Часть 9. "Держись!"

      Телефон Ольги завибрировал. Тихо, коротко. Но в минутной тишине зала это прозвучало как выстрел. Все головы повернулись на звук. Арефьева дёрнулась, полезла в сумку. Достала телефон. Экран горел: высвечивалось имя — тот самый следователь, которому она вчера писала заявление о пропаже мужа. Она смотрела на экран. Не отвечала. Не сбрасывала. Вибрация не прекращалась. Судья подняла голову. — У нас заседание, — голос судьи ледяной. — Извините, — Арефьева встала, шатнулась. — Извините, мне нужно…       Она не договорила. Вышла из-за скамьи подсудимых, не глядя на судью, не слушая, что ей говорят. Пристав шагнул к ней, но она уже была у двери. — Ваша честь, — начал прокурор. — Пусть выйдет, — судья махнула рукой. — Продолжаем.       Дверь за Арефьевой закрылась. В коридоре было тихо. Пусто. Серый свет из высоких окон, казённые стены, запах пыли и бумаги. Она нажала ответить. — Алло? — Ольга Кирилловна? — голос следователя, ровный, официальный. — Да. — Вы только не переживайте. Вам нужно приехать на опознание. Найден мужчина, подходит по указанным приметам.       Она прислонилась к стене. Стена была холодной, шершавой. — Куда?.. — В морг. По адресу, который я сейчас продиктую.       Она слушала. Запоминала. Улица, дом, корпус. Голос следователя звучал откуда-то издалека, будто по воде. — Вы меня слышите? — спросил следователь. — Да. — Вам нужно приехать как можно скорее. — Я поняла.       Она сбросила вызов. Телефон выпал из рук, стукнул о кафельный пол. Она смотрела на него, не двигаясь. Потом ноги подкосились. Она сползла по стене вниз, медленно, как будто внутри что-то оборвалось и тело перестало держать. Села на холодный пол, прижалась спиной к стене. Пашин свитер уже не защищал душу брюнетки, рукава закрывали пальцы. Она смотрела перед собой пустыми глазами. Дверь в зал суда открылась. Вышел Кулыгин — хотел проверить, почему Ольга так долго не возвращается. Увидел её на полу. Бросился. — Оля! — он опустился рядом на колени, взял её за плечи. — Что случилось?       Она смотрела на него, но не видела. — Кость, — сказала она. Голос чужой, тонкий, не её. — Они нашли его.       Кулыгин замер. Из глаз Оли полились слёзы, ручьём. — В морг. Мне нужно ехать в морг… — Хрипло продолжила заведующая.       Она сказала это — и глаза закатились. Тело обмякло, голова упала на плечо Кулыгину. — ОЛЯ! — он подхватил её, удерживая, чтобы не ударилась. — Оля! Оля! Оля, очнись!       Он прижал пальцы к её шее — пульс был, слабый, но частый. Дыхание поверхностное. Кулыгин оглянулся на дверь в зал суда. Там сейчас выносили приговор. Там решалась судьба Соловьёвой, Васильевой, всей подстанции. А здесь на полу лежала Арефьева. Он аккуратно переложил её на бок, скамеек рядом не было, приподнял ноги, чтобы обеспечить приток крови к голове. Стянул с себя куртку, подложил под голову. Потом встал, распахнул дверь в зал. — Юрич! — Крикнул он. — Быстро!       В зале все обернулись. Судья замолчала на полуслове. Ломагин поднялся с места, быстро зашагал к выходу. — Что там? — Ольге плохо. Вызывай скорую. Нашатырь! — Крикнул мужчине в форме, который уже рванул за аптечкой.       Ломагин выглянул в коридор, увидел Арефьеву на полу. Лицо его стало серым. — Господи… — Я с ней, — Кулыгин уже вернулся, сел рядом с Ольгой, крепко держа её за руку, чтобы она чувствовала "жизнь", чтобы её жизненная энергия не уходила, снова проверил пульс. — Вызывай.       Ломагин достал телефон, набрал номер. Говорил быстро, чётко, по врачебному. Кулыгин сидел на полу, держал Арефьеву за руку. Рука была холодная, пальцы безжизненные. Пашин свитер сбился, открывая тонкую ключицу. — Арефьева, — тихо сказал он. — Держись!       Кулыгин крикнул, чтобы продолжали без них. Судья согласилась, подождала, пока закроется дверь. Посмотрела на скамью подсудимых — теперь там осталось двое. Васильева и Соловьёва. Соловьёва смотрела на дверь, за которой скрылась Арефьева. — Продолжаем, — сказала судья. — Признать Соловьёву, Васильеву, Арефьеву по предъявленному обвинению в причинении смерти по неосторожности… невиновными! В связи с отсутствием состава преступления, подтверждённым заключением судебно-медицинской экспертизы.       Васильева выдохнула. Громко, со всхлипом. Соловьёва закрыла глаза. — Однако, — судья подняла голос, — суд устанавливает факт нарушения трудового законодательства и санитарно-эпидемиологических норм. Выход сотрудников на вторые сутки подряд без обеспечения надлежащего отдыха признан грубой халатностью руководства подстанции. На подстанцию скорой медицинской помощи №58 налагается административный штраф в размере пятисот тысяч рублей. Ответственность за исполнение возлагается на заведующую подстанцией, Арефьеву О.К.       Она закрыла папку. — Приговор оглашён. Судебное заседание закрыто.       Ударила молотком. В зале зашумели. Васильева сидела, не двигаясь, только слёзы текли по щекам. Соловьёва смотрела на дверь. Ушаков вскочил, побежал к выходу. — Витя! — Таня за ним.       В коридоре Кулыгин сидел на полу, держа Арефьеву за руку. Она была без сознания, бледная, как бумага. Ломагин стоял рядом, ждал скорую. В суде не оказалось ничего, что могло помочь Оле в данный момент. Нашатырь не помогал привести в чувства. — Что с ней? — выдохнул Ушаков. — Шок, — Ломагин смотрел на Арефьеву, лицо у него было измученное. — Пашу нашли. В морге.       Витя замер. — Что? Паша? А он это как… Как… нашли? В смысле? — Сказали приехать на опознание. Она упала.       Ушаков смотрел на Арефьеву, на её лицо. Не мог вымолвить ни слова. Таня подошла, обняла его. Из зала вышли Васильева и Соловьёва. Лиза всё ещё плакала, увидела Арефьеву, замерла. — Ольга Кирилловна… — Она без сознания, — сказал Кулыгин. — Скорая едет.       Соловьёва стояла в стороне, смотрела. В её пустых глазах что-то дрогнуло. Приехала скорая. Два фельдшера, молодые, быстрые. Увидели, кто на полу, переглянулись. — Та самая?       Это были те два фельдшера, которые недавно приезжали на переохлаждение девушки Сони в квартиру заведующей. — Да, — Ломагин отошёл, дал им место. — Обморок на фоне острого стресса. Нужно сделать ЭКГ.       Фельдшеры развернули носилки. Подняли Арефьеву осторожно, уложили. Она не приходила в себя. — Я с ней, — сказал Кулыгин.       Он забрался в машину, сел рядом. Ушаков хотел за ним, но Таня удержала парня. — Вить, ты нужен здесь. Разберутся.       Дверь скорой закрылась. Машина тронулась. Ковалькова вышла из зала суда последней, ни на кого не глядя. Прошла мимо, не оборачиваясь. — Что теперь? — тихо спросила Васильева. — Теперь, — сказал Ломагин, — будем ждать.       Он посмотрел на небо за окном. Светлое, чистое. Метель кончилась…       В машине скорой была остановка сердца. Кулыгин чуть не родил, пока помогал фельдшерам завести подругу. Завели, довезли до реанимации.       В больнице Арефьеву привели в сознание. Прокапали. Сделали ЭКГ, слава богу, оно не показало серьёзных отклонений, после остановки можно считать, что ЭКГ идеальная, сердце практичечки в норме, если не считать огромного ножа, торчащего из него, который всадил Рыков, уйдя из дома. — Паша? Где он? Мне нужно ехать... — Бессильно вымолвила брюнетка, пытаясь приподняться с койки. — Ты с ума сошла, Арефьева!? Лежи! — Дал приказ Костя. — Что со мной? — Ты остановку дала в скорой! Ты же после комы, Оля, тебе нельзя так нервничать! — Ругал подругу. — Мне нужно ехать на опознание... — Так, никуда ты не поедешь, пока врачи не разрешат! Тебе тут минимум три дня нужно отлежаться! У тебя была остановка! Я боялся, что потеряю тебя! — А Алина сейчас где? — Про дочь не беспокойся, она в хороших руках, у Нины Михайловны. Алина побудет у нас, пока тебя не вылечат. Чувствует себя, кстати, хорошо! Температуры нет. Не переживай, с ней всё в порядке.       Ольга почувствовала облегчение в груди. На мониторах пульс и давление окончательно пришли в норму. То ли это повлияли лекарства, то ли слова Кости. — Я заметил, что ты была в кофте Паши... Почему ты мне сразу не сказала, что он пропал? — Я не смогла, Кость, не смогла. Если бы я позвонила тебе, то признала бы, что он действительно пропал...       На мониторе опять изменения, пульс подскочил. — Так, Арефьева! Тебе нельзя волноваться! Хочешь, скажу тебе хорошую новость?       Она кивнула. Внимательно посмотрела на лысого друга, сидящего рядом. — Вас оправдали! Всё хорошо! Ника уже дома! Отделались штрафом! — Да ладно... А какой штраф? — Да, мелочь, всего-то полмиллиона рублей... — Ммм... Ну, Арефьева, ты даёшь. В декрете не работала три дня, а загремела на полмиллиона. — Усмехнулась заведующая.       Телефон Арефьевой зазвонил в кармане Кулыгина. Следователь. Костя сбросил вызов, Оля же вновь занервничала. — Если тебе так будет спокойнее, я сам поеду на опознание. — Спокойно сказал Костя. — Не стоит переживать, это не он будет, я уверен. — Поезжай, Кость, пожалуйста... Позвони мне оттуда. — Забрала свой телефон из рук друга. — Конечно, ты лежи, отдыхай, ни за что не переживай!       Кулыгин поцеловал брюнетку в щеку и удалился из больницы. Направился в морг, где его встретил следователь. — Это вы, вместо Арефьевой? Вы знаете Павла Дмитриевича Рыкова, как он выглядит? — Да, здравствуйте, он мой лучший друг, конечно знаю.       Костю провели в неуютное серое помещение, где на столе лежало тело, накрытое белой простынью. — Вы очень чувствительны? Это не для слабонервных. Внешность может отличаться от той, которую вы помните. — Спросил сотрудник морга. — Я врач скорой, много видел.       Ткань убрали. На Костю с того света смотрел мужчина, у которого всё тело было обморожено.       Кожа была восковая, неестественно белая, с сероватым оттенком. Не та бледность, которая бывает от страха или потери крови — та, что бывает только у мёртвых. Щёки впали, скулы выступали резко, будто под кожей не осталось ничего. Губы — тонкие, синюшные, плотно сжатые. Глаза закрыты, веки припухшие, с неестественным сиреневым отливом. Но лицо — это было самое страшное. Потому что это было лицо, до боли похожее на лицо Паши. И одновременно — не его. На щеках, на носу, на скулах — тёмные, почти чёрные пятна. Обморожение. Кожа на этих участках была сморщенная, как старая пергаментная бумага, местами потрескавшаяся, с тёмной, запёкшейся кровью по краям трещин. Правая щека — большое пятно, захватывающее скулу и угол рта. Левое крыло носа — почерневшее, омертвевшее. Лоб — чистый, неестественно белый, а под ним — эти чёрные провалы.       Кулыгин сжал челюсти. Он видел обморожения. Знал, как это выглядит. Знал, что если человек выживает — граница между живой и мёртвой тканью проходит через несколько дней. Но здесь не было дней, здесь был морг. Волосы — тёмные, растрёпанные, на висках — иней, который не успел растаять, когда тело принесли в тепло, если так можно назвать данное место. Или уже не иней — соль? Он не знал...