых, а чуть позже за девушкой приедет Энджин, который знал дорогу и мог ориентироваться в ночном городе лучше других. Так как Алиса Стильз была довольно известным врачом в кругах ближних городов, у неё всегда было много пациентов, и кабинет был постоянно занят, а девушке нужен был покой, поэтому Алиса выделила отдельную кушетку в своей  кабинете — маленькой, уютной, пахнущей травами и старыми книгами, — и Грис отнёс девушку туда, и там ей уже и поставили капельницу, и она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как сон подкрадывается незаметно, убаюкивая, успокаивая, обещая забытьё. Расплатившись за лечение — сумма была внушительной, но никто не жаловался, потому что здоровье Оливии стоило любых денег, — чистильщики покинули здание, оставив девушку одну с Алисой.  Оливия лежала под капельницей, прокручивая все недавние события — письма, фотографии, темноту, голоса, руки, которые касались её, и тот ужас, который она пережила, — и слёзы сами полились ручьём, тихие, горькие, солёные, и сколько бы она их ни вытирала, новые всё продолжали идти, потому что внутри неё было столько боли, столько страха, столько отчаяния, что они не могли найти выхода иначе. Она пролежала так, пока сон не настиг её — тяжёлый, глубокий, но потом впервые за последнее время приснилось что-то хорошее, что-то тёплое, что-то такое, от чего на душе стало легче, и это были воспоминания из того места. «Гвоздь» — место, где Оливия чувствовала себя живой, где она могла быть собой, не боясь ничьих взглядов, ничьих оценок, ничьих ожиданий. После изнурительных тренировок приходить в заброшенный кинотеатр было как глоток свежего воздуха, вызывающий такой трепет в сердце, что казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди, и она вдыхала этот запах пыли и старых кресел, и улыбалась, потому что знала — Мелисса уже там, в той комнатке, ждёт её, чтобы устроить очередное представление. Она видела во сне, как они сидят на полу, едят печенье, которое мама дала с собой, и болтают о всякой ерунде, о том, что будет, когда они вырастут, о том, станут ли они знаменитыми чистильщиками, о том, будут ли они скучать по этому месту, когда уедут, и в этом сне не было страха, не было боли, не было тех, кто хотел её украсть, — только она и сестра, только их маленький, уютный мир, который никто не мог разрушить. Оливия проспала так точно больше двух часов — её дыхание было ровным, лицо спокойным, и она выглядела почти счастливой, почти такой, какой была раньше, до этих писем, до этой темноты, до этого страха. Алиса была занята очередным клиентом — какая-то женщина жаловалась на боли в спине, и врач увлечённо осматривала её, что-то записывая в карточку, — и попросила своего пришедшего внука разбудить девушку, потому что пора было проверять состояние пациентки и отдавать ее обратно.  Парень нехотя пошёл исполнять просьбу бабушки. Он подошёл к ней, осмотрел с ног до головы — она была одета в довольно короткие шорты и майку, поверх которой была накинута куртка с логотипом чистильщиков, и он удивился, узнав свою работу на обычной пациентке своей бабушки, потому что он сам разрабатывал эти логотипы, сам придумывал дизайн, сам шил эти куртки для чистильщиков, и видеть их на ком-то, кроме своих, было странно и приятно одновременно. Он принялся тормошить девушку по плечу, сказал, так будто у него не голос а сирена какая-то: — Эй, спящая красавица, просыпайся. И откуда у тебя эта куртка? Оливия лишь повернулась на бок и продолжила спать, уткнувшись носом в подушку, и этот жест был таким по-детски беззащитным, таким милым, что парень невольно улыбнулся и засмеялся в голос — смех его был звонким, искренним, заразительным, и он не мог остановиться, глядя на то, как девушка игнорирует его попытки её разбудить. Оливия, услышав этот смех, сквозь сон пробормотала, даже не открывая глаз: — Мелисса, дай поспать. Я устала. Отстань. Услышав знакомое имя, парень присел на корточки, внимательно всматриваясь в лицо спящей девушки, и на его губах засияла улыбка до ушей — такая широкая, такая радостная, что, казалось, она осветила всю комнату. — А фамилия у твоей Мелиссы случайно не Гримм? — спросил он, и в голосе его прозвучало столько веселья. — Как же я буду орать, если да. А если вы ещё и знакомы, то просто праздник какой-то. Ну давай, просыпайся уже, спящая красавица. Он продолжил тормошить её за плечи, уже настойчивее, энергичнее, и Оливия чувствовала, как сон начинает отступать, как реальность возвращается, как мир обретает очертания, но она всё ещё не хотела просыпаться, потому что там, во сне, было тепло и безопасно, а здесь, наяву, её ждала боль и воспоминания, от которых хотелось спрятаться. Тут ему в голову пришла гениальная идея — он наклонился к её уху и заорал на всю комнату, так громко, что стёкла в шкафчиках зазвенели: — Спящая красавица, просыпайся! Мелисса пришла! Оливия, услышав ор и имя Мелиссы, подскочила на кушетке, как ужаленная, в надежде увидеть сестру, сердце её колотилось где-то в горле, глаза распахнулись, и она огляделась, готовая броситься в объятия, но перед ней был только молодой парень с белыми волосами и самодовольной улыбкой, которая говорила: «Я тебя сделал». Её лицо вытянулось от удивления, а потом от негодования, потому что она поняла, что попалась на его провокацию, что он специально сказал это, чтобы разбудить её, и это сработало, и это было так обидно, так глупо, так смешно одновременно, что она сама не знала, злиться ей или смеяться. Увидев, что девушка повелась на его провокацию, он засмеялся ещё громче, чем прежде — так, что слёзы выступили на глазах, — и Оливия, чувствуя, как злость поднимается внутри, оглядела его с ног до головы, изучая каждую деталь его образа. Длинные белые волосы, очки с оранжевой оправой, белая футболка со странным принтом, светло-голубой комбинезон, который сидел на нём идеально, подчёркивая фигуру, и этот образ был хорошо детализирован и продуман до самых мелочей — от цвета ниток до расположения карманов, — и Оливия сразу поняла, что тот, кто это шил, делал это с любовью, с душой, с тем самым трепетом, который она сама вкладывала в свои работы. Она перебила его смех своей фразой, и голос её был холодным, почти ледяным, но в этом холоде чувствовалась обида, которую она никак не могла скрыть: — Ты какой-то клиент Алисы? Или просто забрёл сюда случайно? Вроде это обычная приёмная, а не психлечебница. Или я ошибаюсь? Парень посмотрел на неё, всё так же улыбаясь, и в его глазах плясали чёртики, когда он спросил: — Ты хочешь сказать, что я псих? Оливия поддалась эмоциям — усталость, боль, страх, всё, что накопилось за эти дни, выплеснулось наружу, — и перешла на крик, не сдерживаясь, не думая о том, что она в чужом кабинете, что рядом могут быть другие пациенты, что это некрасиво: — Да! Иначе какого черта ты орёшь мне на ухо, как ненормальный?! И с каких пор я «спящая красавица»? Мы знакомы? Я тебя видела? Ты меня будишь, орёшь, а потом ещё и улыбаешься, как будто это в порядке вещей! Молодой человек поднялся, не переставая улыбаться, и наклонился прямо к лицу девушки — так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах, — и сказал, и голос его был спокойным, почти шёпотом, но в этом шёпоте чувствовалась такая уверенность, такая сила, что Оливия на секунду растерялась: — А как ещё мне надо было тебя разбудить? Я минут пять не могу до тебя достучаться, тормошу, зову, а ты спишь, как сурок. Вот и «спящая красавица». Или слово «красавица» тебе тоже объяснить? Или ты предпочитаешь «спящее чудовище»? Я могу переименовать, если настаиваешь. Оливия поднялась с места, чувствуя, что капельница уже не стоит — её сняли, пока она спала, и на руке остался только маленький пластырь, — и молча обернулась на парня, глядя ему прямо в глаза, и спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело: — Что ты от меня хотел? — Я — ничего, — ответил он, пожимая плечами, и его улыбка стала чуть мягче, чуть теплее. — А бабушка просила тебя разбудить. Сказала, что ты уже достаточно отдохнула. — Бабушка? — Оливия удивлённо округлила глаза, и в её голосе прозвучало искреннее изумление. — Она твоя бабушка? Алиса — твоя бабушка? Парень ещё больше улыбнулся и быстро закивал головой, и в его жесте было столько гордости, столько любви к этой странной, резкой, но такой заботливой женщине, что Оливия почувствовала, как её обида начинает таять. — Там Энджин с Мелиссой приехали, — крикнул он, выходя, и скрылся за дверью, оставив после себя только запах своих духов — свежих, цитрусовых, почти летних. Услышав знакомые имена, девушка помчалась как могла до выхода — ноги ещё были слабыми, и каждое движение давалось с трудом, но она не обращала внимания на боль, на усталость, на то, что голова кружилась, потому что там, за дверью, была её сестра, та, ради кого она хотела жить, та, кто пришёл за ней, та, кто не бросил. Там она встретила только что зашедших Энджина и Мелиссу — Мелисса выглядела уставшей, но спокойной, и её голубые глаза светились теплом, когда она увидела сестру, а Энджин стоял рядом, засунув руки в карманы, и на его губах играла та самая лёгкая усмешка.  Увидев сестру, Оливия тут же сорвалась с места и бросилась в её объятия — крепкие, надёжные, такие выстраданные, такие долгожданные, — и в этих объятиях она наконец почувствовала себя в безопасности, потому что знала — Мелисса защитит, Мелисса не даст в обиду, Мелисса всегда будет рядом, что бы ни случилось. Оливия открыла глаза, повернула голову и увидела Энджина, который стоял чуть поодаль, и не смогла промолчать, потому что язык чесался сказать что-то едкое, что-то колкое, что-то такое, что разрядило бы обстановку: — И ты тут, Мери Поппинс? С зонтиком своим? Следишь, чтобы мы вели себя хорошо? Энджин лениво посмотрел на девушек, и в его глазах загорелись те самые чёртики, которые предвещали очередную шутку, и он кинул, не меняя выражения лица: — И тебе не хворать, Оливковое дерево. Рад видеть, что ты жива и даже шутишь. А то я переживал, вдруг твоё остроумие пострадало вместе с челюстью. Мелисса повернулась к нему, и в её голосе прозвучало искреннее любопытство, смешанное с лёгкой насмешкой: — У тебя для всех клички есть? Мужчина ухмыльнулся — эта ухмылка была такой привычной, такой родной, что Мелисса почувствовала, как внутри разливается тепло, — и ответил: — Нет, только для тебя. Для неё, — он кивнул в сторону Оливии, — случайно получилось. С языка сорвалось. Видимо, у вас семейное — вы обе такие колючие, что сами себя называете. Мелисса закатила глаза — привычный жест, который означал, что она не знает, что ответить, и предпочитает просто промолчать, — и они попрощались с Алисой, которая даже не подняла головы от бумаг, только махнула рукой на прощание, и вышли на улицу. Пока они шли, Оливия думала о доме и родителях — она чувствовала, как сильно устала, как тело требует отдыха, как мысли путаются, и лишь дом мог хоть немного прервать эту усталость, дать то самое чувство безопасности, которого ей так не хватало все эти долгие часы. Разговоры с мамой за чашкой чая, тренировки с отцом, занятия с учителями, любимые ткани и швейная машинка — мысли об этом грели душу девушки, напоминали о том, ради чего она старалась, ради чего терпела боль и страх. Уже находясь в машине, она повернулась к сестре, сидевшей рядом, и предложила идею, которая казалась ей такой правильной, такой нужной и важной: — Мели, слушай, может, заедем домой? Перед отъездом хотелось бы родителей увидеть, да и вещи взять. Я тебе там столько всего сшила, пока ты отсутствовала! Платья, куртки, даже пару костюмов. Ты должна это видеть! Мелисса посмотрела на Энджина через зеркало — её взгляд был вопросительным, почти виноватым, потому что ей было не очень удобно просить об этом, так как он устал, все время вёл машину, и, наверное, хотел только одного — лечь отдохнуть и забыться сном, но она не могла не попросить, потому что сестра была права — им нужно было домой, забрать вещи.  Тот выдыхая дым очередной сигареты сказал, и в его голосе прозвучала та самая лёгкость: — Нефертити, как скажешь, так и будет. Ты у нас командир. Я просто водитель. Куда прикажете — туда и поедем. Оливия округлила глаза, уставившись на сестру, явно не ожидая такого поворота — чтобы этот странный, колючий, вечно подшучивающий мужчина так легко, так безоговорочно согласился на их просьбу, даже не спросив, далеко ли ехать, сколько времени это займёт, и не начнёт ли он скучать по своей кровати. Мелисса улыбнулась ему — той самой улыбкой, которую она прятала ото всех, но не могла спрятать от него, — и мельком глянула на сестру, увидев её округлённые глаза, и тут же уставилась в окно, делая вид, что рассматривает ночной пейзаж, который давно уже не изменился, но сестра заметила румянец на её щеках — тот самый, который появлялся, когда Мелисса смущалась, и Оливия не могла удержаться от улыбки. Оливия расплылась в улыбке, переводя взгляд с сестры на курящего мужчину, и тихонько хихикала, пока сестра не толкнула её в бок — не сильно, но ощутимо, так, чтобы она поняла, что переборщила. — Да за что? — возмутилась Оливия, потирая ушибленное место. — Глаза говорят всё за себя, разве не так? Она отвернулась и закатила глаза, и эта фраза сама слетела с языка, такая дерзкая, такая необдуманная, что атмосфера в машине сразу стала неловкой — даже для самой Оливии, которая вдруг поняла, что сказала лишнее, и теперь не знала, как это исправить. Энджин выкинул сигарету в окно — она упала на асфальт, разбрасывая искры, — и спросил, и в его голосе прозвучало спокойствие, которое, казалось, могло разрядить любую обстановку: — Так что, едем к вам? Мелисса всё так же глядя в окно кивнула головой — коротко, молчаливо, но в этом кивке было столько доверия, столько благодарности, столько того, что она не могла выразить словами, что Энджин, который видел её со спины, почувствовал, как сердце его сжалось от нежности. Мужчина молча завёл машину — двигатель ожил, заурчал, — и они тронулись, и в машине играли какие-то песни без слов, спокойные, почти медитативные. За окном картинка не менялась — лишь песок, лишь ночь, лишь редкие огни далёких городов, которые мелькали и исчезали, как сны, которые забываются сразу после пробуждения, — и Оливия посмотрела на сестру, которая облокотилась на подголовник и уснула, её лицо было спокойным, почти детским, без той стали, которая обычно застывала в её чертах, и она выглядела такой умиротворённой, такой беззащитной, такой красивой, что Оливия почувствовала, как внутри разливается тепло. — Когда она спит, она такая милая, — сказала Оливия, глядя на сестру, и в её голосе прозвучала та самая сестринская любовь, которая не требует слов, которая чувствуется на расстоянии, которая видна в каждом взгляде, в каждом жесте. Потом она перевела взгляд на мужчину — он тоже смотрел на Мелиссу сквозь зеркало заднего вида, и в его взгляде она увидела столько всего недосказанного, столько тепла, столько нежности, столько того, что она сама читала в романтических книгах, которые любила листать перед сном, что Оливия немного насторожилась, но в душе у неё зародилась радость — радость за сестру, за то, что рядом с ней есть кто-то, кто смотрит на неё такими глазами. Но мужчина поймал взгляд девушки — быстро, молниеносно, — и ухмыльнулся, и в этой ухмылке было что-то такое, от чего Оливия почувствовала себя пойманной за чем-то запретным, и она неловко отвела взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец. Усталость взяла своё — веки тяжелели, мысли путались, тело требовало отдыха, — и девушка тоже погрузилась в сон, взяв сестру под локоть и положив голову на её плечо, и в этом жесте было столько доверия, столько любви, столько той самой связи, которая не рвётся даже на расстоянии, что Энджин, который видел их в зеркало заднего вида, почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Проснулась она от голосов — один из них явно принадлежал Энджину, а второй был неизвестный, женский, приятный и уверенный, и она открыла глаза, увидев, что мужчина разговаривает по чокеру с девушкой по имени Сэмиу, которая, как оказалось, была секретарём чистильщиков и отвечала за их расписание и отчёты. После завершения диалога мужчина повернулся и сказал, и голос его был громким, бодрым, не терпящим возражений: — Просыпаемся, мы приехали. Оливия протёрла сонные глаза и осмотрелась — машина стояла прямо у их дома, у того самого, где она выросла, где пахло мамиными печеньями и отцовским табаком, где каждая трещина на асфальте была ей знакома, и сердце её забилось чаще, потому что она была дома, наконец-то дома. Мелисса уже не спала — она стояла на улице, потягиваясь и разминая затёкшие мышцы, и её лицо было спокойным, почти безмятежным, но Оливия знала, что это спокойствие обманчиво, что внутри сестра всё ещё переживает, всё ещё думает о том, что случилось, всё ещё прокручивает в голове каждую деталь. Когда Оливия вышла, сестра обратилась к мужчине, который стоял, покуривая сигарету, и в её голосе прозвучала та самая командирская нотка, которая появлялась, когда она говорила о важном: — Энджин, мы быстро. Не скучай без нас. Он кивнул, выпуская клуб дыма в ночное небо, и сёстры зашли в дом. В доме пахло чем-то вкусным — мама, видимо, опять что-то готовила, несмотря на поздний час, и этот запах был таким родным, таким домашним, таким успокаивающим, что у Оливии на глаза навернулись слёзы, но она сдержалась, потому что не хотела пугать родителей своим видом — вся в синяках, с перевязанной челюстью.  Зайдя на кухню, они обнаружили маму, стоявшую у плиты и помешивавшую что-то в кастрюле, и отца, сидевшего за столом и пившего чай, и в этой картине было столько обычного, столько повседневного, столько того, что они теряли в последнее время, что Мелисса почувствовала, как сердце её сжалось от нежности. Она неловко кашлянула, привлекая их внимание, и родители повернулись — первым на звук среагировал отец, и в его глазах мелькнуло удивление, а потом радость, и он поднялся из-за стола, но не бросился обниматься, а просто смотрел на дочерей, и в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Мама округлила глаза, и через секунду она уже кинулась обнимать их — крепко, почти до боли, прижимая к себе, целуя в лоб, и её голос дрожал от счастья и тревоги одновременно: — Девочки мои! — воскликнула она, сжимая их в объятиях так сильно, будто боялась, что они исчезнут. — Как же неожиданно! Как же я рада вас видеть! Почему не предупредили? Я бы приготовила что-нибудь особенное! Отец поприветствовал их менее эмоционально — он просто подошёл, положил руку на плечо Мелиссе, потом Оливии, и сказал, и голос его был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась та самая отцовская любовь, которая не требует громких слов: — Хорошо, что вы здесь. Хорошо, что целы. — Мы ненадолго, — сказала радостно Оливия, и в её голосе прозвучало столько жизни, столько энергии, что даже Мелисса удивилась, откуда у сестры силы после всего, что случилось. — Нас Мелиссин парень ждёт на улице, и мы поедем в штаб. Так что времени у нас мало, но мы хотели вас увидеть и собрать вещи.  Услышав эти слова, Мелисса округлила глаза — так сильно, что они чуть не вылезли из орбит, — и её лицо покрылось румянцем, таким ярким, таким внезапным, что она почувствовала, как кровь приливает к щекам, как сердце колотится где-то в горле, как внутри всё переворачивается от смущения и злости на сестру, которая вечно не держит язык за зубами. — Ты дура? — повернувшись к сестре, сказала Мелисса, и голос её был резким, почти грубым, но в этой грубости чувствовалась та самая сестринская любовь, которая иногда выражается именно так. — Он не мой парень! Он просто глава команды! И вообще, зачем ты это сказала? Мама с отцом молча и в шоке наблюдали за этой картиной — их старшая дочь, всегда такая холодная и сдержанная, вдруг покраснела, как школьница, и это было так неожиданно, так непривычно, так странно, что они не знали, что и думать. — Иди быстро собирай вещи и пойдём, — строго сказала Мелисса, и в её голосе прозвучала та самая командирская нотка, которая не терпела возражений, но Оливия только улыбнулась, потому что знала — сестра не злится, просто смущается, просто не знает, как справиться с этим чувством, которое нахлынуло на неё. Тут в разговор вклинилась мама — её голос был спокойным, но твёрдым, таким, который не оставлял выбора: — Так, нет. Заводи его. На улице ночь, вы после такого, — она обвела рукой их уставшие лица, синяки Оливии, напряжённые плечи Мелиссы, — надо хотя бы отдохнуть. Перекусить нормально, а не теми бутербродами, которые вы, наверное, ели в дороге. Оливия улыбнулась — шире, чем когда-либо, — и в её улыбке было столько радости, столько торжества, что Мелисса захотела её придушить, но сдержалась, потому что мама была права — перечить ей было нельзя, это было выше их сил. Через пару минут Энджин уже стоял на пороге, знакомясь с родителями, и он выглядел таким спокойным, таким уверенным, таким… своим, что Мелисса не знала, куда девать глаза. — Коил Гримм, Лита Гримм, — уважительно произнёс он, и в его голосе не было ни капли той лёгкой насмешки, которая обычно сопровождала его речь, — меня зовут Энджин. Я глава группы «Акута», в которую входит ваша дочь Мелисса. Очень рад познакомиться. Много о вас наслышан.  Мама широко улыбнулась — такой улыбкой, которая означала одобрение, — а отец молча пожал ему руку, и в этом рукопожатии было столько силы, столько уважения, что Энджин почувствовал, как его ладонь сжали по-настоящему, без притворства. Ещё через пять минут они все мирно сидели за столом — мама успела накрыть ужин, горячий, сытный, пахнущий детством, и на столе был и суп, и второе, и пирог с вишней, который Оливия обожала с самого детства, и казалось, что ничего не случилось, что они просто собрались в выходной день, чтобы поговорить и посмеяться, как в старые добрые времена. Энджин сидел напротив Мелиссы — прямо напротив, так, что она видела каждое его движение, каждую улыбку, каждый взгляд, который он бросал на неё, — и девушка даже взгляд толком поднять не могла, ей было очень неудобно, потому что она не знала, почему — он всего лишь глава её группы, и чисто случайно так получилось, что она знакомит его с родителями, и это не должно было быть таким неловким, таким странным, таким… волнующим. Повернув голову к сестре, которая что-то весело обсуждала с мамой, она встретила взгляд Оливии — в нём было столько эмоций, столько радости, столько той самой хитринки, которая всегда появлялась, когда младшая сестра что-то замышляла, — и Мелисса сказала одними губами, так, чтобы Оливия поняла, но родители не услышали: «Тебе конец». Оливия лишь криво улыбнулась — виновато, но не раскаянно, — и поскорее отвернулась от сестры, делая вид, что увлеклась рассказом мамы о соседях. Мелисса даже не могла приступить к еде — желудок завязался в какой-то тугой, болезненный узел от этого всего происходящего, от этого ужина, от этого взгляда напротив, от того, как Энджин непринуждённо общался с её отцом, обсуждая какие-то рабочие моменты, и как мама смотрела на него с явным одобрением, и как Оливия улыбалась в свою тарелку, явно довольная тем, что устроила. Но тут под столом чья-то настырная нога начала её немного пинать — сначала легонько, потом настойчивее, и Мелисса подняла глаза, встречая хитрые глаза Энджина, который смотрел на неё с той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось, и он одними глазами показывал ей, чтобы она приступила к еде, не мучила себя, не сидела голодной. Она закатила глаза — привычный жест, который означал «ладно, уговорил», — и кинула свой взгляд в тарелку, где уже которую минуту ковыряла салат, и наконец начала есть, чувствуя, как каждый кусочек возвращает ей силы, как тепло разливается по телу, как напряжение, которое держало её всё это время, начинает понемногу отпускать. Ужин прошёл удивительно тепло и спокойно — мама рассказывала о последних новостях в городе, отец вставлял свои комментарии, иногда строгие, иногда почти шутливые, и Энджин умудрялся поддерживать разговор на любые темы, от политики до погоды, и его шутки были такими уместными, такими лёгкими, что даже Коил, который обычно не любил многословных людей, пару раз улыбнулся, а Лита и вовсе смеялась в голос, хлопая ладонью по столу. Мелисса всё это время сидела молча, только иногда поднимала глаза на Энджина и снова опускала их, чувствуя, как внутри неё борются два чувства: благодарность за то, что он здесь, и смущение от того, что он здесь, и она не знала, как с этим справиться, как вести себя, как не выдать себя, потому что её щёки горели, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышат все за столом. Оливия, конечно, замечала всё — как сестра краснеет, как опускает глаза, как крутит вилку в руках, — и её улыбка становилась всё шире и шире, потому что она видела, что Мелисса наконец-то чувствует что-то кроме долга и ответственности, что она живая, что она может быть счастливой. После ужина, когда все встали из-за стола, Лита объявила, что Энджин остаётся на ночь — дом был настолько большим, что в нём нашлась даже одна большая гостевая комната с огромной кроватью и видом на сад, — и Мелиссе было велено отнести туда одеяла и подушки, потому что она старшая, потому что она должна помогать, потому что мама так сказала. Подавив нежелание отмахнуться и сбросить это дело на Оливию, Мелисса взяла охапку свежего белья и понесла в комнату, чувствуя, как каждый шаг даётся ей с трудом, как сердце колотится где-то в горле, как она не знает, что скажет, когда войдёт, и будет ли вообще что-то говорить. Зайдя внутрь, она его там не обнаружила — комната была пуста, только мягкий свет ночника освещал кровать, на которой уже был приготовлен матрас, и подойдя ближе, она увидела стоявший рядом зонт — тот самый, его дзинки, который всегда был с ним, который был частью его, как катана была частью её. Оставив одеяло на кровати, она присела на край и взяла зонтик в руки — он был тёплым, почти живым, и она покрутила его, рассматривая, провела пальцами по ткани, по ручке, и поставила на место, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти запретное. Неожиданно тишину прервал мужской голос — низкий, спокойный, с той самой лёгкой насмешкой: — Интересно? Или ты со мной спать будешь? Я не против, но учти, я много места занимаю. И ворую одеяло. Мелисса подорвалась с кровати, как ужаленная, и косо посмотрела на него — он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и на его губах играла та самая улыбка, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Что ты такое говоришь? — возмутилась она, и голос её прозвучал выше, чем обычно, выдавая её смущение. — Я вот тебе одеяла принесла! И вообще, не придумывай лишнего! Она повернулась в сторону кровати и указала на вещь, и Энджин подошёл ближе, и неожиданно для Мелиссы он посадил её на кровать — легко, почти невесомо, и сам присел у её ног, и в этом жесте было что-то такое, от чего её сердце пропустило удар. — Эй… — только и смогла сказать она, но он уже крутил её ногу — ту самую, где была рана, бинты уже надо было менять, потому что они пропитались кровью и сбились во время ходьбы. Рядом лежала его сумка — та самая, из которой он доставал бинты и антисептик, — и он достав оттуда запасные бинты, принялся снова перевязывать её рану, и теперь Мелисса не брыкалась, не возмущалась, не пыталась убежать — она как будто привыкла к таким выкрутасам мужчины, что ей только оставалось смириться с этим, позволить ему заботиться о себе, хотя внутри всё кричало, что это неправильно, что она сильная, что она справится сама. Он действовал ещё осторожнее, чем в первый раз — будто боялся причинить боль, будто каждая его касание было молитвой, — и его пальцы скользили по её коже, такие тёплые, такие нежные, и Мелисса смотрела на его макушку, на его жёлтые волосы, которые падали на лоб, и чувствовала, как в груди разгорается пожар, который она не могла потушить, и как внутри неё поднимается буря из чувств, которым она не знала названия. Она осторожна прикоснулись к его волосам, таким мягким, приятным. Она сделала это случайно поддавшись какому то желанию, до этого ей казалось что он не позволил бы такого, после случая с Зизи она стала уверена в этом. А сейчас он продолжает перевязывать ее рану, пока она нежно поглаживать его волосы, словно котенка.  Он перевязал рану, аккуратно закрепил бинт, и на секунду задержал ладонь на её ноге — просто так, будто проверял, всё ли в порядке, будто не хотел отпускать, — и Мелисса замерла, не дыша, боясь спугнуть этот момент, который был таким коротким, но таким важным. Потом он поднял голову, посмотрел на неё снизу вверх, и в его глазах было столько тепла, столько нежности, столько того, чего она никогда не видела ни в чьих глазах, и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Всё, — сказал он, вставая. — Теперь будешь как новенькая. Можешь даже бегать, если захочешь. Но я бы советовал не напрягать ногу пару дней. Мелисса улыбнулась ему —  улыбкой, которую она не могла спрятать от него, — и пожелала спокойной ночи, выходя из комнаты, и её голос был тихим, почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько благодарности, столько тепла, столько того, что она не могла выразить словами. Пройдя до своей комнаты, она быстро зашла и сползла по двери на пол, прижимая руки к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как в голове шумит, как внутри неё всё трепещет, и она закрыла глаза и прошептала в пустоту, сама себе, задавая вопрос, на который не могла найти ответа: — Что этот парень делает со мной? Почему я не могу его ненавидеть? Почему я не могу быть равнодушной? Почему… почему я чувствую то, что не должна чувствовать?