Глава 2. Капкан

… — А сейчас я хочу от души поздравить наших молодожёнов! — Владислав стоит в самом центре большого банкетного, «дорого-бохато» украшенного шариками и прочей свадебной дребеденью зала. — Вы не представляете, как долго мы с Толей ждали этого дня! — мужчина делает несколько решительных шагов вперёд, ощущая, что ебальник вот-вот треснет от улыбки. Неужто он и вправду рад? Да он вообще не понимает, какого чёрта (прости, Анатолий) сейчас находится здесь — и продолжает играть эту уже порядком подзаебавшую роль «тамады по вызову». А что еще остаётся — коли место главного романтического героя в этой мелодраме давно и безнадёжно занято? Этим. Гандоном, бабником, чертовым алкоголиком — тем, кто сейчас по-барски восседает за бесконечным свадебным столом, рот салфеточкой вытирая, да на Влада смотрит, ухмыляется. Костюмчик еще такой красивый темно-синий надел. Тварь. Окунуть бы эту самодовольную, проспиртованную морду в салат — и забрать, увести отсюда Гелю — под неустаревающим предлогом «кража невесты». Невесты. Обычно простое, лёгкое, точно лебединое пёрышко слово крестовой отвёрткой проворачивается в груди. К сожалению или радости, Изосимова не походила на последнюю от слова «совсем». Её сегодняшний образ, скорее, подошел бы к очередному готическому залу, нежели к пышному свадебному торжеству: черные, блестящие, завитые в довольно-таки крупные кудри локоны изящными нежными волнами струились по плечам; лёгкий, аккуратный, нюдовый макияж едва ли скрывал уже отчаянно рвущиеся на свет морщинки, делая её (ангельское, прости Господи) личико мягче, естественнее и милее; черное, кашемировое, заслужившее безоговорочный титул «эротика 2025» платье, сводящее зубы (и яйца) блядской, непостижимой открытостью своего декольте — в котором он окончательно и бесповоротно утонул еще тогда, на дне рождения Левина. И в честь чего ему, сука, опять такой подарок? И ладно, если б речь шла исключительно о платье… — Я очень, очень рад, что вы вместе! — разрыдался, разрыдался бы, ей-богу, — и все безоговорочно поверили бы, что это он от счастья. — Я уверен — вы просто созданы друг для друга! И я желаю вам, чтобы эти искры между вами не гасли никогда! Чтобы деньги лились рекою, чтобы ритуалы совместные давали невъебенные плоды, чтобы постель пылала и плавилась от того, что вы в ней вытворяете. В общем, совет вам да любовь! Череватый не замечает, в какой момент оказывается близко, непростительно близко к их столику — как в извечно-насмешливой, хищной зелени колдовки загорается странноватый, манящий до беспамятства и пиздец какой опасный блеск. — Ты так много говоришь про нашу с Максом постель, — растянуто, аккуратно начинает Изосимова, совершая очередной глоток дорогого, забавно пенящегося игристого из высокого хрустального бокала. — Слишком много, — чеканит холодно, строго, предупреждающе — и Череватый ощущает, как под кожу пробирается взвод коварных, микроскопических, обещающих сковать параличом все внутренности мурашек. — С нами, может, желаешь? — подмигивает — неожиданно, ярко, фатально-стремительно и угрожающе поднимаясь со стула. Чернокнижник замирает с открытым для невысказанного ответа ртом — а гул удивленных, едва ли одобрительных возгласов разливается по залу, точно это же игристое по рюмахам. — Ч-что? — только и умудряются вымолвить губы, теперь хватающие воздух рыбкой, жестоко выброшенной на берег. — Нет, ну а что? — Изосимова откровенно издевается. Изосимова, кажется, серьёзна, как никогда. — Кровать большая, места всем хватит, — губки облизывает розовые — цепляя, выворачивая душу наизнанку — да на левинское плечо свою ручку ухоженную ненавязчиво так кладя. — Правда, Максимка? Тот со стула резво поднимается — на ходу дожевывая тарталетку (кажется?) с красной икрой. — Ну… — рука Николаича глубокомысленно тянется к затылку. — А почему бы, собственно, и нет? — нет, этот старый пропойца определённо поехал крышей. Да они все, кажись, ебанулись тут вкрай! — Почему бы и не попррррррр… — в голову словно бы вонзается бур, грозясь своим адским невыносимым рычанием пробурить в ней как минимум дырку — скважину для откачки мозгов. … — Лена, блять! — едва ли не адовым воем взвывает чернокнижник, инстинктивно прижимая к уху подушку — отчаянно, что есть силы пытаясь уберечь свою многострадальную (пусть и дурную) головушку от неминуемого раскола на две половинки. — Прекращай, я щас сдохну… — Только не на моем диване, «сынок», — Владислав вздрагивает и откидывает подушку в сторону, тотчас же охуевая от открывшейся взору картины: его величества Максима Николаевича Левина — обнажённого по пояс, в тёмно-синем, явно «видавшем виды» трико да с неполной «литрушкой» минералки в руке. — Вставай давай, пьяница, — эта самая бутылка неожиданно (и довольно больно, зараза) прилетает куда-то в живот — в одно мгновение придавая бодрости и заставляя чуть приподняться, держась при этом за голову, точно бы за бомбу замедленного действия, готовую рвануть в любой момент. Впрочем… Взрыв, по крайней мере, избавил бы его от неминуемых, нечеловеческих страданий — которые, как твердил Анатолий, только начинаются. Это ж сколько вчера надо было вылакать, твою мать?! Видимо, очень, очень прилично — коль проснулся не в своей, пусть теперь одинокой и холостяцкой кровати, а… На не менее одинокой и холостяцкой тахте экс-соперника по «Битве сильнейших»! «Скажи спасибо, что не вместе с ним» — издевательски хихикает Толя — так, что приходится залить его гогот парой-тройкой жадных, большущих глотков из той самой бутылки. Становится немного легче. — Поднимайся и приводи себя в норму, — Левин успевает удалиться — и вернуться уже с чашкой крепкой, бодрящей, аж сводящей скулы непередаваемым ароматом, арабики. — Не знаю, конечно, как ты, но у меня на сегодня есть планы… — Кофе будешь? — с самым будничным видом спрашивает Максим Николаевич, когда Владислав находит в себе силы переступить порог (его?) кухни. Контрастный утренний душ чуть усмиряет бьющий конечности тремор, но ощущение блядской тотальной невывозимой, уже, кажется, усталости все той же безжалостной птицей долбит в виски. Горькая, кривоватая, наверное, пиздец какая жалкая ухмылка вдруг касается губ. И почему такая удобная, скидочно-бонусная система не распространяется на похмелье? Вот выпил ты, например, сегодня — на следующее утро оно ебёт тебя по классике, в полную силу: завтра, на пять процентов полегче, послезавтра — уже на все десять. Но, увы. Бухает он уже, пожалуй, неделю, а хуево так, будто в первый раз. Впрочем, даже еще хуевее — ведь это похмелье он встречает у Левина. И как он у него оказался-то, блять? И какого… лешего этот «леший» вообще забыл в Москве? — Что, личная жизнь ключом бьет? — уныло кивает на левинский телефон Череватый, совершая глоток свежесваренного (охуенного, кстати) эспрессо, да вдруг замечая на лице экс-соперника подозрительно яркую, искрящуюся, поистине «мальчишескую» улыбку. — Да это… — так же неожиданно и странно отмахивается Максим, стремительно блокируя экран, да суетливо кладя айфон на еще хранящий следы вчерашнего «веселья» квадратный кухонный стол. Пищаще-воющий звук сигнализации противнюче и пиздец как больно ударяет по мозгам, вытряхивая их, кажется, до последней проспиртованной извилинки. — А ну отошли от машины, уроды! — еще громче, чем эта самая, блять, сигнализация, орет в поставленное на «проветривание» окошко Левин. — Хуи щас поотрываю и в рот вместо папирос вставлю! Айфон неожиданно и весьма оптимистично пиликает на столе. Экран загорается — и на нем тотчас же высвечивается тройка сочных алых сердечек. «Ангел» — гласит фатальная строчка сверху — и, в до того размеренно отбивающее свой ритм сердечко Череватого, одномоментно вонзается сотня тысяч игл. Ангел?.. Черт, неужели он ошибся тогда, на финале? Неужели они снова мутят — нет, продолжают мутить?! — Вам Ангелина там пишет, — собственный голос кажется хрипловатым, чужим и каким-то сорванным — как бы отчаянно чернокнижник ни пытался придать ему привычных невозмутимо-насмешливых нот. Левин оборачивается. — Какая Ангелина? — после очень много объясняющей секундной паузы наконец выдает он, до кучи оборонительно скрестив руки на груди. Владу вдруг в с ё становится ясно. — Ты. Вообще. О чем? — Да ни о чем. Ни о чем абсолютно, — огонь беснуется, зубоскалит и лесными голодными тварями жрёт душу. Жадно, с аппетитом, аж потрескивая полешками — хищными, пылающими язычками уже вырисовывая обнажённые, до боли знакомые силуэты, снова и снова сливающиеся в беззастенчивом, страстном экстазе… ​И Череватый не выдерживает. Череватый в один момент подскакивает с места — и бросается в прихожую. Телефон, ботинки, куртка — наспех, не застегиваясь. Быстрее, быстрее, быстрее — на улицу! ​Прочь, прочь, прочь из этого ада — от этого в общем-то неплохого и гостеприимного, но самого ужасного человека на этой планете! Безжалостные, обжигающие капли ненависти и боли обильно и непрестанно текут по щекам — и Владу остаётся лишь радоваться, что их не успел увидеть Левин. ​»Прости, мужик», — почти в беспамятстве думает чернокнижник, уже вразвалочку шатаясь по едва ли знакомым, для кого-то, наверное, так сладко пахнущим весной и предстоящим счастьем улицам. ​»Может, так и правильно, может, так оно и должно быть. Может, и правда любовь у вас. Может, и правы были эти тупые фанатики — которые вас постоянно сводили. Как и я… Дурак!» Холодный мартовский ветер наотмашь бьет по лицу, небрежно смахивая слезы своей равнодушной, холодной рукой — но разве под силу ему усмирить безжалостную огненную бурю, продолжающую разгораться внутри? ​»И ведь я совсем не хотел, чтобы вы были вместе! Напротив, я очень, очень хотел поверить, что между вами давно ничего нет и быть уже не может! Но увы. Я запутался. Кажется, я угодил в поставленный мной же самим капкан — и теперь не представляю, как выбраться…»

***

​— Вы уже готовы сделать заказ? — тоненьким голосочком спрашивает русоволосая, хрупкая, словно куколка (надо сказать, весьма симпатявая) официанточка, второй раз уже подходя к столику, за которым расположился Максим. ​— А вы что, видите рядом со мной даму? — выразительно и чуть кокетливо выгибает бровь финалист второго сезона «Битвы сильнейших». ​— Ну… — тотчас же забавно теряется «куколка», а Левин незамысловатым жестом просит ее наклониться чуть ближе. ​— Вот как увидите — так сразу и подходите! — наклоняется и цокает языком заговорщически, очень, очень надеясь на то, что девчуля поняла его намёк. ​— Х-хорошо, — та теряется еще сильнее и тотчас же скрывается из виду. Питерскому колдуну остаётся лишь проводить ее веселым, насмешливым, слегка сожалеющим взглядом. ​Да уж. Трудно, как же трудно будет отказаться от этого. ​Но решение уже принято — а на столе терпеливо ждёт своего часа букет шикарных, волнующе белых лилий — тех самых, что так сильно любит его Ангел. ​Тех самых, что Макс так редко дарил ей тогда. А если уж быть до конца честным — не дарил совсем. Тогда он и не думал даже, что может ее потерять. Тогда он на все сто пятьдесят процентов был уверен в том, что сумел-таки завоевать сердечко этой гордой, своенравной львицы. Что она влюбилась в него, словно кошка — и будет благополучно закрывать свои зелёные глазки на наличие у него многочисленных женщин — ну и законной жены… Горькая, сожалеющая усмешка огнем обжигает губы. Любила. Закрывала. До времени, до поры. До того самого, казалось бы, абсолютно заурядного февральского денька, когда он неожиданно обнаружил на столе комплект ее ключей — и клочок бумаги со слезливым, но ни хрена не проясняющим ситуацию «прощай». ​А Левин остался один — с живущей пока что у мамы и люто ненавидящей его Эмилией, какими-то красивыми, но ставшими вдруг дико пресными телками и блядским, непереносимым, выжигающим дотла ощущением пустоты — безжалостного, гнетущего и, конечно же, «своевременного» понимания, кого же он потерял. Новая — теперь уже совсем иная — усмешка раскалывает лицо на две части. Осознал. И делать даже что-то пытался — цветы присылать, просить прощения — хоть и трудно это, пиздец, давалось. И Макс непременно добился бы своего — рано или поздно лед в сердце Снежной королевы тронулся бы, и все благополучно вернулось на круги своя, но менты нагрянули, суки. Умнее, падлы, в этот раз оказались. А впрочем, он и сам рискнул нормально так — коли сам решил засветиться на телеке, хоть и под другой теперь фамилией. Далее были темные, сырые стены изолятора временного содержания; озлобленные и пиздец как возненавидевшие питерского колдуна за «странную» славу сокамерники; и письма, письма, письма — которые она, конечно же, не читала. ​Рука неожиданно, на автомате касается шрама — шершавого, уже давно успевшего зарубцеваться и как будто бы нескончаемого — как километры его ночных мучительно-тюремных мыслей о Геле; как длиннющие, некогда с таким аппетитом проглатываемые Максимом спагетти оказавшейся на поверку пиздец какой горькой Милечкиной лжи. Мужчина в сердцах отворачивается в сторону огромного панорамного окна. Люди все бегут куда-то без конца. Торопятся. Вот и он, пожалуй, поторопился тогда с выводами. Поторопился поверить, что Ангелина не подходила тогда к следаку и не пыталась выпросить у него разрешение на свидание. Что не обращалась к Эмилии с вопросом, как отправить письмо через специальное электронное приложение, в которых Изосимова ни хренашеньки не смыслила. Что сама же она, Эмилия, вне всяких сомнений, передавала Ангелине его письма — а не одно за одним отправляла их в урну, точно ненужную макулатуру, за которую нельзя выручить и рубля. Из груди рвётся тихий, почти истерический смех. Дурак. Какой же дурак… И Эмилия — дура. Спасибо, хоть с совестью. Спасибо, что хотя бы «с шумом и фанфарами» исчезая из его жизни, она, точно мешок гнилой, затерявшейся где-то в чулане картошки, выкатила эту треклятую блядскую правду — и Левин наконец-то понял, каким «парнокопытным» оказался. Каким «парнокопытным» видела его Ангелина — которая в то нелёгкое время пыталась носить бывшему, по сути, любовнику передачки, верой и правдой «админила» его канал, и главное — продвигала их общее, благородное, колдовское ремесло — по сути, став его преемницей. Которая не бросила — не бросила несмотря ни на что… В груди что-то неприятно, опасно покалывает. Так, не хватало ему еще лечь тут с инфарктом! Но, кажется, тот уже до паники, до заканчивающегося в легких воздуха, близок — ведь прозрачная стеклянная дверь с мелодичным звонком открывается — и Максим наконец-то видит ее. Красивую. Строгую. Неотразимую. Отчаянно, горько, невероятно любимую — несмотря на все эти годы обид, молчаний и разлук…