Глава 2. - The recruit

К концу дня, словно издеваясь над городом, который отчаянно ждал приближения теплых дней, но сталкивался лишь с серыми тучами, солнце всё же выглянуло из-за облаков на короткое мгновение: лишь чтобы напомнить о своем существовании, подразнить — и тут же кануть в вечерних сумерках и очередном дожде. Весна обещала скорое появление только в календаре, в то время как температура упорно делала вид, что о смене сезона ничего не слышала и тепла в ближайшие несколько месяцев ждать точно не стоит. Уличные фонари, включившиеся с уходом солнца, едва ли справлялись с наползающим мраком, однако автомобильные фары неплохо компенсировали их бесполезность. Свет выхватывал в сумерках мелкие капли моросящего дождя — каждая на долю секунды вспыхивала ледяной искрой, сотни их врезались в лобовые стекла, дробились, расползались дрожащими ореолами, чтобы тут же быть смытыми дворниками, превращаясь в пульсирующие, расплывчатые пятна. Пробка была чудовищной: казалось, на ближайшие пару километров дорогу заполонили все машины города, и теперь над трассой то и дело разносились сигналы — короткие, злые, как укусы, — а иногда и недовольные выкрики водителей из соседних рядов. Торопливые люди отчаянно пытались пробиться сквозь бетонную реку, которая застыла по неизвестной никому причине. Скорее всего, какой-то мудак решил, что его время важнее, и устроил фейерверк из железа и пластика где-то впереди. В салоне одного застрявшего в пробке потрепанного «Форда» пахло дешевым освежителем — приторно-сладкой химией, въевшейся в обивку так глубоко, что казалось, ее не выведут ни годы, ни десятки упаковок соды, нагретыми сиденьями и тем особым, тягучим запахом горячего, застоявшегося воздуха, который появляется, когда слишком долго находишься в машине, где кондиционер давно сдох и даже не думает воскресать. Хаск сидел за рулем, сжимая руль так, что костяшки побелели, а кожа на ладонях натянулась до неприятного, почти болезненного ощущения. Он вообще сейчас чуть меньше, чем обычно, претендовал на звание циничного пофигиста, которым себя всегда считал. Трудно было понять, что бесило его больше: пробка, духота в салоне — влажная, липкая, облепляющая кожу, как вторая, гребанная, сраная кожа, — собственный чуть более деловой, чем обычно, и оттого неудобный вид или же абсолютное спокойствие и расслабленность его друга, которого, кажется, не волновало ровным счетом ничего. Хаск издал тяжелый, рваный выдох, больше похожий на рык, и опустил окно со своей стороны. В салон тут же ворвался влажный, холодный воздух, смешанный с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. Пусть не свежий, зато хоть не этот спертый, душный смрад, от которого начинала пульсировать тяжелая, нудная боль где-то в затылке. — Напомни-ка, — голос его, грубый, низкий, прорезал тишину, пока он вытаскивал пачку сигарет из кармана брюк. — На кой черт нам надо было подрываться и ехать в этот блядушник именно в час пик? Аластор, сидевший на пассажирском сиденье, даже не обернулся. Он продолжал отстраненно разглядывать, как дождевые капли преломляют свет фонарей на стекле: каждая вспыхивала на миг оранжевым, расползалась дрожащим ореолом и стекала вниз, оставляя за собой мутные, извилистые дорожки. Один его локоть опирался на подлокотник, и смуглые пальцы выстукивали какой-то незамысловатый ритм в такт его собственным размышлениям — тихий, размеренный, на грани слышимого. Барабанная дробь по пластику. Спокойная. Сука. Надо было признать: в отличие от Хаска его друг определенно в костюме чувствовал себя в разы комфортнее, что не могло не раздражать. Как этот кретин вообще умудряется вечно таскаться в такой формальной херне? В мире столько видов одежды, но этот придурок всегда предпочитал носить рубашки — поразительная тупость или любовь к страданиям. Сам Хаск ощущал себя в пиджаке и брюках с подтяжками так, будто его заживо затолкали в мешок для мебели: воротник душил, ткань непривычно липла к телу при каждом движении — стоило чуть повернуться, и она хватала за лопатки липкой, мерзкой хваткой, а подтяжки впивались в плечи с упорством голодного клеща. Возможно, стоит купить новый костюм — этот ему стал маловат. Или просто сжечь его к чертям собачьим и больше никогда не надевать ничего подобного. — Нам нашли нового кандидата, — наконец отозвался Аластор. Голос его был спокойным, даже скучающим, словно он еще не до конца выплыл из собственных размышлений и слова давались ему с ленцой. — Рози позвонила. Сказала, что если этот не подойдет, то она умывает руки. — Он чуть повел плечом, сбрасывая невидимую натяжку. — Так что нам стоит посмотреть, что за алмаз нам предлагают. Он медленно повернул голову к Хаску, и на его губах растянулась знакомая, издевательская улыбка — та, что появлялась всякий раз, когда он знал, что собеседнику нечем крыть. — Но если ты не можешь потерпеть, — протянул он, смакуя каждое слово, — то мы, конечно, можем отказаться от такого предложения. — Он пожал плечами с наигранным сожалением, и жест вышел таким плавным, таким расслабленным, что у Хаска дернулся глаз. — Продолжим работать вдвоем: ты будешь самостоятельно копаться в базах данных, мониторить и в итоге где-то накосячишь, после чего нас выследят твои бывшие коллеги, посадят мои бывшие одногруппники, и мы проведем тихую, мирную жизнь за решеткой. Без пробок и «блядушников», друг мой. Аластор чуть склонил голову к плечу, и улыбка его стала еще шире — до красноречивого, почти слащавого блаженства, от которого у Хаска сводило скулы. Он почувствовал раздражение почти физически: тяжелым, горячим комом где-то под ребрами, который расползался по груди, заставляя пальцы крепче сжимать руль. Кожа на костяшках натянулась до белизны. — Устраивает? Боже, Хаск терпеть не мог этот блядский тон, эту ебучую улыбку и то, как же этот мудила был прав. Он вообще иногда не понимал, какого дьявола он забыл в компании Аластора. Всё в этом язвительном кретине — от улыбки до вечно насмешливой и чересчур самоуверенной речи — выводило Хаска из себя за считанные секунды. В глубине души он был уверен: вселенная создала Аластора Хартфелта просто забавы ради. Чтобы бесить Хаска. Но этот мудак был умен, профессионален и, честно говоря, Хаск не смог бы назвать другого человека, которого бы счел другом. Разумеется, если под дружбой понимается вечная грызня, подколы и посылы в пешее эротическое. Со стороны они наверняка выглядели как люди, которые с трудом переносят общество друг друга, но вынуждены работать вместе. На деле же они были отлично сработавшимися партнерами и просто так ладили. Даже если Хаск скорее сдох бы, чем признал это вслух. — Я и без тебя отлично всё это знаю, придурок. — Хаск щелкнул зажигалкой. Огонек на мгновение осветил его недовольное лицо: глубокие морщины, пробитые временем и бессонницей, густые черные брови, нахмуренные так, будто он решал уравнение с тремя неизвестными, где ответ заведомо был «иди на хер». Табачный дым — едкий, горький, обжигающий горло — наполнил рот, ударил в легкие, и он выпустил его в окно длинной, злой струей, наблюдая, как белесый клуб тут же сбивает ветер и размазывает по мокрому стеклу соседней машины. — Меня больше интересует, что там, блять, я забыл. Ты и сам вполне мог сходить на встречу, посмотреть на кандидата и послать его на хер, как, собственно, всегда и делаешь. Какой смысл меня тащить за собой? Хаск терпеть не мог выезды на собеседования. В целом, в этом мире было мало вещей, которые он вообще любил, но подобные вылазки в душные клубы ему не нравились особенно сильно. Куча идиотов, наркота, от которой начинало мутить еще на подходе, и слишком громкая музыка, пульсирующая где-то в грудине, вызывали тошноту и желание как можно быстрее свалить. И всё равно все собеседования проходили в подобных местах: там проще всего оставаться незамеченным, не привлекая лишнего внимания, не отсвечивая, смешиваясь с пьяной, пестрой толпой, которой нет до тебя никакого дела. Аластор не ответил сразу. Он продолжал смотреть в окно, наблюдая, как по стеклу сбегают капли, сталкиваются, сливаются в более крупные, тяжелеют и срываются вниз, оставляя за собой мутные, извилистые дорожки. Думал о чем-то своем. На его лице застыло выражение, которое Хаск, даже если бы сильно постарался, прочесть бы не смог — спокойное, отстраненное, почти медитативное. В янтарных глазах Хартфелта, подсвеченных уличными огнями, отражались блики фар: они вспыхивали, дробились и гасли, сменяясь новыми. Пальцы продолжали выстукивать свой ритм — глухой, ровный, как пульс. — Как я уже и сказал: Рози практически настояла на том, чтобы мы явились, — выдохнул он наконец, и в голосе его послышалась легкая, едва уловимая нотка усталости или, может быть, Хаску просто показалось. — Кандидат от одной из профессиональных организаций, так что есть шанс, что он будет соответствовать требованиям хотя бы частично. Если так и будет, то ты тоже должен участвовать в собеседовании. В конце концов, не мне одному с ним работать. Аластор чуть откинулся на сиденье, и стекла его очков на миг поймали отражение уличного фонаря, скрыв взгляд за двумя маленькими, ослепительно-белыми бликами. Он спокойно поправил манжет — жест отточенный, почти механический, как будто его тело действовало на автопилоте, пока мысли витали где-то далеко. Пальцы скользнули по ткани, выровняли сгиб, и Хаск поймал себя на мысли, что даже это движение выглядит так, будто Аластор позирует для гребанной фотосессии. — Ты и сам знаешь: Рози редко дает наводки, Хаск. Может, там действительно толковый человек? И снова он прав. Они с Аластором искали хакера уже почти полгода, и за всё это время провели кучу встреч и потратили безумное количество часов на отбор подходящих вариантов. Правда, ни один из тех клоунов, с которыми они общались, так и не подошел. Кто-то оказывался слишком медленным — засыпал на второй минуте объяснения задачи, как будто его укачало собственной тупостью. Кто-то слишком громким: начинал рассказывать о своих подвигах на форумах так, что хотелось заклеить ему рот скотчем и вышвырнуть в ближайший мусорный бак. Кто-то просто не понимал, на что подписывается, и при первой же попытке объяснить суть работы начинал нервно оглядываться на дверь. Рози же действительно редко помогала, но когда у нее появлялись предложения — она никогда ошибалась. Вероятно, именно поэтому Аластор так ей доверял и в итоге даже Хаска заставил поверить, что его подруга вообще непогрешима. У этой женщины была какая-то адская чуйка на хороших клиентов и талантливых людей. Хаск встречал ее всего пару раз, но каждый раз выходил с чувством, что она видит его насквозь — до самых гнилых косточек, до того дерьма, что он прятал под маской вечно недовольного, циничного ублюдка. Однако, даже учитывая всю веру в Рози и ее чутье, вдолбленную Хаску в голову, сомнения никуда не делись. Они копились где-то под ребрами, тяжелые и липкие, как застоявшийся воздух в машине. — Какой идиот станет отдавать нам толкового хакера? — Хаск выпустил дым в окно, не оборачиваясь. Голос его прозвучал чуть глуше, с хрипотцой, выдав сомнения и растущее раздражение, которое он уже не пытался сдерживать. — Сейчас нормального хакера в белом бизнесе найти — дохлый номер, а про наши требования и вообще даже мечтать тупо. Такими спецами не разбрасываются, Ал. Нас либо наебывают, либо это не спец, а очередной еблан, который думает, что взломать страничку в соцсетях это высший пилотаж. В целом, так оно и выглядело в общей картине. За время, что они провели в поисках вариантов третьего участника, Хаск успел изучить рынок — насколько это вообще было возможно в их сфере. Большинство программистов представляли собой заурядный офисный планктон: соплежуев в застиранных рубашках, которые не умели или до усрачки боялись лезть в доксинг и взломы. Черные хакеры вообще стали чуть ли не мифом, но гребанный упертый козел на Аласторе требовал блядской мессии среди взломщиков. Им нужен был тот, кто сможет не только часами просиживать за кодами и мониторингом, но и стать почти постоянным третьим участником на заказах. Трое наемников лучше двоих: быстрее, проще, удобнее и, главное, безопаснее. Но такие типы были вымирающим видом — динозавры в сфере кодинга, что было вполне логично, учитывая все новые и новые системы безопасности и полумертвый бизнес киллеров. Хорошие хакеры уходили либо в корпорации, где платили стабильно и не нужно было каждую ночь оглядываться через плечо, либо в глубокое подполье, откуда их было не вытащить и за миллион. А те, что оставались на поверхности, были либо откровенными дебилами, либо настолько параноиками, что начинали трястись от звука собственного телефона. Хаск покосился на Аластора тот продолжал смотреть на дождь и улыбался своей гребанной улыбкой, которая могла означать что угодно: от «я знаю больше, чем говорю» до «мне просто нравится смотреть, как ты бесишься». — Погляди-ка, — Хартфелт усмехнулся, обнажив ряд зубов и выпирающий клык, который делал его до усрачки похожим на лиса — хитрого, сытого, уверенного в своей безнаказанности. В тусклом свете приборной панели этот оскал выглядел почти звериным: желтоватый отблеск фонарей скользнул по влажной эмали, высветил тени под скулами, и на секунду показалось, что рядом сидит не человек, а какое-то другое, более древнее и хищное существо, которое просто нацепило на себя человеческую кожу ради удобства. — Задаешь логичные вопросы. Хаск хотел было сказать, как же Аластор заебал со своими вечными язвами, раскрыл уже рот, но Хартфелт его перебил — мягко, как будто и не перебивал вовсе, просто продолжил свою мысль, оказавшуюся важнее. — Я думаю, мы спросим об этом представителей организации первым же делом, дружище. Меня интересует причина такой щедрости ничуть не меньше. Он вновь улыбнулся той самой улыбкой, от которой Хаску всегда хотелось проверить, не спрятан ли у него в рукаве козырь. Или, может быть, нож. Или, на худой конец, маленькая, хорошо замаскированная бомба, которую этот сукин сын активирует в тот самый момент, когда Хаск наконец расслабится. — В любом случае, даже если кандидат нам не подойдет, мы сможем провести некоторое время за баром. Я так уж и быть, побуду джентльменом и возьму на себя роль трезвого водителя на обратном пути. — Он склонил голову, и его вьющиеся каштановые волосы чуть упали на лоб, придав ему вид почти невинный, почти мальчишеский, если бы не глаза, в которых продолжал танцевать насмешливый огонек. Теплый, маслянистый, как виски в стакане, который уже сейчас, наверное, ждал их где-то в баре. — Тебе явно стоит расслабиться, учитывая то, как ты держишь руль. Твои пальцы сейчас проткнут несчастную обшивку. Хаск хмыкнул и сунул сигарету в зубы, заметив наконец движение впереди. В зеркалах мигнули фары, кто-то сзади нетерпеливо газанул, и до слуха донесся приглушенный, раздраженный сигнал — короткий, злой звук, от которого заныло в зубах. — Да ты сегодня блядски щедр. Машины наконец начали медленное движение, и Хаск нажал на газ, втискиваясь в освободившийся зазор с той грубой, уверенной ловкостью, которая дается годами привычки держать ситуацию под контролем. Дворники заскрежетали по стеклу — устало, с надрывом, с металлическим, визгливым призвуком, — разгоняя капли в стороны. Резина оставляла за собой мутные, размазанные полосы, и через секунду стекло снова затягивало свежей, холодной влагой. — Еще небось принесешь мне с утра обезбол и стакан воды, когда у меня будет похмелье? — А вот здесь ты, я думаю, справишься сам, дружище. — В глазах Аластора блеснул победоносный огонек, теплый и острый одновременно. Мужчина усмехнулся — У моего ангельского поведения есть лимиты. Они проехали еще немного — пробка наконец начинала рассасываться, превращаясь из сплошного бетонного затора в медленный, но все же движущийся поток. Хаск ловко вывернул в другую линию, выиграв пару метров, и вытащил сигарету из зубов, выпуская последнюю струю дыма в приоткрытое окно. — Что за организация? — спросил он, выбрасывая окурок в темноту за стеклом. Чертов галстук продолжал его душить, воротник впивался в шею с упорством удавки, и он искал любой способ отвлечься — от тесноты, от духоты, от этого мерзкого ощущения, что его засунули в одежду на размер меньше. Он дернул узел, ослабляя, но ткань только плотнее облепила вспотевшую шею, и он выругался сквозь зубы — тихо, беззвучно, одним движением губ. Аластор тоже опустил стекло, и в салон с новой силой ворвался свежий, влажный воздух. Он достал из внутреннего кармана пиджака собственную пачку — тонкую, черную, без опознавательных знаков, с едва заметным тиснением, которое Хаск никогда не удосуживался разглядеть. Щелчок зажигалки — сухой, металлический, выверенный, — и огонек на мгновение осветил уже его смуглую кожу и острые черты лица, блеснув в стеклах очков двумя маленькими, дрожащими точками. Вьющиеся волосы вновь упали на лоб, когда он склонил голову к пламени, чтобы прикурить. — ИМП, — коротко бросил Хартфелт, выпуская дым в окно. — Сам же адрес видел: едем в Ozzie’s. — Мало ли. Мы у них уже почти постоянники со всеми встречами. Будто других клубов нет, блять, — буркнул Хаск, скосив глаза на друга. Минутку. ИМП… ебучий случай. — Значит, мы будем пиздеть с Блитцем? — уточнил он и, заметив кивок Аластора, выругался вновь, уже вслух, смачно, с чувством, растягивая слова, будто пробовал их на вкус и каждый вызывал у него приступ тошноты. — Твою мать, Ал, ты серьезно? Кандидат от этого шалопая, помешанного на лошадях и… — он запнулся на секунду, подбирая слово, но махнул рукой, — и ебле? У него вообще в голове хоть что-то толковое есть? Хаск страдальчески потер переносицу, с силой, почти до боли, размазывая нарастающую головную боль. Подушечки пальцев вдавились в переносицу, массируя кость круговыми движениями, но легче не становилось — пульсация только усилилась, отдавая тяжелым, тупым стуком где-то за глазами. Сука, ну мог же быть кто угодно. Почему именно этот клоун? — У меня теперь еще больше сомнений в кандидате. С какого хуя ИМПам отдавать нам одного из своих членов? Они же деньги лопатой гребут! Машина дернулась на очередном ухабе, и Хаск крепче сжал руль, чувствуя, как напряжение в плечах становится почти физической тяжестью. Дождь усилился — капли забарабанили по крыше чаще, настойчивее, заставляя дворники работать с удвоенной скоростью. В тусклом свете приборной панели лицо Аластора казалось вырезанным из темного дерева — гладким, твердым, непроницаемым. Только уголки губ чуть приподняты в той самой, вечной полуулыбке, которая могла означать все что угодно: от спокойной уверенности до хорошо скрытого предвкушения. Свет отражался от стекол очков двумя бледными, бесстрастными пятнами, скрывая взгляд. — Именно поэтому, — сказал Аластор тихо, почти мурлыча, растягивая слова, словно пробовал их на вкус, перекатывал на языке, как дорогое вино, — нам стоит как минимум выслушать, что он скажет. В конце концов, Хаск, ты же не хочешь, чтобы я продолжал таскать тебя по собеседованиям еще полгода? Он выдохнул сигаретный дым — неторопливо, смакуя, — прямо в лицо Хаску, наблюдая за его недовольной физиономией с той самой усмешкой, от которой у Хаска всегда чесались кулаки. Дым был горьким, едким, оседал на коже, пробирался в нос, щипал глаза, и Хаск едва сдержался, чтобы не закашляться — чисто из принципа, чтобы не доставлять этому уроду удовольствия. — Мы же в команду не Блитца берем? — Аластор чуть склонил голову к плечу, и в его голосе зазвучала мягкая, почти ласковая насмешка. Он стряхнул пепел в темноту за окном, и серые хлопья тут же исчезли в дождевой мороси, растворились, будто их и не было. — Фокусируйся на кандидате, Хаск. Блитц. Киллерские организации — вещь довольно редкая в нынешние времена. Все предпочитали работать по одному, максимум вдвоем, втроем, но ИМП состояла из четверых минимум, насколько было известно Хаску. Это были отбитые психи на заданиях, которые вполне могли вырезать целую группу людей разом и во время работы умудрялись пиздеть о своих личных проблемах, пока всаживают очередную пулю в заказанного им человека. Руководил этой, с позволения сказать, бандой такой же отбитый на голову босс — Блитц Баксо. Вульгарный, абсолютно незатыкающийся тип, который таскал с собой пушки даже вне заказов. У него, кажется, был личный рекорд по количеству стволов, которые можно пристроить к телу, не выглядя при этом оружейным складом. Хаск с ним пересекался несколько раз, отлично знал, что это за личность, и был уверен, что этот кретин рано или поздно подставит всю свою команду и они все закончат свою жизнь, словив шальную пулю. Вопрос был только в том, когда именно это случится и успеет ли Хаск оказаться достаточно далеко, чтобы его не забрызгало. Однако, к счастью, у этого придурка была «система предохранения», которой выступал владелец Ozzie’s — Асмодей Ласт. В отличие от своего психа-подчиненного и его шайки, Асмодей, кажется, обладал зачатками разума и следил за тем, чтобы вся эта компания не померла раньше времени. Он был кем-то вроде спонсора и главаря: находил клиентов, следил за заданиями, почти что владел организацией киллеров и, наверняка, только благодаря ему они еще и не подохли. Оз отлично разбирался в маркетинге, даже если дело касалось убийств. Если бы он продавал пылесосы, он бы уже давно скупил половину города, а так — просто держал на плаву стаю бешеных псов, которые умели только одно, но делали это хорошо. Если дело касалось ИМП, оставалось лишь надеяться, что Асмодей будет участвовать в собеседовании тоже и хоть как-то спасет ситуацию. Иначе вся эта авантюра грозилась стать настоящим цирком. Как минимум из-за Блитца. Этот урод просек насчет бывшей работы Хаска почти сразу — видимо, у некоторых индивидов нюх на копов, даже бывших. Так что оставалось лишь молиться о том, что они не подерутся. Или, на худой конец, что Аластор успеет их растащить, прежде чем Хаск вмажет этому долбаебу по его роже. — Мог бы просто, блять, предупредить, к кому конкретно мы едем, — сказал Хаск, сделав глубокий, шумный вдох, будто пытался втянуть в себя остатки терпения вместе с холодным, влажным воздухом, врывающимся в окно. Хитрый урод. Аластор не ответил — только улыбнулся шире, и в полумраке салона эта улыбка выглядела почти торжествующей. Свет от приборной панели скользнул по его лицу, выхватив острые скулы, блеснул на стеклах очков двумя холодными, белыми бликами. Он знал. Знал, что Хаск взбесится, знал, что это сработает, и, кажется, получал от этого процесса какое-то извращенное удовольствие. Он продолжил наблюдать за машинами, за тем, как фары плавят темноту — длинные, маслянистые мазки оранжевого и белого, расползающиеся по мокрому асфальту дрожащими лужами света, — а потом перевел взгляд на время, высветившееся на дисплее магнитолы. Зеленые цифры мигнули, перестроились, и в их свете лицо Аластора стало чуть жестче, собраннее. — Нам нужно будет поторопиться, как только выедем из пробки, — заметил он, и в голосе его впервые за весь вечер проскользнула нотка деловитости. — Встреча на семь. — Если в итоге мы просто потратим время на какую-то херню, — Хаск дернул плечом, поправляя подтяжку, которая впилась в мышцу с упорством голодного клеща. Резина натянулась, скрипнула, но легче не стало — она все равно врезалась в плечо, натирая ткань рубашки, натирая кожу, натирая до тупой, ноющей боли, которая уже начинала отдавать в шею. — то будешь сам таскаться на этот парад долбаебов. Без меня. Вечность. Он видел краем глаза, как Хартфелт, словно ничего не слыша, выбросил окурок в окно. Тот мелькнул оранжевой точкой в темноте, ударился о мокрый асфальт, выбросив сноп искр, и тут же погас, оставив после себя тонкую струйку пара, которая растворилась в дождевой мороси быстрее, чем Хаск успел моргнуть. — И ты мне будешь должен ящик пива минимум за то, что заставил меня одеться в эту хуйню. — он дернул пальцами за воротник, пытаясь ослабить хватку ткани. — Как ты костюмы носишь? Я дышать не могу — ощущение, что меня в полиэтилен закатали и забыли вытащить. Аластор усмехнулся краем губ — едва заметно, чисто формально, — и вновь отвернулся к окну. В его молчании читалось минимум «разговор закончен и я все равно вытащу тебя снова», а максимум — «мне наплевать на твои проблемы, привыкай». Однако Хаск видел в отражении стекла, как янтарные глаза приняли более живое выражение, как в уголках губ обозначилась знакомая до зубовного скрежета складка. Уебок сдерживал смех. Скорее всего, ржал над ним. Как всегда. Машины снова тронулись — рывком, неохотно, с каким-то болезненным, скрипучим усилием, будто сам город не хотел отпускать их из своей бетонной хватки, но все же поток наконец-то начал набирать скорость. Хаск тоже бросил взгляд на экран навигатора, выругался сквозь зубы — смачно, со вкусом, растягивая гласные, будто пробовал их на язык, и вжал педаль газа, вклиниваясь в освободившийся поток с той грубой, злой уверенностью, которая заставляла других водителей либо уступать, либо молиться. Двигатель взревел, «Форд» дернулся, колеса на секунду пробуксовали на мокром асфальте, и машина нырнула в образовавшийся зазор, обдав соседний ряд веером грязной воды. Путь был относительно свободен, но они вряд ли приедут ровно ко времени. Минут десять-пятнадцать опоздания минимум. Рози их убьет. — Ал, — Хаск перестроился еще в один ряд, выигрывая драгоценные метры, и покосился на друга. Свет от встречных фар на секунду залил салон, выхватив из темноты профиль Аластора — острый нос, жесткую линию челюсти, вьющиеся волосы, которые снова упали на лоб, прикрывая глаза, — и так же быстро погас, оставив после себя только слепящий оранжевый след на сетчатке. — Скажи мне честно. Этот кандидат вообще в курсе, куда лезет? Или нам опять приведут какого-нибудь мальчика, который думает, что мы будем с ним… ну, не знаю, в карты играть? — Рози сказала, — произнес друг, и в голосе его прозвучала странная, непривычная осторожность — он выбирал слова, взвешивал их, как аптекарь на старых весах, и это само по себе заставляло напрячься, — что это… самоучка. Без образования. Но с талантом. Хаск чуть не нажал на тормоз посреди трассы. — Ты блять издеваешься? — выдохнул он, чувствуя, как в груди закипает что-то тяжелое, горячее, почти физически распирающее ребра. — Мы полгода искали профи, а нам в итоге пихают самоучку? Какого хера Рози вообще решила, что это вариант? — Потому что у этого самоучки есть то, чего не было ни у одного из тех «дипломированных специалистов», которых мы смотрели. — И что же? — Хаск бросил взгляд в зеркало заднего вида, перестроился, обогнал медленно ползущий грузовик, и снова посмотрел на друга. Аластор поправил очки, и Хаск наконец смог увидеть его глаза — теперь уже холодные, уверенные в том, что сегодня им, вероятно, повезёт. — Желание. И отсутствие страха перед тем, что другие называют «не по правилам». В салоне повисла тишина, нарушаемая только мерным стуком дождя по крыше да приглушенным рокотом двигателя, который тянул ровно, устало, но без сбоев. Хаск смотрел на дорогу, на бесконечную ленту огней, на мокрый асфальт, который блестел в свете фар, переливался маслянистыми чернильными разводами, отражал красные стоп-сигналы впереди идущих машин, и думал о том, что этот ебаный психопат, сидящий рядом, снова втягивает его во что-то, о чем он потом, скорее всего, пожалеет. Но, как всегда, возразить было нечего. Потому что Аластор, сука, редко ошибался в людях. — Ладно, — буркнул Хаск, перестраиваясь в крайний ряд. — Посмотрим на этого самоучку. Но если это очередной малолетний гений, который на первом же деле обосрется и побежит к мамочке — я лично придушу его. А потом тебя. — Договорились, — Аластор откинулся на спинку сиденья, и в его голосе зазвучало знакомое до омерзения довольное мурлыканье. Он затянулся, выпустил дым в потолок, наблюдая, как серые клубы расползаются по салону, смешиваясь с запахом дешевого освежителя, нагретой кожи и табака, и улыбнулся уже в полный рот, обнажив клык. — Только, будь добр, дождись хотя бы окончания собеседования. Не хочу объяснять Рози, почему мы увозим из бара очередное тело. Хаск выдохнул сквозь зубы, вдавил педаль газа, и «Форд» рванул вперед, рассекая лужи, разбрызгивая воду в стороны тяжелыми, грязными веерами, оставляя позади череду красных огней и мокрый, серый город, который, казалось, так и не дождался весны. Хаск покосился на навигатор, потом на часы на приборной панели, потом снова на дорогу. Семь минут. Если повезет. А с их везением в последнее время можно было только молиться.

***

Ozzie’s приветственно сверкал своей огромной неоновой вывеской за километр — ярко-розовые буквы пульсировали в такт далекой, едва различимой за толщей стекла и стен музыке, отражаясь в мокром асфальте дрожащими, расплывчатыми пятнами. Свет дробился в каждой луже, растекался маслянистыми разводами по мокрому камню, и казалось, что сам город у ног клуба дышит этим розовым, болезненно-ярким светом. Когда мужчины подъехали, на лице Хаска застыло привычное для деловых выездов выражение: брови сведены к переносице, челюсть сжата так, что желваки ходят под скулами, взгляд тяжелый, не предвещающий ничего хорошего ни одному живому существу, которое окажется на его пути. Аластор прекрасно понимал, насколько друг терпеть не может клубы. Он даже разделял его мнение, предпочитая менее шумные и агрессивные заведения, где можно было расслышать собственные мысли, и где музыка не пыталась пробить грудную клетку изнутри. Однако работа есть работа. Более того, пусть Хартфелт и был своего рода главным в их дуэте — по крайней мере, на публике, — мнение Хаска он учитывал и считался с ним, как думал сам Аластор, иногда даже больше, чем следовало бы. Он и сам не был уверен в том, есть ли смысл в сегодняшнем выезде. Вполне вероятно, что Хаскер окажется прав и им предложат очередного идиота, который ничего не умеет, но умеет говорить красиво и продавать себя дорого. Таких они перевидали за полгода предостаточно: сверкающих глазами энтузиастов, которые при первой же попытке объяснить суть реальной работы начинали нервно оглядываться на дверь, и мрачных «профессионалов» с завышенной самооценкой, чьи навыки заканчивались ровно там, где начинался доксинг. Однако надежда, как ни странно, умирает последней. А у Аластора сегодня было странное, стойкое ощущение, которое он не мог объяснить иначе, чем внутренним чутьем, — ощущение, что сегодня всё выгорит. Рози ведь действительно редко ошибалась. За те годы, что они знали друг друга, Хартфелт не мог припомнить случая, чтобы ее рекомендация оказалась провальной. К тому же факт того, что кандидат из профессиональной — пусть и несколько странной — организации, добавлял уверенности. ИМП, при всей своей эпатажности и склонности к самодурству, не держали при себе балласта. Если Блитц и его команда кого-то рекомендовали, значит, этот человек умел делать что-то такое, что не умели другие. Они вышли из машины, и холодный, влажный воздух тут же облепил кожу, пробираясь под воротники пальто, заползая за шиворот липкими, холодными пальцами. Хаск, не глядя, захлопнул дверь «Форда» с той глухой, злой силой, которая говорила о его настроении лучше любых слов, и направился к черному ходу клуба, привычно выстучав код на металлической панели. Клавиши щелкнули под его пальцами — коротко, сухо, — и замок отозвался глухим, маслянистым щелчком. Дверь открыл вышибала: широкоплечий, лысый, с лицом, которое видело всё и не удивлялось ничему, молча впуская их внутрь коротким кивком. От него пахло табаком и чем-то металлическим, въевшимся в кожу. Здесь они действительно были своего рода постоянниками, проводя в клубе больше времени, чем на работе или дома, последние полгода. Аластор был уверен, что его терпение скоро истощит даже свои безумные запасы, и им всё же придется нанять кого-то, забив на весь список требований. Шанс найти идеального третьего участника с каждым днем становился всё призрачнее, превращаясь из реальной цели в теоретическую, почти мифическую. Войдя в черный коридор, где обычно обитал персонал клуба, их тут же встретила громкая музыка. Она била по ушам тяжелыми, низкими басами, которые отдавались где-то в груди, заставляя вибрировать ребра, и, казалось, грозилась сломать стены. Даже здесь, подальше от танцпола, за толщей бетона и изоляции, было ощущение, что они находятся в самом центре очередной вечеринки Оза. С входом в клуб воздуха поубавилось. Душный, жаркий застой хуже, чем в машине, ударил в нос, вызывая легкое, но настойчивое напряжение, которое поселилось где-то в затылке. Воздух был пропитан электронными сигаретами, потом, дешевым алкоголем и смесью всех возможных духов, какие только могла породить парфюмерная промышленность. Ароматы смешивались, конфликтовали, перебивали друг друга, создавая тот самый, ни с чем не сравнимый коктейль, который Аластор терпел, но никогда не любил. Он чувствовал, как этот запах оседает на языке, на слизистой, пробирается внутрь вместе с каждым вдохом, и это было почти физически неприятно. Хартфелт прошел вперед, выходя из зоны персонала и оказываясь в задней части клуба, где народу было меньше, чем у бара или на танцполе. Здесь, в полумраке, освещенном только неоном, можно было хотя бы дышать. Где-то здесь должна была быть его подруга, которая устроила бы им головомойку за опоздание и спасла бы от дезориентации в пространстве. Пока Хартфелт и Хаск оглядывали окружение, щурясь в мерцающем свете, пытаясь разглядеть знакомые лица среди размытых силуэтов, позади послышался голос. Знакомый, низкий, с легкой хрипотцой, которая появлялась у женщин после определенного количества выпитых за вечер коктейлей — или после того, как они в десятый раз за день объясняли кому-то прописные истины. — Вы опоздали. Рози, одетая в черное платье-футляр, казалось, появилась из тени. Она стояла в проходе между столиками, сложив руки на груди, и смотрела на них с выражением, которое нельзя было назвать иначе, чем «я вас сейчас съем и даже не подавлюсь». Платиновые волосы, уложенные в короткую стрижку, чуть блестели в свете неона — ни одной лишней детали, ни одного неверного штриха, вся она была как лезвие: острая, гладкая, опасная. Хаск вздрогнул от ее внезапности — Аластор видел, как дернулось его плечо, как на миг расширились зрачки, прежде чем он взял себя в руки и вернул на лицо привычную маску недовольства, за которой, впрочем, Рози прекрасно видела всё. — Добрый вечер, дорогая, — поздоровался Аластор с привычной, отточенной улыбкой, которая в девяноста процентах случаев работала безотказно, вынуждая собеседников расслабляться, успокаиваться, забывать о том, что они вообще собирались сердиться. На Розалинд, увы, это его выражение лица не работало почти никогда — она была тем самым исключением, которое подтверждало правило, — но Хартфелт прекрасно знал, что мисс Блан и так в нем души не чает, чем пользовался с наглой, ничем не прикрытой регулярностью. — Пробки. Ты ведь и сама наверняка отлично знаешь, что весь город встал. Розалинд выгнула бровь — медленно, выразительно, явно подразумевая, что даже если слова Аластора и имеют под собой какую-то почву, то это за оправдание не считается. Женщина терпеть не могла опоздания. Аластор был уверен, что эта болезненная пунктуальность и требование ко всем окружающим ей соответствовать — вероятно, следствие тревожности, но говорить об этом той, кто в определенные моменты недовольства больше напоминала каннибала, наверное, всё же не стоило. По крайней мере, если не хотелось закончить вечер с отпечатками ее каблуков на лбу. Желания выслушивать, как их отчитывают, не было никакого. В конце концов, она не судья, а он учился не на адвоката, а на прокурора — разница, может, и тонкая, но принципиальная. Аластор примирительно склонил голову набок и чуть шире улыбнулся, добавляя в улыбку ту самую нотку, которая обычно заставляла людей чувствовать себя неловко за собственную строгость. — Раз мы и так опоздали, как ты заметила, — протянул он, зная, на что давить, — быть может, не стоит заставлять наших коллег ждать еще дольше, пока ты нас отчитываешь? Уверен, у тебя самой сегодня дел невпроворот, судя по твоему настроению. Франклин еще жив, или его в случае чего стоит искать в паре метров под землей? Подвешенный язык, которым Аластора наградила природа, — великий дар свыше, которому, наверное, всё же стоило найти какое-то другое применение вместо вечных попыток заговорить всем зубы. Однако он действительно спасал своего хозяина и Хаска безумное количество раз от гнева Розалинд. Сработал и в этот раз: Аластор видел, как уголки ее губ дрогнули, как напряжение в плечах чуть отпустило, сменившись чем-то более мягким, почти человеческим. — Он, к его удаче, сегодня уехал на корпоратив с компанией, — ответила Блан, усмехнувшись уголком губ. — В ином случае мой милый муж уже бы распрощался с печенью. Она обернулась к ним спиной и, махнув рукой жестом, не терпящим возражений, направилась к лестнице на второй этаж. За ней потянулся шлейф дорогих, едва уловимых духов: что-то цветочное, но с горьковатой, терпкой нотой, которая оставалась на языке, как привкус хорошего вина. Аластор сделал мысленную пометку спросить у нее название в следующий раз: Франклину определенно стоило подарить ей что-то подобное на ближайший праздник, если он хотел сохранить остатки своего здоровья. — Радуйтесь, что ваши сегодняшние клиенты заняты грызней меж собой, а потому, кажется, не заметили вашего опоздания. Мужчины последовали за Блан, минуя танцпол с той поспешной, почти военной слаженностью, которая вырабатывается только общим желанием поскорее покинуть эпицентр пьяного контингента клуба. Аластор чувствовал, как низкие частоты музыки отдаются в зубах, в позвоночнике, в кончиках пальцев. Сквозь разноцветный дым стробоскопы выхватывали из темноты искаженные, потные лица, мелькающие тела, руки, тянущиеся к барной стойке. Чей-то смех, отрывистый, почти истерический, прорезался сквозь бит и тут же утонул в нем. Слишком шумно, слишком тесно, слишком много всего сразу. Но, возможно, в этом и был смысл: чтобы не оставалось места для мыслей. Чтобы человек превращался в чистую реакцию — двигаться, дышать, существовать в такт ритму и ничего больше. — Грызней? — уточнил Хаск, перекрикивая музыку, пока они поднимались по лестнице. Голос его звучал глухо, с натужной ноткой. — Блитц сегодня не в духе, так что собачится с Озом, — пояснила Рози, когда они достигли площадки второго этажа и звуки клуба стали чуть приглушеннее, превратившись из физического давления в просто громкий, назойливый фон. Здесь воздух был чище или, по крайней мере, так казалось. Аластор сделал вдох глубже, чувствуя, как легкие расправляются, как напряжение в затылке начинает понемногу отпускать. — Из того потока слов, что я услышала, можно предположить, что он снова недоволен тем, что Асмодей хочет передать их члена команды вам. — Она обернулась на Аластора, и в свете тусклых бра, развешанных по стенам коридора, ее лицо выглядело выточенным из слоновой кости. — Так что если он сегодня будет грубить больше обычного, постарайтесь его игнорировать. Основная цель — Асмодей. Аластор кивнул, принимая информацию к сведению. Блитц был предсказуем в своей непредсказуемости — эта мысль могла бы показаться парадоксальной, если бы не тот факт, что за годы работы Хартфелт привык к тому, что некоторые люди просто не могут существовать без конфликта, как рыба не может без воды. Блитц был именно таким. Его агрессия была не столько личной, сколько экзистенциальной — способом убедиться, что он все еще существует, что мир реагирует на него, что он не растворился в серой массе этого города. — Ты ведь уже в курсе, кто наш кандидат, не так ли, дорогая? — спросил Аластор, выгнув бровь с таким видом, будто ответ был известен ему заранее, а вопрос задавался только для подтверждения собственной проницательности. Рози бросила на него косой взгляд — быстрый, оценивающий, — и загадочно улыбнулась. Разумеется, она уже успела перекинуться с ним парой слов и выяснить что-то о личности человека. Иначе она не стала бы так настаивать на том, чтобы они дали шанс самоучке. — Твое мнение? — продолжил Хартфелт, понимая, что о личности они узнают в любом случае чуть позже, но любопытство было сильнее терпения. Он всегда хотел знать больше, чем ему полагалось, и в этом, возможно, крылась причина, по которой он стал тем, кем стал. — Я не могу выбирать за вас, Ал, в конце концов, это не я ищу человека, — отмахнулась Рози, но в голосе ее прозвучала нотка, которая означала, что она уже все для себя решила, а их право выбора — всего лишь формальность. — Но я уже видела человека и, надо сказать, осталась под впечатлением. По крайней мере, личность приятная. К тому же, я уверена, тебя заинтересует хотя бы часть портфолио. Он кивнул и, улыбнувшись, бросил взгляд на Хаска, который тоже слушал, хоть и делал вид, что рассматривает дверные таблички в коридоре. Этого Аластор и желал услышать: чуйка Рози, намек на что-то необычное, загадочная улыбка подруги — этого было достаточно, чтобы быть уверенным: кандидат как минимум достоин беседы. А большего для начала и не требовалось. — На ваше счастье, сам хакер опаздывает так же безбожно, как и вы двое, — продолжила Розалинд, — Так что у вас будет время поговорить с Озом и Блитцем, узнать о заслугах более объективно, а после уже поболтаете и с человеком. Они направились в ту сторону, где раньше не бывали. До этого все собеседования проходили в ВИП-комнатах: стандартных, безликих, с кожаными диванами, продавленными чужими телами, и столами, которые мыли раз в неделю, если повезет. Но, учитывая связь потенциального третьего участника с Асмодеем, было нетрудно догадаться, что в этот раз встреча пройдет в кабинете хозяина клуба. Отлично. Там хотя бы не будет слышно музыки. Коридор на втором этаже был выдержан в темных, глубоких тонах — бордовый, почти черный, с редкими вкраплениями золота на рамах картин, которые Аластор не успевал разглядеть. Под ногами мягко пружинил ковролин, заглушая шаги, превращая их в едва слышный шепот. Это был другой мир: тихий, дорогой, предназначенный для тех, кто хотел говорить, а не танцевать. За дверью слышались недовольные возгласы вперемешку с оскорблениями. Несложно сложить два и два и понять, что слышно было Блитца: голос его, резкий, надрывный, пробивался сквозь дерево и звукоизоляцию с упорством дрели. Аластор уловил отдельные слова — «не согласен», «хуйню», «моя команда», — но смысл ускользал, склеиваясь в единый, агрессивный поток. Рози постучала три коротких, сухих удара, костяшками по дереву, и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь, шагнув внутрь, оставляя мужчинам следовать за ней. — Джентльмены, — объявила она в пространство кабинета с той особенной интонацией, которая делала честь ее актерским способностям: достаточно громко, чтобы перекрыть не утихший еще гул голосов, и достаточно холодно, чтобы заставить замолчать. — Достаточно ругани. Мы теперь, кажется, в сборе. Аластор переступил порог и оказался в комнате, которая больше напоминала библиотеку, чем кабинет владельца ночного клуба. Темное дерево, стены, пол, тяжелая, массивная мебель, приглушенный, теплый свет, который исходил от настольных ламп с зелеными абажурами, а не от тех неоновых вспышек, что царили внизу. Тяжелые шторы из плотного бархата, должно быть, гасили любой звук снаружи, превращая кабинет в изолированный, почти стерильный пузырь тишины. На стенах несколько абстрактных картин в массивных рамах, на столе ни одной лишней бумажки, только ноутбук, стакан с недопитым виски и пепельница. Воздух здесь пах иначе, чем внизу — табаком, дорогим деревом и чем-то еще, неуловимым, что Аластор определил бы как «запах власти»: сухой, чистый, без единой ноты той липкой, сладковатой вонючести, что царила на танцполе. За столом, развалившись в кресле, сидел Асмодей. Его высокая и массивная фигура выглядела сейчас скучающе расслабленно несмотря на то, что диалог, который он вел до появления Хартфелта и Хаска, едва ли можно было считать спокойным. Одна рука лежала на подлокотнике, длинные пальцы чуть сжаты, вторая держала сигарету, и дым от нее поднимался вверх, окутывая лицо прозрачной, сизой дымкой. Как только он заметил вошедших, черты его стали более вежливыми, даже благодарными, а в уголках губ обозначилась тень облегчения. Судя по всему, беседа до их прихода была далеко не из приятных. Рядом со стеной, неподалеку от Оза, стоял, опершись о стену, мужчина, по одному виду которого уже было ясно, что он наемник. Беспорядочные, давно не видевшие расчески волосы падали на лицо, закрывая половину лба; одежда выглядела так, словно ее владельца только что выдернули из какой-то передряги и не дали времени привести себя в порядок. На нем был длинный черный плащ с парой нашивок, какие Аластор видел обычно у бунтующих подростков на окраинах города, а в ухе блестела серьга — маленькая, золотая капля замерзшего металла. Так выглядит босс профессионального киллерского агентства. Поразительно забавно. Страшно представить, как выглядит обещанный хакер. Блитц, в отличие от Оза, хоть и смолк, но лицом не изменился: скорее наоборот, скривился лишь сильнее, словно только что съел лимон. Руки он скрестил на груди, всем своим видом демонстрируя, что присутствует здесь против воли и счастлив ровно настолько, насколько счастлив тигр в тесной клетке. Его пальцы барабанили по предплечью быстрый, нервный ритм. — Добрый вечер, — поздоровался Аластор, проходя вглубь кабинета и кивнув обоим мужчинам с той легкой, непринужденной вежливостью, которая стоила ему ровно ноль усилий. — Мистер Ласт, мистер Баксо, рады встрече. — Добрый, мистер Хартфелт. Вы не представляете, насколько я рад, что вы пришли. — Смех Асмодея был вполне искренним — низкий, чуть хрипловатый, облегченный. Ему наконец дали передышку от надоедливого подчиненного, и он явно намеревался насладиться ею сполна. Он поднялся из-за стола, и только тогда стало заметно, насколько он выше Аластора и шире, массивнее, с тяжелыми плечами человека, который привык опираться на грубую силу не реже, чем на интеллект. Его рукопожатие было крепким, но не демонстративным, ровно настолько, чтобы обозначить границы. — Прошу, зовите меня Асмодей. — Он обернулся на Хаска, который уже столкнулся взглядом с Блитцем и теперь старательно делал вид, что его не существует, сосредоточив все внимание на интерьере кабинета. — Мистер Хаскер, тоже рад вас видеть. Давно вас здесь не было. Хаск пожал руку Озу, коротко, сухо, с настороженностью, которая не покидала его с того момента, как он увидел Блитца. Аластор заметил, как напряглись плечи друга, как его взгляд на долю секунды задержался на фигуре наемника, прежде чем Хаск с усилием переключил внимание на хозяина клуба. — Это заслуга этого кретина, — сказал он, кивнув на Аластора, и в голосе его прозвучало что-то среднее между жалобой и констатацией факта. — Я сам бы вряд ли явился на собеседование. Асмодей усмехнулся понимающе, почти дружелюбно, и перевел взгляд на Рози. — Оз, мальчики, я уехала, — объявила Розалинд, выдохнув, словно только что выполнила самую утомительную часть своей работы. — У меня еще есть дела, надеюсь, вы справитесь без меня. Мужчины кивнули синхронно, как будто репетировали. — Спасибо, Розалинд, — сказал Асмодей на прощание, и в голосе его прозвучала искренняя, непритворная благодарность. Дверь за Блан закрылась мягко, почти бесшумно, и в кабинете остались четверо. Тишина, которая наступила после ее ухода, была тяжелой, насыщенной, как воздух перед грозой. Блитц по-прежнему молчал, сверля взглядом то Аластора, то Хаска, то пространство между ними, а Асмодей прошел обратно к столу, опустился в кресло и жестом пригласил гостей располагаться. — Виски? Джин? Можем предложить коктейли, — предложил он, занимая свое место с видом человека, который готов сделать этот вечер максимально комфортным для всех, кроме, возможно, самого себя. Аластор прошел к одному из стульев, стоящих перед столом, и оперся о его спинку, не садясь — так, чтобы держать в поле зрения и Оза, и Блитца, и дверь, и окно, и все возможные пути отступления, которые могли пригодиться. — Благодарю, но я за рулем, — усмехнулся он, и в этой усмешке было ровно столько сожаления, сколько требовал этикет. — А вот Хаскеру, вероятно, не помешает выпить. Асмодей кивнул в сторону тумбы, на которой стоял поднос с стаканами и хрустальными графинами, где плескалась янтарная и прозрачная жидкость. Стекло блестело в мягком свете ламп, отбрасывая на темное дерево длинные, изогнутые тени. — Мистер Хаскер, развлекайтесь, — дружелюбно предложил он. Аластор видел, как Хаск почти моментально дернулся в сторону графинов, полностью поглощенный целью выпить, и усмехнулся про себя. По крайней мере, хоть кто-то из них двоих получит от этого вечера удовольствие. Хаск налил себе щедрую порцию — янтарная жидкость плеснулась о стенки стакана с глухим, маслянистым звуком, — и Аластор мысленно пожелал ему, чтобы похмелье завтра утром было хотя бы терпимым. — Итак, — произнес он, понимая, что большую часть диалога его друг оставил на него, и возвращая внимание к Асмодею. — Полагаю, вы уже осведомлены о нашем поиске третьего участника и, вероятно, в курсе требований? Асмодей затянулся. Свет лампы на миг выхватил его лицо: высокие скулы, глубоко посаженные глаза, в уголках которых залегла усталость, не имеющая отношения к сегодняшнему дню. Пальцы у него были длинные, с аккуратно подстриженными ногтями — руки человека, который умеет работать и головой, и телом, но предпочитает первое. — Черный хакер с опытом не только в программировании и взломах, но и с опытом участия в заданиях лично, — сказал он, выпуская дым в потолок и словно обдумывая собственные слова. — Специфичное требование, но оно не лишено смысла. Таких сейчас маловато, особенно профессионалов. Хаск, уже сделавший первый глоток, только после этого подал голос. Виски на секунду задержался у него во рту, и Аластор видел, как расслабляются его плечи, как напряжение, державшее его последние полчаса, начинает понемногу отпускать. — Но у вас такой спец завалялся, — сказал он, и в голосе его звучал скепсис, тяжелый, въедливый, как дым от сигарет. Он поставил стакан на стол, и стекло глухо стукнуло о дерево. Асмодей с улыбкой кивнул — той самой, которая могла означать и согласие, и вежливость, и нежелание спорить одновременно. Улыбка у него была спокойная, даже ленивая, как у человека, который давно перестал доказывать что-то тем, кто не хочет слушать. — Не поймите неправильно, — продолжил развивать мысль Аластор, плавно перехватывая инициативу обратно. — Мы осведомлены о вашей организации. — Он перевел взгляд на Блитца, который сейчас напоминал загнанного в клетку хищника: напряженные плечи, сведенные брови, пальцы, барабанящие по сгибу локтя с ритмом метронома, отсчитывающего время до взрыва. — ИМП известна профессионализмом. Трудно не задаться вопросом о причине готовности отдать нам одного из членов организации. Он вновь взглянул на Асмодея — прямо, спокойно, без вызова, но и без той вежливой уступчивости, которую обычно используют, чтобы собеседник расслабился. Аластор предпочитал, чтобы его собеседники знали: он видит их насквозь, и притворяться бесполезно. — В конце концов, подобная щедрость может выйти боком. Оз сделал еще одну затяжку, и на этот раз дым он выпустил медленно, сквозь зубы, наблюдая, как тот расползается по комнате, окутывая лампу, стол, лица. — Со стороны наверняка выглядит так, будто мы хотим сбагрить вам кого-то не очень профессионального, — признал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усталую, вымученную честность. — Если бы, блять, — прошипел Блитц, и голос его, резкий, как треск рвущейся ткани, разорвал тишину кабинета. Сарказм в его словах был таким густым, что его можно было резать ножом. Он отлепился от стены, сделал шаг вперед, и его тень на миг накрыла стол. — Если бы я хотел от вас избавиться, я бы просто пристрелил вас и скинул в доки, а не пыжился полгода, уговаривая этого упрямого мудака не разбрасываться лучшим кадром за последние десять лет. Асмодей поднял руку — медленно, как судья, останавливающий заседание, и Блитц, к удивлению Аластора, замолчал. Не потому, что испугался, нет — в его глазах горело бешенство, — но потому, что дисциплина в этой странной организации все же существовала. Поразительно. — Однако все гораздо проще, господа, — Асмодей развел руками, и жест этот был одновременно извиняющимся и окончательным, как у человека, который уже все объяснил тысячу раз и устал повторять. — В ИМП уже есть хакер, который на регулярной основе участвует в операциях. Мокси отлично справляется со своей работой самостоятельно. — Он сложил ногу на ногу, устраиваясь в кресле удобнее, и его лицо приобрело выражение спокойной, деловой рассудительности. — Сами понимаете: два идентичных по выполнению задач участника — это замечательно, однако шанс того, что ИМП станет заметнее для копов, прямо пропорционально растет количеству игроков на доске. А мы не хотим подставляться. Он стряхнул пепел и бросил быстрый взгляд на Блитца, который скривился еще сильнее, и продолжил: — Однако вам не стоит беспокоиться о профессионализме кандидата, — продолжил Асмодей, возвращая разговор в деловое русло. — Человек, которого мы вам предлагаем, ничуть не хуже в выполнении поставленных требований. Вероятно, в каком-то смысле он даже лучше, чем наш Мокси. Хартфелт кивнул, позволяя этой информации осесть, сложиться в стройную картину. В целом ответ был вполне логичным: два хакера в одной организации действительно создавали избыточный риск, а грамотный руководитель всегда вовремя отсекает то, что может стать слабым звеном. Вопросов о причинах такой, с позволения сказать, волонтерской работы у него стало чуть меньше. Но не до конца. — Насколько мне известно, кандидат без профильного образования? — продолжил Аластор, переходя к следующему пункту. Он слегка склонил голову, давая понять, что это не осуждение, а просто сбор фактов — адвокатская привычка, от которой он так и не избавился. Асмодей хотел было что-то ответить, но Блитц снова влез — резко, с тем особым, надрывным напором, который, казалось, был его естественным состоянием. Он шагнул ближе к столу, оперся руками о спинку стул и подался корпусом вперед, сокращая дистанцию. — Какая, нахуй, разница есть образование или нет? — Голос его зазвучал громче, с металлической, скрежещущей ноткой. — Кому вообще в киллерском кругу не похуй на картонку с подписью? Вы что, блять, в офис себе кадровика ищете? Диплом повесите на стенку, чтобы клиенты знали, что у вас хакер с красной корочкой? Серьезно, блять? Знакомая риторика. Он уже где-то ее слышал раньше — похожие недовольные интонации, та же горячность, то же презрение к бумажкам, которые ничего не решают. Аластор мысленно отметил это совпадение, но комментировать не стал. Сейчас не время. — Да, кандидат — самоучка, — игнорируя Блитца, продолжил Асмодей, и в голосе его прозвучала твердая, не терпящая возражений уверенность. — Однако это нисколько не сказывается на профессионализме. Старина, напомни, сколько лет у нас… — Восемь, — не дав договорить Озу, ответил наемник, и в этом коротком слове прозвучала не гордость, а скорее собственническая, ревнивая интонация. Он выпрямился, расправил плечи, и его тень снова упала на стол, накрывая графины с виски, пепельницу, руки Асмодея. — Хакер у нас уже восемь лет и еще ни разу не подвел. Эта самоучка может нагнуть любой код за считанные часы. Он отлепился от стены и вперил глаза в Хартфелта — тяжелый, испытывающий взгляд, который, казалось, прикидывал, с какой стороны лучше нанести удар. Серьга в его ухе сверкнула в свете лампы короткой, острой вспышкой, и Аластор подумал, что в этом человеке вообще все острое — взгляд, голос, движения, даже запах, который доносился от него: порох, металл и что-то еще, неуловимо дикое. — Этот «кандидат» без вышки умудрился влезть в видеонаблюдение в Carmain&Co, чтобы прикрыть наши с Милли задницы. — Блитц говорил быстро, глотая окончания, и каждое слово летело в Аластора, как пуля. — Мокси со своей блядской вышкой по программированию даже в сравнение не идет. Мы тогда трое суток вытаскивали его из этой дыры, а этот, — он ткнул пальцем в сторону Асмодея, — хочет отдать его вам, как щенка из приюта. Carmain&Co. Интересно. Аластор мало что понимал в технологиях — это была сфера потенциального третьего участника, и он никогда не претендовал на то, чтобы разбираться в том, что происходило на экранах мониторов, пока он и Хаск делали свою, физическую часть работы. Однако он отлично знал, что в компании, производившей оружие, система охраны больше напоминала безопасность центрального банка. Камеры, датчики движения, системы распознавания лиц — все, что могло помешать незваным гостям. И взлом системы видеонаблюдения в такой компании был явно заявкой выше среднего. Минимум. Человек, способный на такое, стоил того, чтобы на него хотя бы посмотреть. — Оз, — Блитц обернулся к Асмодею, и под плащом на миг открылась портупея — два ствола, аккуратно закрепленные по бокам, поблескивающие вороненой сталью. Жест был демонстративным, почти угрожающим, но адресован он был не Озу. Скорее, самому себе — напоминание о том, что он еще может контролировать ситуацию, если захочет. — Сам себя послушай: ты несешь бред. Посмотри на них! Ты серьезно думаешь, что смазливое личико очкарика и коп — нормальное место? Они ведь не оценят… — Мы оценим, — перебил Аластор, вежливо улыбнувшис. Он взглянул на Хаска, который, кажется, тоже услышал о взломе видеонаблюдения и теперь явно слушал с большим интересом, отставив стакан с виски в сторону. Стакан глухо стукнул о дерево, и янтарная жидкость внутри чуть качнулась, отражая свет лампы. — Что насчет других навыков? — спросил его коллега, и голос его прозвучал уже не с привычным скепсисом, а с деловой, почти профессиональной заинтересованностью. Хартфелт не смог сдержать усмешки. Хаск действительно заинтересовался и это был хороший знак. Асмодей, тоже заметив, как оживились оба мужчины, взглянул на Блитца. Тот, поняв, что оказался втянут в то, в чем участвовать не хотел, закатил глаза — театрально, демонстративно, всем своим видом показывая, что его присутствие здесь чистая формальность и ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Свет лампы упал на его лицо, высветив глубокие тени под глазами и жесткую линию рта человека, который не привык проигрывать и сейчас чувствовал себя именно проигравшим. — Дуло держит ровно, мозги не ебет, бегает быстро, — буркнул он, снова складывая руки на груди и отводя взгляд в сторону. — Что еще надо, собственно? — С драками, насколько я знаю, проблемы, — продолжил Оз, и в голосе его прозвучала честность, которая импонировала Аластору больше, чем любые преувеличенные похвалы. — Комплекция не располагает к тяжелой силе, однако за себя постоять сможет и спину прикрыть тоже. Опыт в вылазках имеется, так что если объясните, что требуется, справится. Неплохо. Очень даже неплохо. Им с Хаском не нужна была еще одна грубая сила — они вполне могли сами взять на себя эту роль, справлялись с ней не первый год и жаловаться не привыкли. Однако если у третьего кандидата действительно есть опыт, он умеет держать в руках пистолет и не ломается в стрессовой ситуации — можно ли просить чего-то большего? — Звучит действительно впечатляюще, — заключил Хартфелт и взглянул на друга. — Хаск? — Вполне, — Хаск сделал еще один глоток, и на его лице отразилось что-то среднее между удовлетворением и скепсисом. Он поставил стакан, провел пальцем по краю, собирая капельку виски, и добавил: — Только я самого кандидата не вижу. Пока что только дифирамбы слушаем. Асмодей улыбнулся, признавая справедливость замечания. Он взглянул на часы, проверяя время: короткий, быстрый взгляд, после которого его лицо приобрело выражение легкой, почти незаметной озабоченности. Серебряный циферблат блеснул под светом лампы. — Полагаю, объект нашей бурной дискуссии ждет команды где-то внизу, — сказал он, возвращаясь в кресло. — Блитц, старина, позовешь? Парень дернулся всем телом, как от удара, и скривился так, будто ему предложили съесть что-то давно протухшее. Кажется, он надеялся, что собеседование пройдет без появления кандидата здесь, что они как-нибудь договорятся без этого, обойдутся словами и обещаниями. Его пальцы сжались в кулаки, и Аластор услышал, как хрустнули костяшки. — Просто чтобы ты знал, Оз: я всё еще до усрачки против, — процедил он, и в голосе его зазвучала та самая, глухая, непробиваемая злость, которая, казалось, кипела в нем постоянно, не находя выхода. Каждое слово вылетало с трудом, будто он выплевывал их, не желая расставаться. — Мы это уже обсуждали, в том числе и втроем, — Асмодей тяжело вздохнул, и в этом вздохе было что-то от усталости человека, который повторяет одно и то же в сотый раз, зная, что сто первый ничего не изменит. Он откинулся на спинку кресла, и кожа под ним скрипнула — устало, обреченно. — Ты не можешь решать за всех. Более того, ты не даешь никакой альтернативы. Послышалось недовольное рычание: низкое, горловое, почти звериное. Блитц шагнул ближе к столу, и тень его упала на Асмодея, накрывая его лицо темной, дрожащей полосой. — Я виноват в том, что она в каждую операцию рвется?! Мы с Милли не смотрим, куда палим. Если ее заденет? Она же мелкая! Она? Аластор до этого момента не особо интересовался тем, как именно выглядит их потенциальный коллега. Пол, возраст, внешность — всё это было вторично, не имело значения на фоне главного. Главным оставались навыки, опыт и способность вписаться в их с Хаском выработанный годами совместной работы механизм. Однако подсознательно он ожидал, что это будет парень: в их кругу женщин было немного, а тех, кто работал на передовой, и вовсе можно было пересчитать по пальцам. То, что кандидатом в итоге оказалась девушка, было несколько неожиданным. И, видимо, не только для него, потому что он заметил, как Хаск на короткое мгновение удивленно уткнулся взглядом в пол, прежде чем взять себя в руки. Взгляд его стал тяжелее, оценивающим, но Аластор знал друга достаточно хорошо, чтобы понять: это не разочарование, скорее переоценка ситуации. Не то чтобы это было проблемой. Отнюдь. Хартфелт искренне считал, что женщина была бы отличным дополнением в их коллектив: меньше тестостерона, меньше ненужных амбиций, меньше глупых попыток доказать, кто тут главный. Больше стратегии, больше гибкости, больше внимания к деталям. Женщины в целом, казалось, в большинстве своем были более приятны в общении, тоньше чувствовали настроение и не лезли лишний раз в драки, если можно было решить вопрос иначе. Кандидатка. Черный хакер с опытом в физических стычках. Еще и взлом видеонаблюдения Carmain… Что ж, с этим действительно можно работать. — Она гребанное сокровище! — Блитц повысил голос, и кулак его с глухим, тяжелым ударом опустился на стол, заставив подскочить пепельницу и звякнуть графины на тумбе. — Ты лишаешь нас чуть ли не единственного человека, у которого есть зачатки разума! И это я еще молчу о том, что она нам, блять, уже родная! — В том-то и дело, старина, что она вам уже как родная, — прервал его Асмодей, и в голосе его прозвучала та самая, спокойная, непоколебимая твердость, которая, должно быть, и держала всю эту странную организацию на плаву. — Однако она взрослая девушка, со своими амбициями. А ты в своей игре в отца зашел слишком далеко и теперь не даешь ей даже банально участвовать в вылазках. Ей не нравится сидеть на шее, Блитц. Она хочет работать, но ты ей этой возможности не даешь. — Я забочусь о своих блядских сотрудниках! — Мы все отлично знаем, что она для тебя уже не сотрудник, а чуть ли не дочь, — Асмодей затушил сигарету, вдавливая окурок в стеклянную пепельницу с той окончательностью, которая не предполагала продолжения спора. Табак зашипел, выпустив последнюю, тонкую струйку дыма, и погас. — Я всё сказал. Она сама захотела уйти, и ты это отлично знаешь. Мы не можем ее удерживать силой. К тому же это лишь работа. Вы сможете видеться вне ее, если тебя это беспокоит. Он снова тяжело вздохнул, потер переносицу пальцами — жест усталого, измотанного человека, который уже пожалел, что вообще ввязался в этот разговор. Под глазами у него залегли глубокие тени. Вероятно, этот спор длился не один день и не одну неделю. — Просто позови ее. На несколько секунд в кабинете повисла тишина — тяжелая, густая, насыщенная невысказанными словами и непроговоренными обидами. Блитц стоял, вцепившись взглядом в Асмодея, и в его позе читалось первобытное: «я не согласен, но я уступаю, потому что выбора нет, и это бесит меня еще больше, чем сам спор». Аластор видел, как подрагивают его пальцы, сжатые в кулаки, как ходят желваки под скулами, как взгляд мечется между ним, Хаском и Асмодеем, ища точку опоры и не находя. — Я схожу, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, сдавленно, как у человека, который выдавливает из себя слова через силу. — Но если вы, — он перевел взгляд на Аластора и Хаска, и в этом взгляде было столько ядовитого предостережения, что его хватило бы на всю организацию киллеров, — обидите ее хоть словом, хоть взглядом — я лично скормлю вас обоих крысам в подвале Оза. — Будем предельно вежливы, — Аластор улыбнулся той самой, широкой, непроницаемой улыбкой, которая обычно приводила собеседников в замешательство, потому что за ней невозможно было прочитать ровно ничего. Он чуть склонил голову, добавляя в жест оттенок почтительной серьезности, и увидел, как Блитц на секунду замер, не зная, как интерпретировать эту реакцию. — Обещаю. Блитц фыркнул, развернулся и вышел за дверь, хлопнув ею с той же злой, сдерживаемой силой, с которой минуту назад ударил кулаком по столу. Стены кабинета дрогнули, и где-то в углу что-то звякнуло — стекло о стекло, тихо, почти невесомо. В кабинете снова стало тихо. Асмодей опустился в кресле, прикрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Хаск, воспользовавшись паузой, сделал еще один глоток виски и покосился на Аластора. Стакан в его руке блеснул, и на секунду Аластор увидел в стекле отражение собственного лица — спокойное, почти скучающее. — Ну, — сказал Хаск негромко, чтобы только они двое слышали, — надеюсь, у твоей Рози чуйка и правда работает. Потому что если этот «алмаз» окажется очередным мыльным пузырем, Блитц нас прибьет. А следом я прибью тебя. — Не драматизируй, — Аластор поправил манжет, возвращая себе безмятежное, почти ленивое спокойствие, которое так бесило Хаска. Он провел пальцем по сгибу ткани, выравнивая его, и улыбнулся краем губ. — У нас еще даже не было десерта. Аластор ждал. И это ожидание, наполненное тишиной, запахом табака и невысказанными обещаниями, казалось ему почему-то самым интересным, что случилось с ним за последние полгода. — Можете не беспокоиться о Блитце, — прервал молчание Асмодей. Он откинулся в кресле, сложив руки на подлокотниках, и на его лице обозначилась легкая, понимающая улыбка. — Она просила меня оставить вас наедине с ней, когда она явится. — Он чуть склонил голову, и в глазах его мелькнул огонек искреннего, почти отеческого веселья. — Отлично знает, насколько сильно усложнится ситуация, если в одном помещении будет бывший полицейский, юрист и ее наставник. Хаск выгнул бровь. Медленно, с той настороженной заинтересованностью, которая появлялась у него всякий раз, когда кто-то демонстрировал неожиданную глубину. Он поставил стакан, и звук стекла о дерево прозвучал в тишине отчетливо, весомо. — Кандидат подготовился? — переспросил он, и в голосе его прозвучало что-то среднее между удивлением и неохотным уважением. — Это что-то новенькое. Обычно все, с кем они имели дело, были слишком уверены в себе или слишком глупы, чтобы даже думать о том, чтобы выяснять хоть какую-то информацию о работодателях. Максимум, что они получали, это беглый поиск в соцсетях, который давал ровно ничего. И если о Хаске и его бывшей работе еще ходили какие-то редкие слухи, разрозненные, обрывочные, то об образовании Аластора знали совсем уж немногие. Он не афишировал этот факт, и те, кто все же узнавал, обычно либо начинали нервничать, либо, наоборот, пытались использовать это знание в своих интересах — и всегда неудачно. — Она очень не любит быть в проигрышной позиции, — с усмешкой сказал Оз, и в этой усмешке было столько теплоты, сколько Аластор редко слышал в голосе человека, который зарабатывал на жизнь организацией убийств. Он взял со стола новую сигарету, покрутил в пальцах, но зажигать не стал — просто держал, как инструмент, который пока не нужен. — Думаю, как только я прислал ей потенциальные варианты для работы, она пробила каждое имя. И если она выбрала встречу именно с вами, значит, пробила вас где только можно и ее что-то зацепило. Профессиональный подход. Логичный. Трудно не уважать. Аластор искренне улыбнулся. — Что ж, в таком случае нам осталось лишь обсудить с ней детали и определиться, — сказал он, и в голосе его прозвучала спокойная, уверенная интонация, которая обычно означала, что он уже принял решение и теперь просто ждет подтверждения. — Если ее устроят условия, полагаю, мы сможем избежать гнева ее наставника. — Уверен, вы друг другу понравитесь, — Асмодей отложил сигарету, и его лицо в свете лампы стало мягче, умиротвореннее. — Она не требовательна. Насколько я знаю, она лишь хочет, чтобы ей не дышали в спину, пока она работает. Остальное — бытовые проблемы. Девушка вполне себе легко идет на компромисс. За дверью послышались знакомые возгласы. Теперь Блитц не стеснялся в выражениях: голос его, резкий, надрывный, пробивался сквозь дерево и звукоизоляцию с той же упрямой силой, с которой он, должно быть, пробивал и любые другие препятствия на своем пути. Трудно было разобрать все брошенные фразы, но отдельные слова проступали сквозь общий шум с кристальной ясностью: «Я тебя прикончу, если ты серьезно согласишься!», «На хер всех этих клоунов!», «Боже, блять, просто поехали домой. Почему ты такая упертая!» — были достаточно громкими, чтобы их можно было цитировать. Каждое слово врезалось в тишину кабинета, как пуля в дерево, и Аластор заметил, как Асмодей едва заметно поморщился. Кандидатку слышно почти не было. Однако тон, которым она говорила, был спокойным, почти примирительным, как у человека, который уже сто раз слышал этот монолог и знает, что лучшее, что можно сделать, это переждать, дать выговориться, а потом сказать что-то, что обезоружит окончательно. Аластор уловил несколько коротких, тихих фраз — «я обещала», «ты сам знаешь», «просто дай мне шанс», — но Блитц снова перебил, и слова потонули в очередном потоке недовольства. Блитц сказал еще что-то неразборчиво, но явно недовольно, и через мгновение послышался женский смех. И смех этот Аластору показался отдаленно знакомым. Трудно было понять, где он слышал его раньше. Может быть, в каком-то кафе, в очереди, в проходящем мимо разговоре, который зацепился за память случайной деталью? Но, как и с фразой Блитца о бесполезности диплома, Хартфелт был готов поклясться, что где-то уже слышал этот голос, этот смех — легкий, искренний, с той особой, теплой ноткой, которая делала его запоминающимся. Он напряг память, перебирая недавние дни, но ответ так и не пришел. Дверь открылась. Сначала в кабинет влетел Блитц, плечом толкнув Хаска, который стоял ближе всех к выходу, со словами «подвинься, мудила», даже не глядя в его сторону. Блитц направился прямиком к тумбе с алкоголем, наливая себе щедрую порцию виски с той злой, сдерживаемой силой, которая говорила о том, что он проиграл этот раунд и теперь будет переживать поражение на дне стакана. Янтарная жидкость плеснулась о стенки, и он залпом осушил половину, даже не поморщившись. А после в кабинет вошла кандидатка. И у Аластора мгновенно отпали все вопросы о том, где он раньше слышал этот голос. Безумно длинные блондинистые волосы, длиной чуть ли не до бедер, светлые, струящиеся по плечам, бледная фарфоровая кожа, которая в тусклом свете кабинета казалась почти светящейся, и огромные глаза, цветом напоминавшие ежевику — темные, глубокие, с той особой, влажной глубиной, в которой, казалось, можно было утонуть, если смотреть слишком долго. Она остановилась на пороге на секунду, оглядывая комнату, и Аластор заметил, как ее взгляд скользнул по Хаску, по Асмодею, по нему и задержалась, ровно на долю секунды дольше, чем требовал этикет. Оу. Ого. Сомнений не было. Это точно была Чарли. Та самая, которая промокла до нитки, ругала прогноз погоды, рассуждала о бесполезности дипломов и спорила с ним о системе правосудия, а потом уехала в ночь, унося с собой его шарф. Он вспомнил, как она сжималась на скамейке, пытаясь удержать остатки тепла, как ее голос дрожал от холода и недовольства, как она улыбнулась ему на прощание — неуверенно, смущенно, но искренне. Сейчас она выглядела иначе. Совсем иначе. На ней был черный костюм: строгий, элегантный, сидевший как влитой, облегающий фигуру с идеальной точностью. Глаза были густо подведены черным — стрелки острые, уверенные, придававшие ее взгляду ту хищную выразительность, которой не хватало в их первую встречу. И, разумеется, сейчас она была сухой. — Прошу прощения за опоздание, — ее голос был веселым, с легкой, заговорщицкой ноткой. Было понятно, что поведением наставника она скорее забавлялась, чем смущалась. Она бросила быстрый взгляд на Блитца, который теперь стоял у тумбы, мрачно разглядывая содержимое своего стакана, и улыбнулась чуть шире. — В городе просто отвратительные пробки, и общественный транспорт сейчас поймать труднее, чем динозавра. Она прошла в кабинет, закрыв за собой дверь, и бросила сумку в угол, даже не глядя, куда именно приземлился черный кожаный рюкзак. А после Чарли взглянула на всех находившихся в комнате. И дыхание Аластора на секунду перехватило, когда знакомые ежевичные глаза наконец встретились с ним. Чарли улыбнулась. Ни капли удивления. Ни тени неуверенности. Ни той неловкой, сбивчивой реакции, которая была бы естественна для человека, узнавшего в потенциальном работодателе случайного знакомого с автобусной остановки. В ее глазах не мелькнуло ни узнавания, ни паники, ни той секундной заминки, когда мозг лихорадочно перебирает варианты поведения. Только спокойная, уверенная теплота, которая говорила о том, что она знала. Она точно знала, куда шла. И точно знала, с кем именно ей предстояло говорить. «Не любит быть в проигрышной позиции»? Да, вероятно, так и есть. Аластор поймал себя на том, что улыбается в ответ не той, отрепетированной, дежурной улыбкой, которую он использовал для девяноста процентов знакомств, а настоящей, искренней, которая появлялась на его лице так редко, что Хаск, должно быть, уже заметил и теперь будет пытать его вопросами весь вечер. Он чувствовал, как уголки губ поднимаются помимо воли, как где-то в груди разливается теплое, почти детское любопытство — что же будет дальше?. — Господа, — Асмодей наблюдал за подопечной с искренним весельем и удовольствием, и в голосе его звучала почти отеческая гордость. Он откинулся в кресле, сложив руки на животе, и его лицо в свете лампы казалось почти довольным. — Ваш кандидат. Прошу любить и жаловать — Шарлотта Магне. Шарлотта. Она сделала шаг вперед и встала так, чтобы видеть и Аластора, и Хаска, и Асмодея, оставшегося в кресле. Ее каблуки мягко ступали по ковролину, и Аластор отметил, что движения у нее сейчас совсем другие, чем в их первую встречу: не скованные, не дрожащие от холода, а плавные, точные, как у человека, который привык быть в центре внимания. Ее взгляд скользнул по лицу Хаска, задержался на секунду, оценивая, и вернулась к Аластору. — Мистер Хаскер, мистер Хартфелт, — сказала она, и в голосе ее звучало что-то среднее между приветствием старого знакомого и легкой, едва уловимой насмешкой. Она чуть склонила голову, и прядь светлых волос упала на плечо, блеснув под светом лампы. — Рада видеть, что вы нашли время. Я, если честно, не была уверена, что вы приедете. Кажется, об объективной встрече с кандидатом Аластор забыл.