· Ночная смена.

* Время действия: Около 5 утра, конец сентября 1993 года. --- Иссохшая от работы девушка вяло выползла из проходной хлебозавода, когда заспанный вахтёр в телогрейке уже перевернул страницу отрывного календаря, но солнце ещё и не думало вставать. Воздух был густой, холодный и сладкий — смесь выхлопных газов просыпавшегося города и тёплого, родного запаха свежего хлеба, который тянулся из заводских ворот. Этот запах въелся в её ватное пальто, в волосы, в кожу так глубоко, что иногда по ночам ей снилось, что она сама превратилась в огромную буханку «Дарницкого» — тёплую, румяную и никому не нужную, кроме разве что бродячих собак. Лена сунула руку в карман, нащупала там целлофановый пакет. В пакете лежала краюха тёплого ещё бородинского и две рогалика с повидлом — пайка за смену. Она шла и отщипывала от рогалика по маленькому кусочку, клала в рот и держала языком, пока тот не таял, превращаясь в липкое, приторное тепло. Ей было двадцать три, а казалось — все сорок. За спиной остались восемь часов у конвейера, где мимо неё плыли бесконечные ряды буханок, и нужно было успевать укладывать их в лотки, пока они не упали. Работа механическая, позволяющая думать о своём. Думать она старалась о хорошем. Накопить бы ещё немного — и купить те сапоги на рынке у Светиного знакомого. Не китайские, конечно, настоящие, может, даже итальянские? У Светки были — рыжие, с каблуком. Но Светка торгует, у неё «бабки» есть. А она, Лена, упаковщица. Сапоги — это роскошь. Она перешла трамвайные пути и углубилась в частный сектор. Здесь фонари горели через один, асфальт кончился, началась разбитая грунтовка, перемешанная со шлаком. Это был её ежедневный путь — через пустырь, мимо старых сараев и гаражей-«ракушек». Так короче на двадцать минут. *** Пустырь назывался так только по привычке. Раньше здесь было поле, потом хотели строить гаражный кооператив, да денег не хватило, бросили. Теперь торчали из земли ржавые прутья арматуры, темнели кучи строительного мусора, и ветер шелестел целлофановыми пакетами, застрявшими в кустах полыни. Пакеты шуршали, как живые. Лена шла быстро, но не бежала — скользко. Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с первым ледком. Где-то далеко лаяли собаки. Собаки здесь были злые, сбивались в стаи, но сегодня их не слышно — то ли спали, то ли ушли куда. Мысли о сапогах кончились. Начались мысли о доме. Дома — коммуналка на первом этаже старого трёхэтажного дома, который когда-то принадлежал фабрике. Комната двенадцать метров, высоченные потолки, печка, которую нужно топить (отопление здесь никогда не работает как надо), и вечный запах соседских щей и кошачьей мочи. Дядя Паша, глухой слесарь, уже спит, наверное, нажравшись своей бормотухи. Светка ещё с рынка не вернулась — уезжает рано, приезжает поздно. В кармане у неё, помимо хлеба, лежал ещё ключ от входной двери (огромный, старый, на бечёвке) и мятный леденец, который она стащила из столовой. Она сунула леденец в рот — кисло-сладкий, обжигает холодом язык. Хорошо. *** Она почти дошла до конца пустыря, когда услышала. Сначала она подумала, что показалось. Ну, мало ли — ветка хрустнула, камень покатился. Но она остановилась. Прислушалась. Тишина. Только ветер гоняет пакеты. Она пошла дальше. Метров через десять — опять. Шаги. Чёткие, тяжёлые, но будто кто-то специально ставит ногу так, чтобы было слышно. Или не специально? Она обернулась резко, насколько позволила скользкая тропинка. Пусто. Пустырь был пуст — только арматура торчит, только пакеты шевелятся. Лена выдохнула. «Нервы, — сказала она себе почти вслух. — Ночные смены нервов не прибавляют. Тётка Зина с конвейера вон вообще уже год к психиатру ходит — ей голоса слышатся. А мне всего лишь шаги». Она пошла дальше, но теперь внутри поселился маленький холодный комочек. Она сжала в кармане пакет с хлебом и ускорила шаг. *** Двор встретил её привычным пейзажем: скамейка с облупившейся краской, одинокий фонарь с разбитой лампочкой (светит только наполовину, тускло), пара «жигулей»-«копеек», укрытых брезентом, и куча мусора возле баков, которую не вывозили уже неделю. Она прошла мимо скамейки и краем глаза заметила, что на ней кто-то сидит. Сердце ёкнуло, но, присмотревшись, она узнала сгорбленную фигуру — дядя Паша. Сидит, курит, смотрит в одну точку. — Дядь Паш, вы чего не спите? — крикнула она громко, зная, что он глуховат. Он поднял голову, уставился на неё мутными глазами. — А? — прокряхтел он. — Сплю... иду спать. А ты всё шастаешь... шастаешь... Гляди, Ленка, шастать-то не надо. Время такое. — Какое такое? — Лихие, — изрёк он и снова уставился в темноту. Лена махнула рукой и вошла в подъезд. В подъезде пахло кошками, сыростью и жареной картошкой (соседи с первого этажа всегда жарили по ночам, у них бессонница). Она поднялась на свой этаж (второй), повозилась с ключом в тусклом свете лампочки-«мигалки», которая горела через раз. Дверь открылась. Коридор коммуналки — длинный, тёмный, с ободранными обоями. Справа дверь Светы — тихо, ещё не вернулась. Слева дверь дяди Паши (заперто). В конце коридора общая кухня, оттуда тянет газом — кто-то забыл выключить конфорку? Она решила, что утром проверит. Она вошла в свою комнату. Маленький мирок: кровать с панцирной сеткой, стол, накрытый старой скатертью с бахромой, платяной шкаф с мутным зеркалом, тумбочка, на которой стоял чёрно-белый телевизор «Рассвет» (работает только если стукнуть кулаком по боку). На стене — ковёр с оленями, доставшийся от мамы. На подоконнике — герань в горшке (живучая, зараза, её даже забывать поливать можно). Лена скинула пальто на стул, села на кровать, стянула сапоги. Ноги гудели. Она посмотрела на стол. Ей показалось, что кружка стоит не так, как она её оставила. Она точно помнила, что утром, уходя, поставила кружку вверх дном на сушилку. А сейчас кружка стояла на столе, донышком вниз, и в ней — ложка. — Ну, Паша, конечно, — сказала она вслух. — Заходил, пока меня нет, соли попросить или спичек. И кружку переставил. Она успокоила себя этим объяснением. Легла на кровать, не раздеваясь, только укрылась старым байковым одеялом. Глаза слипались. Где-то далеко, на улице, залаяли собаки. Потом стихли. Лена проваливалась в сон, и последней её мыслью было: «Завтра суббота. Отосплюсь. Может, в кино сходить со Светкой? Да нет, денег жалко...» Радио на тумбочке тихо шипело, играло что-то старое, советское. Сквозь сон она слышала голос Леонтьева или Кобзона — не разобрать. Она спала. А на стекле её окна, снаружи, там, где клубился предрассветный туман, кто-то медленно, ногтем, провёл линию. Потом ещё одну. Рисунок по запотевшему стеклу — не то усы, не то просто царапина. ——