Часть III. Глава 2. Искать.

Пол.

Прошло немало времени с нашей последней встречи, и я, кажется, наконец перестала бесконечно прокручивать этот момент в голове.

Я всё думала: что я могла тебе сказать? Как попытаться переубедить?

Я училась стойкости у тебя и потому приняла судьбу без истерик. Но с не меньшей твёрдостью, я вновь отпускаю тебя.

Я приняла эту реальность, какой бы извилистой ни была её ветка. И пусть сейчас я засыпаю под чужой крышей, наш Дом навсегда останется в моём

сердце.

Возможно, ты бы осудил мои поступки — в конце концов, я снова ослушалась твоих приказов. Но я этого уже не узнаю. Наверное, так даже лучше.

Здесь, вдали от Каладана, я встретила людей, которые приняли меня с опаской, но по-своему радушно. И знаешь, Пол…

Я встретила человека.

У меня получилось исполнить одно из напутствий Айдахо перед его смертью.

Если у тебя родился сын, ты наверняка назвал его в честь отца. А я… назову его в честь Дункана. Думаю, ты бы это одобрил.

С большой любовью, прощай.

 ⟡⌬⟡⟡⌬⟡⟡⌬⟡

Утро в Деревне победителей выдалось тихим и по-настоящему умиротворённым. Солнечные лучи мягко заливали просторную кухню, выхватывая из полумрака деревянные балки потолка и заваривающийся в глиняном чайнике чай. Нола стояла у плиты, наблюдая, как поднимается лёгкий парок. Мир вокруг больше не казался враждебным бункером или чужой тюрьмой. Здесь, среди привычной зелени и тишины, отголоски далёкого космоса и песчаных бурь представлялись миражом. В дверь даже не постучали — на пороге появилась Китнисс. Без устоявшегося армейского напряжения в плечах, в мягком домашнем свитере, она выглядела непривычно расслабленной. — Доброе утро, — с порога бросила Сойка-пересмешница, уверенно направляясь к столу. — Ты ещё не заварила чай? Прекрасно, я как раз вовремя. Нола обернулась, едва заметно улыбнувшись, и поставила вторую чашку. — Насколько я помню, у тебя сегодня плотный график, — произнесла она, садясь напротив. Китнисс сделала небольшой глоток, поморщилась от обжигающего напитка, но тут же кивнула: — Да уж. Надеюсь, после назначения нового президента, политика для меня закончится. — Пэйлор вроде неплохая, — Нола опустила взгляд на свой чай. — Только убедительная просьба: пусть в этот раз Хейтмич вернёт Пита домой не под утро. Он вчера заснул прямо в кресле, а тащить его на второй этаж — то ещё испытание. Китнисс рассмеялась. Они с Нолой обменялись взглядами, в которых теплилось молчаливое, без единого слова, понимание. Затем взгляд гостьи упал на живот каладанки — и по губам Эвердин скользнула усмешка: — Как там? Нола машинально накрыла живот ладонью, чувствуя привычное, успокаивающее тепло внутри: — Я уверена... что это будет мальчик. Крепкий. Настоящий упрямец. Не то чтобы Нола совсем не интересовалась политикой. Но судьба чужой планеты всё ещё не стояла у неё на первом месте. Впервые в жизни отчаянно захотелось просто положиться на судьбу — на доверие к ближнему человеку и тем, кто искренне жаждал вершить правосудие. О новом мире, приютившем её, девушка знала немного. Режим, рухнувший незадолго до появления сенситива, казался бесправным и жестоким, но собственная, глубокая скорбь по прошлому всё равно весила намного больше. Свидетель происходящего, не претендующий на то, чтобы на что-то влиять — именно так она определила свою роль. Снова тень, и, кажется, эта позиция подходила натуре лучше всего. В том, чтобы просто быть — без великого бремени служения и вечных приказов, — обнаружились свои неоспоримые плюсы. И каладанка училась радоваться этим простым вещам изо всех сил. А ещё… Пит. Они невероятно сблизились. Будучи единственным человеком, чьё присутствие не вызывало у него болезненных ментальных судорог и агрессии, Нола стала для него самым быстрым и мягким мостиком обратно в социум. Но очень скоро выяснилось, что никакой широкий социум ему больше не нужен. Ему нужна была только она. Атрейдис наконец перестала терзать себя бесконечными вопросами: насколько сильно резонанс перекроил его сознание и имели ли вспыхнувшие между ними чувства хоть какое-то отношение к искренности. В конце концов, больше не хотелось искать подвох там, где можно было просто обрести покой. — Ты задумалась? — спросила Китнисс. Нола прикрыла глаза, чтобы не упустить хрупкую нить мысли, и повернулась к лестнице, заслышав торопливый стук шагов. Пит на бегу пытался застегнуть пуговицы на рубашке. — Я проспал, проспал! Только не злись! — выпалил он, запыхавшись. — Да я и не злюсь, — сойка сделала неторопливый глоток чая и беспечно пожала плечами. — Ты просто неисправим, я уже привыкла. — Если даже и опоздаете, то только к речи Плутарха, — успокоила их Нола. — Пэйлор всё равно выступает почти в самом конце. — Самое вкусное всегда оставляют напоследок, — парень беззастенчиво отхлебнул чай прямо из чашки Китнисс и, проигнорировав упрекающий взгляд, быстро чмокнул Нолу в щеку. — Жаль только, нашу идею со Сноу так и не поддержали. — Какую ещё идею? — Нола машинально поправила ему сбившийся воротник рубахи. — Пит предлагал заставить Сноу выступить с поздравительной речью перед народом, — хмыкнула сойка. — Жестоко. — А Хеймитч, между прочим, поддержал, — упрямо заявил блондин, приобнимая Нолу за плечи и легко прижимая к себе. — Я бы всё отдал, чтобы взглянуть на его физиономию, когда власть окончательно ускользает из рук, а он вынужден кланяться толпе. — Разве сидя в темнице он до сих пор этого не понял? — скептически приподняла бровь каладанка. — О, мне кажется, он до последнего надеется на каких-нибудь тайных покровителей. — Альма тоже надеялась, но моя стрела оказалась куда надёжнее, — Китнисс холодно и коротко усмехнулась, поднимаясь из-за стола и направляясь к выходу. — Шевелись, Пит, мы и так опаздываем. Мелларк кивнул, на ходу бросив на прощание ещё один быстрый поцелуй — на этот раз в висок Нолы. — Береги себя и её. — Его, — поправила она. Пит лукаво пожал плечами. Деревянная дверь захлопнулась, отрезая шум голосов, и в доме воцарилась тишина. Нола глубоко выдохнула, прислушиваясь к мерному биению жизни под сердцем. Что такое судьба? И может ли она мирно, без бурь и разрушений, течь по тихим рекам жизни? Наверное, может. Если вовремя перестать бороться с течением и наконец позволить себе просто плыть. Мысль нарушил резкий, беспокойный гвалт. Первыми тревогу забили животные: козы испуганно заблеяли, сбиваясь в кучу, корова Хеймитча издала странный, утробный звук, похожий на вопль, а стая гусей с паническим гоготом бросилась врассыпную. Нола, только что вышедшая на крыльцо из прохлады дома, мгновенно подобралась. Оборонительным движением она окинула взглядом пустую улицу. Неужели нашелся ещё кто-то, кто, как и она, нашел вескую причину проигнорировать всеобщее ликование и обязательное шествие на площади? Жуткий токсикоз не оставлял шансов выстоять под палящим солнцем хотя бы полдня. И хотя местное светило не шло ни в какое сравнение с безжалостным жаром пустынь Арракиса, спасительная прохлада дома казалась единственным убежищем. Взгляд метнулся к дороге. Там, в слепящем мареве, за поворотом что-то чернело. Пятно. Силуэт. Приближалось беззвучно, как во сне, когда хочешь бежать, а ноги вязнут. Пальцы сами вцепились в штакетник. Деревяшка, грубая, в занозах. Она сжимала ее до белых костяшек, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Воздух стал колючим, высосал всю влагу — ни вздохнуть, ни сглотнуть. Запах пустыни перед большой бурей. Так пахнет беда. Что-то не так. Пэйлор остановилась всего в нескольких шагах от крыльца. На её лице застыла вежливая улыбка. Но где-то внутри, под ребрами, зазвенел сигнал тревоги — резонанс бился в истерике, кричал об обмане. Фальшивка. Пустота. Улыбка — отдельно, суть — отдельно. Ледяная, чужеродная струна, вкручивающаяся прямо в нутро. Ощущения совершенно чуждые. Этот страх — он чей? Ее собственный, из живота, из дрожащих коленей? Или он просачивается снаружи, заливает сознание, как грязная вода в трюм? Отпусти забор. Разожми пальцы. Не показывай. Оставалось лишь сдержать дрожь в коленях и молча, безучастно пропустить нового президента Панема в открытую дверь своего дома. — Вы не... не опоздаете на выступление? Пит вот уже... — попыталась возразить Нола, чувствуя, как внутри нарастает паническое предчувствие. — Присядь, — мягко оборвала вопрос Пэйлор. С первого раза призыв будто не дошёл до сознания. Президент тепло улыбнулась и сама грациозно опустилась на диван, устроившись так непринуждённо и по-хозяйски, будто это она, а не Нола, проживала в этом доме и знала здесь каждый уголок. Нола попятилась, опускаясь на самый краешек, подальше, еще дальше. Ошибки быть не могло. Это точно была Пэйлор. Они уже пересекались раньше — та самая решительная повстанка, чьё имя зазвучало повсюду после того, как пала система Альмы Койн, оказавшейся немногим лучше самого Сноу. Тогда резонанс Пэйлор звучал чётко, ярко и целеустремлённо: в нём бурлила такая несокрушимая воля, что Нола с первого же взгляда поняла, почему именно её выбрали вести Панем в будущее. Но сейчас… сейчас не было ничего. Абсолютная пустота там, где раньше бился живой, сильный пульс чужой души. — Я впервые такое вижу, — сорвалось с онемевших губ. — Я знаю. Голос, прозвучавший в гостиной, уже не принадлежал женщине. Он был глубоким, чуждым и неприятно спокойным. Маски сброшены. Чужак перестал притворяться: черты лица президента на мгновение заплыли, задрожали, меняя очертания, словно воск на жаре. Тело незнакомца стремительно переформировывалось, вытягиваясь и меняя пропорции, пока наконец не застыло в облике мужчины. Он небрежным движением поправил волосы и одарил её мягкой, но оттого не менее жуткой улыбкой. — Меня зовут Скитале. Рад встрече. «Я не должна бояться» В ушах стучал пульс. Громко, часто. Слышит ли он? Его улыбка стала шире. Слышит. Наслаждается. «Страх убивает разум». — Пэйлор... — язык еле ворочался. — Мертва? Кивок. «Страх — это малая смерть, влекущая за собой полное уничтожение». — А речь?..на площади... — Она в самом конце, — Скитале лениво закинул ногу на ногу и склонил голову, удобно уперевшись локтем в спинку дивана. «Я встречусь лицом к лицу со своим страхом». — Пит?.. — имя сорвалось с губ само, отчаянным вопросом. Острый укол боли прошил позвоночник от основания до затылка. То ли от ужаса перед тем, какой ответ она сейчас услышит, то ли от жгучего осознания того, как глупо и слабо она только что обнажила перед врагом свою уязвимую точку. Но в эту секунду, всё это уже не имело никакого значения. Ей бы закричать, а она только замолчала, сгорая от ужаса и стыда. Мужчина, не переставая улыбаться, неторопливо качнул головой: — Меня не интересуют остальные. Пока что. Вы убили двух моих людей, приставленных к власти… — Я не... — слова продирались через ком в горле. — Я никого... — Но вы теперь часть этой планеты. И вы, — он выделил это слово, — в самом центре протеста. Как прикажете строить новый мир, если бунт полыхает там, где нужно сеять порядок? Новым спазмом подкатила тошнота. Настоящая, желчная. Пришлось сжать челюсти и просто замолчать, чтобы не выплеснуть желудок прямо на пол. Он воспринял ее молчание по-своему — как согласие слушать. — Время перемен не ждет, но всё должно идти по строго задуманному плану. Смута сейчас мешает Империи. Нола судорожно сглотнула, тяжело опустив взгляд на собственные дрожащие пальцы, вцепившиеся в подол платья. Мужчина продолжал мерным, вкрадчивым тоном: — Каждая планета, каждый Великий Дом должны вложиться в общее благосостояние. Эта дыра еще при Сноу должна была выдать отряд бойцов. Очередной проект по созданию неубиваемых солдат. Эксперимент завалили, и уже плевать, кто начал саботаж. Он качнулся вперед и небрежным движением заправил за ухо выбившийся локон волос, упавший Ноле на глаза. Пальцы на мгновение скользнули по её щеке, словно обнажая всё испуганное, беззащитное нутро перед чужим разумом. — Главное это справедливость. Вот и всё. Империя знает. Знает о ней, о её происхождении, о способностях. Но как? — Альма. — будто прочитав мысли, ответил гость. В комнате отчётливо послышалось, как Нола глотнула ртом воздух. — Кто ещё? Он улыбался. Так и не убрал руку от бледного лица. — Есть и другие, но… — Скитале отрицательно качнул указательным пальцем, продолжая мягко улыбаться. — Предателя мы выдадим позже. Сейчас нам нужны бойцы. Каждый человек на вес специи. — Они не пойдут. — голос Нолы дрожал от бессильной злобы. — Эти люди только выползли из собственной бойни. У них нет причин воевать за Империю. Вообще никаких. Он молчал, не сводя с неё глаз и продолжая безмятежно улыбаться. Как достучаться до этого безумца? — Найди. Серо-зеленые глаза вскинулись на него. Из-под завесы ужаса на секунду проступило изумление. Ему нужна не просто пешка. Ему нужна именно она. — Я не… — Шадам намерен вернуть Аракис. Возможно, ты уже слышала про нового мессию, что так ловко прибирает к рукам власть на песке. На мгновение лицо Скитале потеряло игривое выражение, став опасным и жёстким. По спине Нолы пробежали крупные муражки. Воздух в комнате словно разом похолодел: — Что тебе известно о ядерном оружии, которое Лето спрятал на этой сухой, выжженной солнцем планете? — Ядерном... оружии? — растерянно повторила она. Он коротко, безвкусно хохотнул — Только не говори, что ничего. — Мне неиз… Сон — вот чем была ее жизнь. Сказка о новом начале, о людях, ставших семьей, о Пите... Все ложь. Все они — просто инструменты. А она — подосланная тварь, игрушка Империи. Всегда служанка. Не бывать этому. Никогда. — Ладно, — Скитале плавно поднялся с дивана, расправляя полы плаща. — Возможно, Герцог и не посвящал свою наложницу в военные планы. Но ты пока остаёшься единственной выжившей в здравом уме, кто напрямую связан с Домом Атрейдес. «Я встречусь лицом к лицу со своим страхом». — Мёртвой я буду полезнее Дому. — произнесла Нола. Лицедел даже не обернулся. Лишь покосился через плечо — тяжело, насмешливо. Потом медленно развернулся, глядя в окно, и бросил небрежно: — Ты беременна. Нола замерла, не смея вздохнуть. — Ты уверена, что это его ребёнок? Рука машинально, защитным жестом опустилась на живот. Отвечать было страшно. Перед глазами мгновенно вспыхнула та ночь. Ливень стеной обрушился на деревню, когда они с Питом едва успели добежать до порога. День рождения Хеймитча. Старый ментор обычно не устраивал праздников, но молодёжь решила иначе, устроив сюрприз. Нола тогда впервые попробовала крепкое местное пойло. Ей было легко. Смешно. До боли в животе, до слёз, которые текли по щекам просто оттого, как заразительно смеялся сам Пит. Как жадно и отчаянно они целовались прямо в прихожей, срывая с него мокрую рубашку. Как она была готова сжечь дотла всё своё прошлое, забыть, кто она есть, лишь бы не чувствовать во всём мире ничего, кроме тепла его рук и жара его кожи. Как она смотрела в его глаза, впуская в себя чужеземца, и не желала знать никого другого. В тот момент нужен был только Пит. Только он один. Был ли это он? Лицедел путает меня. Врет. — Я имею в виду... — Скитале обернулся, касаясь пальцами подбородка. Улыбка стала совсем гадкой. — Может, это был я? Может, в следующий раз это буду я? — я... — она осеклась. Бессмысленно. Он все просчитывал. Каждый порыв, каждое слово было для него прозрачным. После отвратительных, издевательских слов о Питe бороться словно расхотелось. Обжигающая слеза скатилась по щеке, оставляя за собой холодную дорожку. Раньше, в лучшие дни, прежняя Нола уже впилась бы зубами в глотку ублюдку, не раздумывая ни секунды. Но сейчас... сейчас внутри словно надломилось что-то важное. Она снова ощутила себя испуганной слугой, что забилась в угол спальни Айдахо, затаив дыхание и слушая глухие, страшные звуки боя, крики и возню за дверью, когда на Дом напали враги. Дрожащая, желавшая, чтоб всё закончилось быстро. Снова в ловушке. Снова безвыходный круг. — Ты можешь отказаться, — сказал Скитале почти ласково. — Тогда я просто займу твое место. Прежде чем он продолжил, знание всплыло изнутри — скрежущее, тошнотворное. Где-то под ложечкой, там, где живет предчувствие беды, которому не нужно слов. — И убью всех, — закончил мужчина, бросив напоследок ленивую, издевательскую ухмылку. Когда лицедел бесшумно покинул дом, растворившись в проёме входной двери, каладанка всё ещё сидела на диване. Неподвижная, окаменевшая. Правая рука так и покоилась на животе, а мокрая дорожка от слёз на щеке уже успела подсохнуть, стянув кожу. Взгляд ничего не выражал. Пусто. Они хотели втянуть Панем, только что обретший хрупкую свободу мир, в жестокую войну с новым мессией, решившим свергнуть самого Императора. И она знала — слишком хорошо знала, — кто именно скрывался за этим грозным титулом. Кто стоял за песчаными бурями и жаждой абсолютной власти. Зубы до крови прокусили нижнюю губу, но физическая боль ощущалась лишь далёким, бессмысленным фоном. Скрытый, подавленный резонанс вновь поднял голову, начиная свою тёмную, разрушительную работу. Волна ментальной силы плавно, беззвучно просочилась сквозь пространство, находя нужную цель — процесс создания новой жизни. Боль была лишь фоном. Но кроме этого давящего фона, в мире больше не осталось ничего. Резонанс схлопнулся внезапно, как лопнувший пузырь. Оцепенение спало. Руки снова забили мелкой, неукротимой дрожью. И только тогда — запоздало, надсадно — пришли слезы. Нола не помнила, как встала. Ноги сами нашли пол — чужие, непослушные. Лестница. Перила под ладонью. Она считала шаги машинально: раз, два, три... Лишь бы не думать. Лишь бы дойти. Вот спальня и Нола рухнула на кровать, укрыв себя покрывалом. Тело продавило матрас, ноги гудели, а перед глазами все еще стояло лицо — текучее, чужое, с этой мерзкой, всезнающей улыбкой. Голова повернулась к окну. Там, за стеклом, пели птицы. Какая-то мелкая пичуга заливалась на ветке старого вяза — самозабвенно, нагло, выводила трели, будто мир не рушился только что в соседней комнате. Солнце било прямо в лицо, не щадя, прожигая веки насквозь даже сквозь прищур. Яркое, желтое, насмешливое. Оно лезло в глаза, заставляя жмуриться, и в этой настырной слепящей ласке чудилось издевательство: «Ну же, посмотри. День-то какой хороший». Хороший день. Она лежала и слушала птиц. Пальцы все еще подрагивали, но уже слабее, будто сил на дрожь не осталось. Солнечные зайчики плясали по потолку. Птица не умолкала. Нола закрыла глаза — и увидела пустыню. Арракис. Глаза Пола, синие-на-синие, как индиго, вываренное в пряности. «Мессия», — прошептала она одними губами, даже не услышав собственного голоса за птичьей трелью. Вечер наступит еще не скоро. А пока солнце продолжало светить ей прямо в лицо, и она не отворачивалась. Пусть. Пусть жжет. Простынь окрасилась в красный.