Глава 1. - Blind Zone

Холодный осенний дождь барабанил по асфальту, превращаясь в сплошную, зыбкую стену из мельчайших, секущих лицо капель. Солнце, казалось, умерло или просто забыло путь сквозь эту тяжелую, свинцовую вату туч, наглухо запечатавшую небо. Дневной свет лился будто сразу ото всюду, размытый, бестелесный, словно весь мир неожиданно пропустили через черно-белый фильтр, безжалостно вырезав из палитры все краски, кроме серой. Серым сегодня было всё: небо, стены домов с их мокрыми, оплывшими фасадами, лица спешащих мимо прохожих, даже сам воздух — плотный, влажный, тяжелый, как мокрая ткань. День определенно выдался из тех, что хочется вычеркнуть из жизни. Запах озона, въедливый, химически-свежий, давно пропитал всё вокруг, поселился где-то в носу и теперь методично долбил в висок, обещая скорую, нудную мигрень. Раздражение, копившееся с самого утра, уже не помещалось внутри, перерастая в глухую, кипящую ярость. Сначала эти дурацкие порванные колготки, потом ледяная вода, хлюпающая в туфлях при каждом шаге, потом осознание собственной глупости: она же знала, знала, что синоптикам нельзя верить, но всё равно вышла без зонта, поленилась закинуть в сумку. Холод, пробирающийся под тонкое пальто. А теперь еще и голова: тяжелая, ватная, готовая расколоться на части. Чарли иногда искренне ненавидела свою эмоциональность. Эту вечную экспрессивность, эту кипучую, неконтролируемую энергию, которая выплескивалась наружу в самые неподходящие моменты. Иногда ей казалось, что мир создан для роботов: для людей с каменными лицами и ровным пульсом, которые умеют держать всё в себе. А она в этом мире — бракованная деталь, лишняя, шумная, не подходящая под стандарт. И от этого осознания злость становилась только сильнее, замыкая порочный круг. Туфли промокли насквозь окончательно и бесповоротно. При каждом шаге она слышала это мерзкое, влажное хлюпанье — звук, от которого сводило скулы. Мысль о доме стала навязчивой, единственной точкой опоры: она представила, как скинет с себя эту мокрую, липнущую к телу одежду, как со всеми возможными проклятиями рухнет лицом в подушку, чтобы завтра утром снова собирать себя по кусочкам, как разбитую чашку, как пазл, у которого вечно теряются детали. Еще одно собеседование. Еще одно «мы вам перезвоним» с этой слащавой, дежурной улыбкой, которая не обманула бы и ребенка. Сколько их еще будет? Сколько раз она будет входить в чистые, стерильные офисы, садиться на край стула, старательно прятать мокрые туфли под стул и вежливо улыбаться в ответ на вопросы, исход которых она знала заранее? Разумеется, ни один уважающий себя работодатель не возьмет на работу самоучку. Это непрофессионально. Это опасно. Это не по правилам. Но разве так сложно дать ей тестовое задание? Посадить за компьютер, показать пару строк кода, проверить, сможет ли она взломать простенькую защиту? Чарли была уверена: она справилась бы. Она знала, что справилась бы. Но стоило эйчару услышать «нет опыта» и «нет профильного образования», как лицо собеседника каменело, улыбка становилась резиновой, а разговор сворачивался, не успев начаться. Ей даже не давали шанса открыть рот, не давали доказать, что с техникой она не просто на «ты» — они с ней на короткой ноге, почти родственники. Она так ушла в свои мысли, что перестала смотреть под ноги. Нога встала на асфальт как-то не так — край ступни подвернулся, лодыжку пронзила острая, режущая боль. Чарли вскрикнула, но звук утонул в шуме дождя. Секунда боли, и она уже летела лицом вниз, навстречу мокрому, грязному асфальту. Времени сгруппироваться не было. Удар пришелся на колени и ладони: глухой, тяжелый, выбивающий воздух из легких. Холодно. Больно. Обидно до жути, до слез, до этого мерзкого, унизительного кома в горле. Голова, казалось, раскалилась добела, грозя закипеть, как чайник, — даже ледяные капли, затекающие теперь за шиворот легкого пальто, не могли ее остудить. Люди проходили мимо, даже не взглянув в ее сторону. Серая масса, серая равнодушная масса, скользящая мимо, мимо, мимо. Как будто ее здесь нет. Как будто она пустое место. Как же это унизительно. Как же это бесит. И вот эта проклятая, неконтролируемая эмоциональность. Слезы подкатили к горлу, обжигающие, соленые, смешанные с гневом и обидой на весь белый свет: на себя, на погоду, на идиотов-эйчаров, на этот серый, безжалостный город. Чарли стиснула зубы, с силой подавила первый позыв разреветься прямо здесь, на грязном тротуаре, под ногами у прохожих. С шипением, похожим на змеиное, она поднялась, опираясь на ушибленные ладони. Коленям теперь было тепло, даже горячо. Она содрала их: точно содрала, потому что ноги жгло так, будто их терли наждачной бумагой. Ладони, хоть и уцелели, теперь были мокрыми и в липкой уличной грязи — даже лицо не вытереть ни от дождевой воды, ни от этих дурацких, предательских слез, которые все-таки прорывались наружу, смешиваясь с каплями дождя. Замечательно. Просто, блять, замечательно. До остановки она дошла медленнее: каждый шаг отдавался болью в коленях. В голове шла бесконечная, изматывающая война: Не реви. Даже не смей реветь. Только истерики тут не хватало. Она рухнула на пустую мокрую скамейку, сжала челюсти так, что скулы заныли, и съежилась. Боже, ну почему всё дерьмо мира решило посыпаться на нее именно сегодня? Именно сейчас? Сразу всё, одной порцией, без перерыва на обед. Это не могло быть простой случайностью — не может же быть так, что сразу все негативные вероятности схлопнулись в одной точке пространства-времени и этой точкой оказалась она? Это просто смешно. Это абсурд. Это… Еще пара глубоких, рваных вдохов, и горячая, обжигающая ярость схлынула, оставив после себя только вымороженную пустошь. На месте гнева теперь поселились раздражение, тупая, нарастающая головная боль и этот проклятый, пронизывающий до костей холод. Тело била мелкая дрожь, которую невозможно было унять. Ничего, осталось совсем чуть-чуть: сесть в автобус, доехать до дома, закрыть дверь, и там уже можно захлебываться жалостью к себе сколько душе угодно. Там, в тепле и сухости, можно позволить себе развалиться на части… Чарли сунула руку в карман пальто, нащупала холодный металлический корпус телефона, нажала на кнопку блокировки и экран вспыхнул, резанув по глазам белым светом. Она взглянула на время. И волна раздражения накрыла с головой, вышибая остатки самообладания. …или можно всё же начать самобичевание прямо здесь. Не откладывая в долгий ящик. Её автобус уехал десять минут назад. Если верить расписанию – этому издевательскому, лживому расписанию, — следующий приедет только через пятнадцать минут, а то и позже: ливень явно не способствовал пунктуальности общественного транспорта. Как же она ненавидела этот город. Каждую его мокрую, серую, промозглую улицу. Каждую лужу. Тело пробила новая судорога — озноб стал сильнее, зубы противно застучали. Чарли отодвинула сумку в сторону, обхватила себя руками, пытаясь удержать остатки тепла, сжаться в комок, стать маленькой и незаметной для этого ветра, для этого дождя, для этого холода. Если бы она знала имя человека, который пишет прогноз погоды, она бы с удовольствием пробила его по базам, нашла бы все его пароли, взломала бы все его соцсети и сделала бы для него персональный сайт с оскорблениями. Красивый, с анимацией, с фотографией этого метеорологического идиота крупным планом и бегущей строкой: «Ты обещал солнце, мудак». Черт. Как же дьявольски, нечеловечески холодно. Она сфокусировала взгляд на луже, что образовалась совсем рядом — там, где заканчивался козырек остановки. На водной глади расходились мелкие круги от каждого нового удара капель, сталкивались, дробились, исчезали. Можно было сойти с ума, наблюдая за этим бесконечным, монотонным танцем. — Прошу прощения. Чей-то голос выдернул её из попытки помедитировать, не впадая в очередную истерику. Чарли дернулась, подняла голову. — Не возражаете, если я закурю? Рядом с остановкой, буквально в метре от неё, стоял высокий мужчина — сухой, несмотря на отвратительную погоду. В руке он держал широкий черный зонт, с которого на асфальт стекали ровные, аккуратные ручейки. В отличие от Чарли, он был одет по погоде: длинное пальто из плотной, дорогой ткани, явно не пропускающей влагу; перчатки, облегающие пальцы, шарф, небрежно, но элегантно обернутый вокруг шеи. Он явно разбирался не только в эстетике, но и в тепле. Зависть легким, жалким уколом задела грудь. Он выглядел теплым — буквально излучал тепло всем своим видом, отчего Чарли чувствовала себя на его фоне мокрой, дрожащей, несчастной кошкой, которую только что вытащили из лужи. Что-то в её выражении лица, видимо, выдало её состояние, потому что мужчина, истолковав это на свой счет, виновато улыбнулся. — Извините, я воздержусь. Только сейчас Чарли заметила пачку сигарет в его руке. До неё дошло, о чем её спрашивали: мозг с трудом обрабатывал информацию, работал на минимуме, экономя энергию. — Нет-нет, нет проблем, — она мотнула головой, стараясь придать лицу более дружелюбное выражение и задвинуть то, что её друг Блитц часто называл «сучьим лицом», куда-нибудь подальше. — Извините, я… — она тяжело вздохнула, выдохнув облачко пара. — Просто пропустила автобус. А учитывая погоду и расписание, следующий будет еще не скоро. Прорабатываю принятие, если так можно выразиться. Улыбка вышла кривой — скорее гримасой, чем улыбкой. Голова гудела, раздражение все еще копилось где-то под ребрами, готовое выплеснуться в любой момент, но срываться на незнакомце было выше её сил. Последнее, чего хотелось — быть грубиянкой. Впрочем, и вежливость выдавливать из себя тоже сил не осталось. Мужчина слушал её спокойно. Кажется, его не сильно обеспокоил её изначальный взгляд, способный, наверное, заморозить воду. Но при упоминании об упущенном автобусе его глаза чуть заметно сузились. — Оу. — Осознание, видимо, достигло и его, потому что послышалось легкое цоканье языком. — Прелесть. — Именно. — Чарли выдохнула, чуть откинувшись на спинку скамейки, все еще ежась и пытаясь унять дрожь. — Так что, судя по всему, мы застряли здесь надолго. — Она криво усмехнулась. — Если, конечно, у вас нет поблизости телепорта. Честно говоря, она была не очень рада тому, что оказалась не одна. Сейчас было бы славно побыть в тишине, успокоить нервы, хоть немного прийти в себя. Но мысль о том, чтобы вновь остаться одной, тоже вызывала не такие уж приятные ощущения. Компания всё-таки неплохой способ отвлечься если не от холода и головной боли, то хотя бы от бесконечного внутреннего монолога, который грозил загнать её в депрессию. Мужчина достал сигарету из пачки, зажал ее между зубов и, выдержав паузу, протянул пачку ей — жест, одновременно вежливый и вопросительный. Пальцы Чарли почти дернулись в сторону предложения, но она себя остановила. Дома её, вероятнее всего, ждал Блитц, и если наставник унюхает табак, он снова начнет читать нотации о том, что надо «бросать баловаться этой хуйнёй!». Придется потерпеть, прежде чем она сможет наконец добраться до никотина. День сегодня был дерьмовым, так что, как только с делами будет покончено, она рванет к зажигалке. Чарли покачала головой, отказываясь. Мужчина кивнул, убрал пачку обратно в карман пальто. В его руке мелькнула зажигалка — короткий, сухой щелчок, огонек, и сигарета зажглась. Поняв, что засмотрелась, Чарли отвернулась и почти с наслаждением спустя пару секунд втянула носом табачный дым, потянувшийся в ее сторону. Дьявол. Она должна дотерпеть до вечера — осталась же у неё где-то сила воли? Они молчали несколько долгих минут. Чарли уже успела вновь провалиться в свои мысли, когда голос незнакомца выдернул её из пучин раздумий. — Боже, бедняжка, да вы ведь промокли до нитки. В его голосе не было насмешки — скорее констатация факта, смешанная с легким удивлением. Чарли постаралась вновь натянуть на лицо подобие улыбки. Жалость в свою сторону слышать не хотелось — она действовала на нервы почище головной боли. — Я в полном порядке, — отрезала она чуть резче, чем следовало. — От дождя, кажется, еще никто не умирал. Считайте, что я закаляюсь! Незнакомец на подобное заявление поднял бровь: медленно, выразительно, заставляя её почувствовать себя еще более унизительно и глупо. Ох, черт. Пора бы уже научиться говорить с людьми с нормальным выражением лица. Почему ей так тяжело дается дружелюбный вид? С другой стороны, неожиданно горячий стыд за свою отсутствующую социализацию, ударивший в щеки, дал хоть какое-то тепло. Ну хоть какие-то плюсы от её идиотизма. Что-то мягко окутало её шею, и нос уловил запах чистого хлопка, мужского одеколона и тепла — того особенного тепла, что исходит от тела другого человека. Чарли в очередной раз резко дернула плечом от неожиданности. Пора завязывать с этими дурацкими реакциями — со стороны это наверняка выглядит так, будто у неё нервный тик. — Прошу простить. — Мужчина убрал руку, но не отстранился. Его зонт по-прежнему нависал над ней, создавая сухой, безопасный купол. — Ты выглядела так, будто сейчас умрёшь прямо здесь, дорогая. — Он пожал плечами: жест одновременно извиняющийся и философский. — Было бы некрасиво оставлять тебя в таком состоянии. — А, — выдохнула Чарли ошарашенно. Он стоял достаточно близко, чтобы его зонт защищал её от дождя, когда ветер менял направление. Она чувствовала его присутствие — тёплое, устойчивое, почти осязаемое. Это было очень мило. Слишком мило. В голове эхом зазвучал голос наставника, подозрительный, въедливый, как всегда правый: Ткань наверняка чем-то пропитана. Так тебя и убьют. Нельзя просто так принимать одежду от мужиков на автобусной остановке, Чарли, ты вообще соображаешь? Но шарф был таким тёплым. И приятно пах. Чарли не смогла заставить себя вяло отказаться или хотя бы попытаться возразить. Он был приятным на ощупь — мягкий кашемир, плотный, дорогой, — и если бы она его развернула, то наверняка смогла бы завернуться в него целиком, как в кокон. Голос Блитца зазвучал с новой силой: Не нюхай это! Он пропитан хлороформом. Ты вырубишься в два счета. — Хлороформ так не работает, — пробормотала она. — Действует десять минут, оставляет ожоги. — Извини? Супер. Теперь она ещё и выглядела как безумная. — Я это вслух сказала, да? — Чарли закрыла глаза на секунду, мысленно пересчитывая до десяти. — Хах. Класс. Извини, я просто… несу чушь. — Она тяжело вздохнула, чувствуя, как горячая волна стыда снова ударяет в лицо. Хуже уже быть не может. — А, эм… спасибо за шарф. Ты не должен был. Незнакомец ответил не сразу. Чарли представила, как он оценивает её, взвешивает, возможно, уже жалея, что вообще с ней заговорил. Она бы на его месте пожалела. — Хм. — Он затянулся, выпустил дым в сторону от неё. — Ко мне будет много вопросов, если ты замерзнешь насмерть в ожидании автобуса. А поскольку завтра у меня немного другие планы, я бы не хотел проводить вечер, давая показания полиции. Чарли с облегчением выдохнула. Он не насмехался над ней — в его голосе звучала сухая, спокойная ирония, обращенная скорее на себя, чем на неё. Напряжение в плечах чуть спало. — Уверена, с тобой всё будет в порядке, — беззаботно сказала она, пытаясь подражать его тону. — Ни свидетелей, ни улик — никто никогда не узнает! «Смерть из-за неправильного выбора одежды». Идеальное преступление. Она одарила его заговорщической улыбкой, и внезапный клуб дыма, за которым последовал сдержанный кашель в кулак, дал ей понять: она рассмешила его. — Действительно. — Он повернулся к улице, но краем глаза Чарли видела, как дрогнули его губы. — Даже бездействие не привяжешь. Он снова выдохнул дым — в сторону, чтобы её не задевало. Странный ответ. На него сложно было опереться, слишком скользкий, слишком многослойный, но Чарли не хотела, чтобы разговор заканчивался. Она ухватилась за его предыдущую фразу, как за спасательный круг, что, учитывая ливень, бушевавший на дороге, было не так уж далеко от истины. — Да у нас здесь профессионал, кажется? — Если диплом юриста без лицензии можно считать за профессионализм. — Ого. — Чарли чуть повернула голову, рассматривая его профиль. — Это… думаю, это можно считать за профессионализм, всё же. Всё-таки с таким образованием информации много должно быть. — Довольно много. — Незнакомец кивнул, соглашаясь. — Отвратительно огромное количество чтива и, что мало приятно, не всё полезное. — Ты еще учишься? — Чарли зябко повела плечами, кутаясь в шарф. — Если лицензии нет, но диплом уже… для практики же требуется еще пройти специальное обучение, если я правильно помню? Возможно, она испытывала судьбу, задавая эти настойчивые вопросы, но разговор помогал отвлечься от холода, от надвигающейся опасности переохлаждения, от противной дрожи, которая никак не хотела униматься. Если он отвечал, значит, его это не слишком беспокоило, верно? Может быть, она его развлекала. Или хотя бы не раздражала настолько, чтобы он отошел подальше. Мимо проехала машина, притормозив, чтобы не забрызгать их грязью из лужи, и на мгновение свет фар выхватил лицо незнакомца из серой пелены дождя. И да, он улыбался. Полуулыбался — чуть заметно, одними уголками губ, — но всё же улыбался. Это была приятная улыбка. Она осветила его глаза, которые оказались красивого карего оттенка — теплого, почти золотистого даже в этом тусклом свете. У них была красивая форма, с маленькой морщинкой у внешнего края, которая обозначилась, когда улыбка стала шире. Собственная улыбка Чарли померкла, когда до неё дошло. Он был привлекателен. А она вела себя как идиотка. Она всегда так делала: увлекалась, слишком быстро говорила, слишком много спрашивала, слишком остро реагировала. Благо сейчас хотя бы не огрызалась, что случалось чаще всего. Он наверняка считает её странной. Почему ей вообще есть дело, что о ней подумает какой-то незнакомец на автобусной остановке? Когда дорога снова опустела и единственным звуком вокруг остался шелест дождя по асфальту и зонту, он ответил, прервав её размышления. — Полагаю, что у меня пока нет желания продолжать обучение в этой сфере, — сказал он. В его голосе послышались дразнящие нотки. — Хотел проверить на прочность нашу прославленную судебную систему. Посмотреть, какие преступления мне сойдут с рук. О, парень умеет шутить. Чарли фыркнула, не сдерживаясь. — Интересный подход. Как у Декстера. Он усмехнулся — коротко, но искренне. Чарли подавила ответный смешок, но уголки губ предательски дрогнули. — Серьезно? — переспросила она, чуть склонив голову. — Бросил учебу, значит. — Вполне, — просто сказал он без тени сожаления или ложной скромности. — Ну, — Чарли пожала плечами, насколько позволял замотанный вокруг шеи шарф, — с таким бэкграундом вполне можно найти место и в другой сфере. Юристы везде нужны. Даже без лицензии. Мужчина в ответ лишь кивнул. Диалог неожиданно зашел в тупик. Чарли с трудом находила хоть какие-то идеи для продолжения — незнакомец отвечал не то чтобы слишком развернуто, так что девушка предположила, что она всё же его утомила. Не желая становиться навязчивой, она вновь отвернулась к дороге, наблюдая, как неутихающая стена дождя превращает пейзаж в размытое серое пятно. Где-то там, за этой пеленой, должен был показаться автобус. Должен был, но не спешил. — А ты? Чарли обернулась на стихшего какое-то время назад незнакомца и выгнула бровь, пытаясь понять, о чем он спрашивает. — Полагаю, у нас не сильно большая разница в возрасте. — Мужчина улыбнулся чуть шире, его глаза изучающе прошлись по её лицу — спокойно, без давления, просто фиксируя детали. — Вероятно, ты где-то учишься? Тема образования была для неё не самой приятной. Трудно признавать, что после школы она так и не пошла учиться дальше, особенно когда все вокруг твердят о своих проблемах в колледже и планируют будущее с большим энтузиазмом, чем она сама. Однако говорить о своей ситуации ему — человеку, который сам бросил учебу, — было не так трудно. В конце концов, здесь они были похожи. — Я так и не пошла в колледж после школы. — Чарли чуть скривилась от собственной честности, но слово уже вылетело. — Думала сначала, что возьму перерыв в год, приведу дела в порядок, но… не сложилось. — Она пожала плечами и вздохнула, пар выдоха тут же растворился в холодном воздухе. — Так что пока я занимаюсь чем-то вроде фриланса в перерывах между бесполезными собеседованиями. Взламываю простенькие коды — ничего особенного. Ничего особенного. Как же. Не будь этот парень юристом — она бы, может, еще подумала, но с этим знанием о его образовании даже мысли о том, чтобы сказать хоть немного больше о своей настоящей работе, не промелькнуло. Скрывать было что: пробивы по базам данных, нелегальные взломы систем видеонаблюдения, доксинг и похищение баз. Ладно, возможно, Блитц был прав, когда сравнивал её с Нео из «Матрицы», но сама Чарли предпочла бы быть Морфеусом — главный герой ей всегда казался скучным. Бровь незнакомца взметнулась вверх при упоминании её специальности. — Думаю, это мне стоит удивляться твоим знаниям. — В его голосе послышался легкий, безобидный смешок. — Ты программист? — Скорее специалист по безопасности. — Чарли кивнула, наблюдая за его реакцией. — Хотя, согласна, странное название для того, кто обычно ломает системы. — Она усмехнулась, встречаясь с ним взглядом. — Ты так удивлен, будто это что-то невозможное. Думал, что блондинки обычно идут на лингвистику или архитектуру? — О, нет. — Мужчина откашлялся, стараясь подавить смешок. — Нет-нет. Я предпочитаю не судить людей по волосам. Это чересчур устаревший стереотип. Просто… последнее, что я ожидал услышать это программист. Чарли улыбнулась. В целом, его можно понять: ничто в её внешности не говорило о наличии хоть каких-то умений в этой сфере. Блитц и Энджел часто сравнивали её с певицами или, на крайний случай, актрисами. Вероятно, слишком приторная внешность создавала впечатление очередной наивной девчушки, а не хакера. — Ты сказала "бесполезные собеседования"? — вернулся он к предыдущей теме. — Никто не берет на работу самоучек. — Чарли закатила глаза, чувствуя, как внутри снова закипает привычное раздражение. — Как только выясняется, что у меня нет диплома, мне вежливо машут ручкой. Наверное, логично, но эти идиоты могли хотя бы дать мне тестовое задание. Но нет. Картонка с росписью важнее знаний, как оказалось. А я-то думала, что она может пригодиться только если рядом не окажется подставки под кружку. — Весьма циничный подход к сертификату о высшем образовании, мисс… — О, Чарли. Просто Чарли. — Она протянула руку и снова улыбнулась — уже теплее, без прежней настороженности. — Разве это цинизм? Так ведь оно и есть: хочешь попасть на хорошее место — нужен диплом и опыт работы в несколько столетий. А уж что в дипломе написано или каким способом ты его получил — роли не играет. Работодателям плевать на твои знания, как на человека. Мы лишь статистика и красивая фраза о «профессионализме компании». — Аластор. — Он пожал её руку, и Чарли почувствовала, как тепло его ладони передается ей: после времени, проведенного на холоде, этот контакт ощущался почти болезненно, пробивая мелкую, незаметную дрожь где-то под кожей. — Что ж, трудно не согласиться с тем, что нынешняя система далека от идеала, но всё же в этом есть смысл. — Если можно считать смыслом потерю стоящих специалистов — разумеется. — Чарли высвободила руку, но не отстранилась. — Насколько мне известно, обучение в колледже сейчас трудно назвать полезным. По крайней мере не во всех сферах. Да, самоучки-доктора — не надежный вариант, но, черт, когда дело касается специальностей, от которых не зависит чья-то жизнь или, как в твоем случае, свобода и права людей — это просто цирк! Людей нужно уметь проверять на способность и знания по факту, а не по наличию у них бумажки. Просто цирк и куча клоунов… Её тирада повисла в воздухе между ними, и с каждой секундой, прошедшей в молчании, Чарли всё глубже погружалась в самодельный чан неловкости. Когда она успела встать со скамейки? Почему она стоит так близко к этому человеку, размахивая руками, как проповедник на площади? Отлично. Она тут читает нотации почти-юристу о том, что он, скорее всего, и так знал, и делает это дольше, чем училась в старшей школе. Превосходно. Если бы он убил её и выбросил тело в канализацию за то, что она такая всезнайка, она бы его не винила. Аластор не отодвинулся, чтобы освободить место. Вместо этого он чуть повернул зонт, нависающий над ними обоими, устремив взгляд куда-то за её плечо, и снова растянул губы в этой странной полуулыбке. Чарли раздражали эти задумчивые паузы. И она ненавидела себя за то, что его поведение — такое тягучее, спокойное, почти медитативное — так контрастировало с её пылким негодованием. Это было… отталкивающе. Она чувствовала себя нашкодившим щенком перед спокойным, сытым котом. Когда он заговорил, это еще больше выбило её из колеи. — Да. Ты права. Это цирк. — Он отвел взгляд в сторону, погрузившись в воспоминания. — Но ты должна признать, что в этом есть и кое-что забавное. Представь себе какую-нибудь несчастную душу, которая пытается выбраться из крайней нищеты с помощью тех же эйчаров. Чарли нахмурилась, не понимая, к чему он клонит. — Только для того, чтобы, ха, — он коротко хохотнул, — только для того, чтобы снова оказаться в грязи. Можешь себе представить выражение их лиц? А потом, как правило, они начинают преступную жизнь. Слабые люди. И такие, как я, сажают их в тюрьму. Остальное уже история. — Что за чушь, — пробормотала она, чувствуя, как внутри закипает новое раздражение. — Что в этом смешного? И разве это слабость — быть раздавленным системой, которая с самого рождения настроена против тебя? Он потянулся к лицу и провел пальцем под глазом, смахивая выступившую от смеха слезу. — Это уморительно. — Его охристые глаза уставились на неё, зрачки чуть расширились, изучая. — И они действительно слабые. Либо потому, что не могут добиться большего, либо потому, что так плохо совершают преступления, что их ловят. В любом случае, большинство из них просто гнилые внутри. Из-за среды, в которой выросли, из-за генов, из-за стечения обстоятельств — неважно. Проще говоря, они злые. Мерзкие. Они наслаждаются своими поступками или, по крайней мере, не жалеют о них. И когда ты не можешь проявить сострадание, ты должен нанести удар первым. — Узкое мышление, — бросила Чарли, не обращая внимания на удивленно приподнятую бровь. — Никто не совершенен. И мне нравится верить, что каждого можно исправить. — Каждого? — Его тон стал мягче, почти снисходительным, и это бесило сильнее, чем если бы он спорил. — Даже тех, кто жалеет только о том, что их поймали? Тех, кто причиняет боль другим ради удовольствия? Может, нам отправить их всех на терапию в надежде откопать эту погребенную «добрую душу»? — Эм, да? — Чарли вздернула подбородок. — Стоит попробовать по крайней мере. Если у нас есть средства, чтобы приютить их, накормить и одеть, у нас должны быть средства и на их реабилитацию. — Мило, — сухо сказал он. — Думаешь, власть имущие выделят средства на реабилитацию убийц и насильников, когда гораздо проще списать всё на случайность и похоронить эту шушеру подальше от глаз? Чарли открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли где-то в горле. Она не разбиралась в политике. Не разбиралась в системных изменениях, в бюджетах, в тюремных реформах. Именно поэтому она занималась кодами — там всё было просто: или ноль, или единица, или код работает, или нет. Люди были сложнее. И всё же её задели его слова. Задело это спокойное, почти ласковое презрение к тем, кого она хотела считать просто сломленными обстоятельствами. Задело предвкушающее, самодовольное выражение на его лице — он словно знал, что она не сможет ответить, и ждал этого момента. — Ладно, — Чарли фыркнула и резко отвернулась к дороге, пряча лицо от его изучающего взгляда. — Я устала. Неважно. Это ни к чему не приведет. Он схватил её за плечо прежде, чем она успела сделать шаг с тротуара, и рывком оттащил назад — как раз в тот момент, когда мимо с ревом пронеслась машина, обдав водой то самое место, куда Чарли собиралась ступить. Это было бы… неловко. Мягко говоря. Она не поблагодарила его. Отказалась даже поднять глаза. Вместо этого Чарли скрестила руки на груди, стараясь не обращать внимания на его ладонь, всё еще сжимающую её плечо. Аластор ничего не сказал. Она застыла в его хватке, уставившись в лужу. — Ты умеешь отстаивать свою точку зрения, — проворчала она наконец, не оборачиваясь. — Похоже, суд — идеальная площадка для тебя. — О, не бросай меня сейчас, Чарли. — Его голос вдруг стал мягче, и в нём послышались почти мальчишеские нотки. — Мне так редко удается найти кого-то, кто готов спорить со мной о достоинствах и недостатках системы в целом и морали в частности. Боюсь, мои знакомые научились этого избегать. Какой же он странный. Сама того не желая, Чарли встрепенулась и повернулась к нему. Улыбка Аластора была… заразительной. Кривоватой, чуть смущенной, но искренней — настолько, насколько вообще может быть искренним человек, который только что рассуждал о гнилых преступниках с таким смакованием. Она и сама не заметила, как неуверенно улыбнулась в ответ. — Ну, может, это потому, что ты смешно говоришь, — невозмутимо сказала она. Его глаза округлились. Челюсть чуть заметно отвисла: идеальная, театральная маска оскорбленной невинности. Из груди Чарли вырвался смех — короткий, хриплый, совершенно неконтролируемый. Она резко отвернулась, пряча лицо, но плечи уже тряслись, и скрыть это было невозможно. Чарли стало немного неловко за то, что она насмехалась над ним, но он сам начал. А после этого ужасного дня смех был… приятным. Редким, как солнце в этом промозглом городе. Когда хихиканье наконец утихло, она повернулась к нему с полуформулированным извинением, но оно так и замерло у неё на языке. Потому что он наблюдал за ней. Просто смотрел сверху вниз. Спокойно, пристально. Так, что между ними внезапно сгустился воздух. Странный интенсивный взгляд, который невозможно было прочитать. — …Я пошутила? — неуверенно предложила она. Взгляд не отрывался. Даже не дрогнул. У Чарли пересохло в горле. Она отвела глаза первой. Странный. Очень странный. Повисла пауза — тягучая, неловкая, заполненная только шелестом дождя. Чарли уже открыла рот, чтобы сказать что-то: всё что угодно, лишь бы разорвать это молчание, но он опередил её. — Наш экипаж прибыл. Автобус, вынырнувший из серой пелены и подъезжающий к их остановке, застал её врасплох. Она думала, что ждать еще минимум пятнадцать минут. — И еще, — выпалила Чарли, когда двери с шипением распахнулись, выпуская наружу облако теплого, спертого воздуха, — когда ты сказал «последнее, что я ожидал услышать — программист». Что это вообще значит? Аластор чуть склонил голову, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Давай продолжим нашу увлекательную беседу где-нибудь в более уютном и сухом месте. Он жестом пропустил её вперед вежливым, чуть старомодным движением, задержался на мгновение, чтобы встряхнуть зонт, и шагнул следом. Они заняли свободное место у окна. Чарли плюхнулась на сиденье, Аластор опустился рядом — достаточно близко, чтобы она чувствовала исходящее от него тепло, но не настолько, чтобы это казалось навязчивым. Автобус качнулся, тронулся, и они продолжили разговор с того места, на котором остановились.

***

К тому времени, как динамик объявил её остановку, Чарли уже забыла о мокрых носках. Забыла о холоде, о головной боли, о проваленном собеседовании. Она была увлечена их легкой перепалкой, непринужденной болтовней, этими странными, иногда пугающими паузами, когда Аластор замолкал и просто смотрел на неё своими янтарными глазами. Он был… странным. Определенно странным, но в то же время интересным. Не как экспонат в музее, а как книга на незнакомом языке: хотелось разобраться, что там написано. Аластор поднялся, пропуская её к выходу. Чарли остановилась в дверях, повернулась к нему. — Спасибо. Это было… — Она запнулась, подбирая слово. — Весело. Правда. И я ценю, что ты позволил мне взять это. Она потянулась к шарфу, уже скучая по его теплу, но Аластор мягко остановил её жестом. — Оставь. — Он чуть наклонил голову. — Я не знаю, как долго тебе идти, а ты всё еще мокрая. По крайней мере одна часть твоего тела должна быть теплой. — Но это твое, я не хочу… — Вернешь, когда мы встретимся в следующий раз, — перебил он с улыбкой. — У меня есть подозрения, что мы еще пересечемся. Чарли моргнула, пытаясь понять шутка это или обещание. Двери автобуса с шипением открылись, впуская внутрь холодный воздух и запах мокрого асфальта. Она вышла под дождь, и шарф так и остался на ней. Тёплый, мягкий, пахнущий чужим одеколоном и чистым хлопком. Она не обернулась, но спиной чувствовала взгляд: тот самый, странный, интенсивный, пока автобус не скрылся за пеленой дождя.