Глава 1. Сыночка помните?

«Абонент не отвечает, — нарочито вежливый мужской голос вместо столь необходимого сейчас Ленкиного, бесяво-приторной патокой льётся в уши. — Вы можете оставить голосовое сообщение после…» — Сука! — Владислав в сердцах отключает звонок. Новый глоток сладковатого, дешманского (так сегодня просили душа и Анатолий) коньяка, огнём обжигает горло. Из горла, не закусывая — похуй. А что ещё, скажите, остаётся, если этот грёбаный бар с поэтическим названием «У Васильича» работает всего до двух ночи, а идти домой — блядски, до боли во всем, что только есть, не хочется? Бледный месяц злорадно скалится на горизонте, а холодный мартовский ветер остервенело, до одури бьёт по щекам — ровно так же, как хлестала и любимая супруга, по воле нелепого, поистине дьявольского (Толя, не гневайся) стечения обстоятельств обнаружившая в его телефоне переписку с этой Кариной, Ариной или… Как её там? А хуй её знает. Да и какая к черту разница? Суховатый, горький, сдавивший горло блядским удушьем смешок, побуждает бутылку вновь потянуться ко рту. Дурак… Предатель. Скотина. Зачем, ну зачем оно было ему нужно? Она ведь даже не в его вкусе совсем: слишком молодая, блондинистая, губы еще эти накачанные, Господи прости. Ухоженная, правда, в башке тоже вроде бы кое-что есть. Неужто зацепила? Обшарпанная, деревянная, хер знает с каких веков стоящая в этом парке скамейка обнаруживается как нельзя кстати. Мужчина практически падает на неё пятой точкой — с неловким, пронзительным «звяканьем» опуская «верную подругу» рядышком. Месяц всё также издевается, пялится в самую душу, словно бы наизнанку выворотить её стремясь. Ага. Хуй! Чернокнижник и сам-то не знает, что там — на дне, глубоко, в черноте беспросветно-ебучей. Открывать боится, понять невзначай — что на деле оно все легче, блять, лёгкого. Пьян был. «Новенького» захотелось. Доказать захотелось, что он ещё, вообще-то, «ого-го» — себе и этой проклятой колдовке — которая буквально скомкала его душу и выбросила в урну — точно бумажку со своими дурацкими заговорами…

Flashback

— Что ты себе, твою мать, позволяешь? — чайно-зеленые — сегодня по-особенному прекрасные (впрочем, так казалось ему каждый раз) глаза Изосимовой ярко и очень, очень недобро сверкали в полутьме тесноватого, зато весьма укромного уголка под лестницей — их уголка. — Я не обязана перед тобой отчитываться! — Значит, всё-таки, Левин сказал мне правду, — тихо, уже не в силах скрывать в голосе безотчётной, предательской дрожи, произнес Череватый, ощущая, как внутри что-то окончательно лопнуло, оборвалось — утратило всяческую надежду на спасение. На жизнь. На то, что он так старательно, методично выстраивал всен это время в своей голове — и оно, черт возьми, действительно было! До этого самого дня. До этого самого мгновения. До этих роковых, блять, пяти минут назад. «Иногда, знаешь ли, главное действие происходит не на сцене», — воодушевлённо и весьма недвусмысленно намекнул ему Левин в гримёрке — и Влад всё понял. Понял. Всё. — Ты действительно была в театре вместе с ним, — не спросил, а констатировал, ощущая, как руки сами собой, словно в дешёвой мелодраме на канале «Россия-1», опускаются — отпускают запястья женщины. — Влад, я… — неужели? И куда же подевалась наша «уверенная и непоколебимая мать сыра-земля»? Теперь перед ним стояла растерянная, слегка напуганная женщина — запутавшаяся в своей лжи и больше смерти боящаяся разоблачения. — Использовала меня, значит? — собственный голос казался инородным. Влад почти и не верил сам, что это с к а з а л о н. — Ну что ж. Хорошо. Геля. Теперь на финал ты можешь точно не рассчитывать…

Flashback

Недобрая, торжествующая усмешка счастливо и бесследно утопает в очередном глотке «Арарата». Постарался он тогда, конечно, на славу. Дерьмом её отборным облил за эту единицу, жаль, при монтаже повырезали все; за Марьянку как за родную топил на голосовании. Правда, смысла в этом особого не было — редакция и без того её «четвёртой» сделать планировала. Но об этом Череватый узнал уже позднее. Как и о том, что интрижка та «театральная», походу, «разовой» оказалась — ведь на финале наш «многоуважаемый» Максим Николаич уже вовсю лобызался с «окольцованной» им же блондиночкой с испытания, а Юрьевна такого никогда бы не позволила… На обветренные губы опять усмешка просится — разъярённая уже, ядовитая как клубок африканских змей. Ай да Левин, ай да сукин сын! И че же бабы слетаются на тебя, точно мухи на гов… на мёд? Всех возрастов причём, всех мастей… Да что там — даже Ангелина, наша неприступная Снежная Королева, и та повелась — ведётся снова и снова. Она-то, конечно, пыталась на телике всеми силами отрицать, но Толя упорно нашёптывал, что «наш банный король» овладел бабонькой уже далеко не в первый раз — и это заставляло, сука, ненавидеть — и уважать его ещё сильнее. Слишком сладковатый — до приторности — коньяк неожиданно и мерзковато горчит на языке. А Левин так-то оказался и впрямь хорошим мужиком. Честным. Крутым. Достойным — невзирая на их бесконечное опасное противостояние «на полшишечки». Советом нет-нет да помогал. Не срал никогда. С победой даже поздравил — потом уже, после финала — невзирая на то, что сам, наверное, ничуть не меньше желал этой проклятой золотой «Руки»… Вот ведь человек! Да что там… Человечище! Первая скупая мужская слезинка предательским огнём обжигает щёку, а рука, в хуй знает какой раз подносящая к губам бутылку, вдруг… Не ощущает тяжести? Закончилась… Сука! Откуда-то из самых недр сознания или постепенно загнивающей души рвётся поток отчаянных, душещипательных, совершенно обоснованных в этот миг рыданий — а закинувшая бутылку под лавку и теперь освободившаяся рука какого-то хуя тянется в карман за телефоном. Ох, не к добру, не к добру… «Ланской», «Лида с испытания», «Левецкий»… Левин! Вот то, что нужно! Владислав ликует, как маленький. Владислав торжествует. Владислав решительно, точно на кнопку «пуск» своей личной ядерной бомбы, наводит пальчиком на контакт — совершенно, то есть никак, не приняв во внимание тот факт, что бледные цифры на дисплее показывают уже 2:32. — Алле, да, — «человечище» всё же берет трубку — пусть и после парочки-тройки бесконечно-длинных гудков. — Максим Н-николаевич? — собственный язык кажется неподъёмным, чужим и так безжалостно стоящим на пути у его грядущей пламенной речи. — С-с-сыночка помните?

***

— Нет, ну я п-п-понимаю, если б там долгие были, ик, отно-отношения! — победитель двадцать второго сезона «Битвы экстрасенсов» и сам не мог понять, как — каким, блять, неведомым образом, это ушастое, двухметровое, уже успевшее порядком где-то «накушаться», чудо-юдо, оказалось на его кухне — за его, мать его, столом! Сначала, конечно, он хотел послать этого «нарушителя ночной тишины» как можно дальше, да ускорения придать, чтобы точно долетел, но осёкся: очень уж обескуражил мужчину столь внезапный звонок — как и «укушанное» состояние мальчишки, которое (как упорно что-то подсказывало) не являлось для последнего привычным. А еще, это же самое «что-то» поведало Николаевичу, что такими людьми не разбрасываются — всё-таки слишком этот пизденыш значимая шишка в мире шоу-бизнеса и эзотерики. Хорошо ещё, что Левин волей злого рока (или же очень доброй судьбы?) оказался в столице — хотя этот, воодушевлённый алкогольным запалом, пиздюк, порывался приехать к нему и в Питер. — А тут… Ну понятно же, что на один р-разок! — Череватый делает новый глоток дорогущего, принесённого им же самим коньяка из пузатой, хуй знает каким чудом отысканной среди общего хлама, снятой Максимом буквально пару дней назад квартиры, рюмахи да неожиданно тянется к айфону. — Ну сами смотрите! — он поворачивает экран к Левину, а тот аж на миг дышать забывает: вот это блондиночка! Формы, личико, губки — ну, всё при ней! Ну и чего ещё надо этому идиоту? — Ну… Ничего такая, — не скрывает своих впечатлений Максим. Хочет даже номерок попросить — да вовремя язычок прикусывает. Ему теперь вроде бы как… Нельзя? Или всё же… Ладно. Пока повременим. Эта красотка, в любом случае, никудашеньки от него не денется — Череватому-то, похоже, она нужна не особо… — Ай! — в сердцах отмахивается Владик, безапелляционно, по-хозяйски беря со стола бутылку и подливая себе ещё благородного, приятно «согревающего кровь» напитка. Глоток делает — и задумывается глубоко-глубоко. Ещё чуть-чуть — и заснёт, кажется. — Вот вы же, ик, со всякими разными бабами встречаетесь — а Ангелина всё равно вас прощает и любит… — Ну насчёт «прощает» очень спорно, конечно, — несколько натянуто усмехается Левин, в свою очередь отпивая из рюмки коньяка. Эх… Знал бы этот засранец правду. Но нет. Нельзя. И соврать — тоже нельзя. Пусть уж лучше думает, что Ангел занята. Даже если это и не так. Если это пока не так. — Харизма, друг мой, харизма, — ставит рюмку на стол «Максимально Левин», а лицо этого пиздюшонка (как любила его называть Ангел) искажается в странноватой, забавной и обещающей неминуемый потоп на его (если б его!) кухне гримасе. — Почему вы с ней не вместе?! — взрывается бурей неожиданных, сносящих нахуй всё живое и мёртвое рыданий пацанёнок. — Она же так вас, блять, любит! Любого, ик, гулящего, пьющего. Как бы там ни было… Она даже меня из-за вас отвергла! — брови Левина словно бы сами собой взлетают на лоб, а где-то в области того самого, неугомонно качающего кровь моторчика разливается тягучее, сладкое, невероятно приятное чувство. Счастья. Волнения. Гордости. «Моя девочка», — что есть силы пытаясь скрыть от его, сейчас не слишком-то внимательных глаз улыбку, Левин всё-таки поднимается с места. Подходит. Обнимает неловко. Мать твою, он не помнит и сына-то когда обнимал в последний раз! — Ну ты чего, дружище? — гладит по спине осторожно, с некой брезгливостью, ощущая уже, как футболка в области плеча в мгновение становится мокрой — словно бы он, блять, попал под суровый питерский ливень. — Любовь — это ведь на самом-то деле ноша, — у Максима-таки получается кое-как абстрагироваться — и даже переключиться на заумные философские рассуждения. — И далеко не каждый может её нести, — вздыхает, совершенно душой не кривя. Бывало с ним такое, бывало — и непременно случится вновь, если он не сделает всё правильно. Если хотя бы не попытается сделать. Если она не поверит. — Ты же сам, кажись, не смог снести, — заходит слишком, слишком глубоко и тотчас же осекается — никогда они его чувства к Геле ранее не обсуждали. И, наверное, лучше не начинать. Ладно, ежели чего скажет, что это он про Ленку — а этот лопух и поверит, коль уважает так. Но экс-соперник не говорит ничего. Он лишь рыдать принимается пуще прежнего — и Левин чувствует, что футболку придётся сменить — а то реально выжимать уже можно — и на аукцион загонять в баночке. Да «саковская матушка» в сторонке обкуриться со своей спермой! — Я пиздец какой злой был на вас, когда про театр, ик, услышал, — удаётся разобрать наконец сквозь рыдания. — Я ненавидел вас. Я всю «Битву» вас, блять, ненавидел! — блять, а вот на такие откровения Максим совсем не рассчитывал. Откровенно не рассчитывал. — Потому вы недостойны её! Так, кажется сегодняшняя пьянка закончится мордобоем. Вопрос — сейчас вызвать «скорую» или там, впереди ещё интереснее будет? — Но я не мог ненавидеть вас до конца. Чувствовал, что не имею на это права. Ведь… — он неожиданно отстраняется, принимаясь остервенело вытирать глаза и нос до того преспокойно лежавшей на столе бумажной салфеточкой. Глаза поднимает — мутные, пьяные, но, кажется, всё ещё способные видеть что-то, кроме никому не знакомых Левину алкогольно-параллельных миров. — Ведь я, ик, достоин её ещё меньше… — Оооо, — Максим охуевает. Да чего там — понимает, что, кажется, ни черта не смыслит в этой жизни — несмотря на почти полвека бездумных скитаний по этой земле. Так. Ему обязательно нужно выпить — всё, что осталось — до дна. А затем попытаться — хотя бы попробовать уложить этого «горемыку» спать — под его отчаянные, сопротивляющиеся стенания. — Ты передай Ангелине, если увидишь, ик, мои извинения, — бормочет это недоразумение почти что сквозь сон, на диване левинском (пусть скажет «спасибо», что он вообще здесь имеется), не слишком широком, целиком помещаться отказываясь. В чем же он провинился-то так перед Силами?! — Я такой дурак был тогда… — Обязательно передам, что ты — дурак, — себе под нос бурчит мужчина, пледом каким-то наспех «драгоценного гостя» накрывая. Грохнется — ну че, сам будет виноват. — Но я её всё равно люб… — дальше раздается что-то совсем уж невнятное (но догадаться можно). Еще дальше — громкий, раскатистый, заставивший питерского колдуна всерьёз пожелать о своем столь радушном гостеприимстве — храп. Хорошо, что помимо дивана (разложить который сегодня было как-то «не судьба») в эту единственную маленькую комнатушку поместилась еще и тахта — впрочем, и до нее эти адские звуки доносились во всю свою раскатистую мощь. «Ебанный в рот, блять!» — в бессилии закрывает то одно, то другое ухо подушкой Левин, в сотый раз уже, наверное, подсчитывая периметр и площадь своего потолка. Лучше уж так — чем думать. Чем бесконечно крутить в голове его сегодняшние — такие неперевариваемые, мерзкие, но, пожалуй — самые правдивые из всех существующих в мире, слова. «Вы недостойны её!» — Максим в сердцах переворачивается на бок. Придумал тоже! Выблядок луганский! Маленький, разнеженный славой и властью гаденыш, возведённый на «трон» кучкой слепых, ебанутых фанатиков. Сопляк, только-только в руках держать станок «Gillette» научившийся, но уже знающий, как и кому стоит жить — а уж особенно взрослым мастеровитым практикам, которые ритуалили и вовсю жгли костры, когда тот еще ходил пешком под стол — и то, не слишком уверенно. Ехидная, горькая, знающая усмешка, ядовитой змей заползает на губы. Не успел ты еще нагрешить просто, мальчик. Не успел — оттого и твой «послужной список» моего короче. Но, как говорится — ещё не вечер. Возможно, даже не день. Возможно даже… утро? Взгляд мужчины невольно тянется к окну. Привычная, чернильная, извечная подруга колдунов — темнота, заметно рассеялась. Первые озорные предрассветные лучи вежливо, дружелюбно просились в окно — и это не могло не вселять в сердце радость. Утро. Да здравствует новый день — который, скорее всего, принесёт ему кучу ошибок, верных и обманчивых выводов. Массу эмоций, волнений, побед — желаний и целей, которые станут смыслом и ориентиром последующие нескольких дней, месяцев, лет… И пиздец, какую волнительную, совершенно непредсказуемую, но очень-очень долгожданную встречу. С женщиной-загадкой. С женщиной-катастрофой. С женщиной-мечтой. С женщиной, которой Максим, возможно, и недостоин, но которую он, чёрт возьми, любит — и отпираться от этого, пожалуй, больше нет смысла…