Глава 2. «Мне выбора давно как будто нет…»

мне выбора давно как будто нет –

ну, разве между дыбой и огнем

      Всю ночь Ричард ворочался с боку на бок, то проваливаясь в муторный, выматывающий сон, как после похмелья, то снова просыпаясь. Все время казалось, что он опаздывает, что он уже опоздал куда-то… Ричард смотрел в черноту потолка, а после — в занимающийся рассвет за окнами и вымученно откидывался на подушки. Плескались под закрытыми веками смутные образы — тонкая еле заметная улыбочка Спрута, когда с Ричарда сорвут с позором комендантскую перевязь и заставят надеть лиловый мундир, разочарованный взгляд Альдо, который пройдет мимо него и не заметит среди прочих рядовых, усталое сочувствие Робера, в котором будет читаться «не стоило и пытаться»… А еще рисовалась в голове тонкая белокурая фигурка в отчего-то черной вдовьей мантилье, как она смотрит на него долгим презрительным взглядом, а после уходит… уходит-уходит-уходит… Ричарда бросило в жар и продрало дрожью, как от озноба. В голове крутилась и переливалась из крынки в крынку одна и та же горькая мысль — Альдо дал ему полную свободу действий, Альдо дал ему шанс проявить себя — доказать свою хитрость, а если не выйдет… то хотя бы упорство, которое рано или поздно переломит бессмысленную гордость его бывшего эра. Если не помогают слова… стоит приняться за средства погрубее. Так ведь? Ричарда слегка мутило, когда он думал об этом. Вспоминалось, как долго, больше недели, болела спина и седалище, когда за особенно шумную шалость, матушка приказала всыпать ему розог… Вспоминался Фабианов день, когда эр Рокэ спас его от величайшего позора… Вспомнился вечер отравления, когда его отослали в Агарис, а не бросили в Багерлее… Ворон нередко позорил его, не считаясь с честью рода, но в важных моментах жизни он все же… не бесчестил его? А он… Он ответит на это тем, что прикажет подвергнуть Алву дознанию, как какого-то лавочника? Чтобы его мучила чернь? Чтобы Повелителя Ветра смешали с грязью? Ричард выпутался из одеяла и, обжигаясь о холодный пол, добежал до бокала с начатой Вдовьей Слезой на камине. Выпил ледяное вино, с силой провел рукой по лицу.       «Да, — понял он.» Он не имеет права ответить на всё их общее прошлое милосердием. Прошлое осталось в прошлом, сейчас другая страна и другой король. И если он, Ричард, не спасет Альдо, не добудет ему меч, уже летом, быть может, Талигойю снова растопчут. Об этом шепчутся солдаты, об этом кричат на площадях юродивые, об этом редко и вымученно говорит на советах Робер. Гордость одного человека не встанет на дороге Великой Талигойи и Людей Чести. Они и так довольно настрадались от него и Дорака. Ричард пройдет через это, даже если сердце будет ныть и биться в пальцах обезумевшим птенцом. Ричард заставит своего бывшего эра ответить на вопрос, чего бы это ни стоило им обоим. *** Ранним морозным утром он уже был в Багерлее. Морен встретил его, торопливо приглаживая волосы и застегивая пуговицы мундира. На лице этого доброго служаки была написана бессонная ночь. — Алва не тревожил вас? Морен угодливо улыбнулся и покачал головой. — Что вы, ваша светлость! Он теперь мирный, разве что кто его заденет невзначай — тогда дерется, а первым давно уж не начинает. Ричард покивал, думая о своём. Алве должно быть ужасно скучно здесь. Проведенные в заключении месяцы уже сами по себе должны были стать для него изрядной пыткой. Он, стремительный, яркий, безжалостный Первый маршал вдруг оказался заперт, оторван от дел и мира, как последний каторжник. Ричард передернул плечами, представляя, каково это. А после вдохнул и нырнул, как в ледяную речную воду: — Сегодня вы начнете его дознание. Не калечьте сильно, но заставьте его говорить, как можно скорее. Есть у вас для этого средства? Морен не изменился в лице, словно для него эта тема была обыденнейшей на свете (быть может, так оно и было), а деловито кивнул и пригласил Ричарда пройти за собой, в личные покои коменданта: — Как не быть, герцог, как не быть… Ежели не хотите сильно калечить, но в остальном даете нам полную свободу, я бы с рук начал. Очень дельное средство, особливо для господ повыше рангом. Шадди? Ричард в недоумении поднял на него глаза. Слуга Морена принес дымящийся сосуд и маленькие чашечки. Ричард торопливо согласился, поблагодарив. — С рук? — Да, мои ребята славно наловчились это делать. Сначала иглами дорогу наводят, а после поддевают щипцами ногти, какие бы тонкие они ни были — ювелирная работа! Или же вам надобно, чтобы он подписал что-то? — Нет… нет. Ричард отставил обжигающую чашечку, чувствуя, как к горлу что-то подступило. Он взглянул на свои синеватые от утреннего холода ногти на правой руке. Щипцами… Морен, заботливо поглядывая на него, замахал руками: — Даже не думайте об том, ваша светлость, мы сами все сделаем, вам смотреть на то без надобности. А коли ваш герцог заговорит, то позовем вас тотчас же. Ричард с усилием кивнул. — Хорошо. Начинайте, как сказали. Я подожду здесь. Как кончите пытку, пошлите за мной, мне надо будет его допросить. Морен угодливо закивал, в спешке допивая свой шадди. *** Время тянулось немыслимо медленно. До покоев коменданта не доносилось никаких звуков из камер — толстые стены и длинные коридоры, очевидно, позволяли Морену чувствовать себя здесь совершенно вольготно. Иногда только тихо проходили мимо слуги. Лакей предложил Ричарду вина, тот, не раздумывая, согласился. Вино было молодым, с горьковатым привкусом, но Дик почти не ощутил вкуса, выпив кубок залпом. Он поймал себя на том, что старается дышать беззвучно и чутко прислушивается — не донесется ли издалека знакомый голос, который он даже в горячке боя не слышал искаженным болью или страхом. Но было мертвецки тихо. Ричард прошёлся несколько раз от стены до стены, крутя в руках нагревшееся олово кубка. Алва ведь очень сильный, он не боится ни голода, ни холода, ни своей боли, ни чужой. Он ведь с легкостью перетерпит все это, как перетерпел бы рану в бою? Ричард понимал, что для блага страны он должен надеяться на обратное, но ничего не мог с собой поделать. Его позвали в допросную добрых два часа спустя, когда волнение, терзавшее Окделла, достигло предела, а картины, быстро сменявшие друг друга в его голове, стали совершенно закатными. В реальности всё оказалось не так ужасно. Эр Рокэ был жив и сидел на лежанке дыбы, словно никуда и не уходил с прошлого разговора. Правда на сей раз его руки были скованы креплениями справа и слева от тела. Пальцы Алвы казались каким-то очень бледными, странно скрюченными. На левой руке их словно макнули кончиками в бадью с краской — большего Ричард разглядеть в полутьме подвала не успел. Лица Ворона не было видно за мокрыми, свисающими на плечи волосами. Весь Ворон был мокрым, как церковная мышь, а рядом с палачом и его подмастерьями стояли ещё кадки. Ричард в непонимании обернулся к Морену, спросил тихо: — Зачем вода? Морен отрапортовал бодро: — Мы ж ему спать не давали, как ваша светлость и велели, так что он всё сидит, как сквозь стенку смотрит, а как больно становится — в обморок норовит рухнуть. Вода его живо в наш мир возвращает. Ричард с необъяснимым любопытством сунул пальцы в ближайшую бадью. В первое мгновение ему показалось, что там кипяток. Он тихо зашипел и вытащил пальцы наружу. И только через мгновение понял, что покрасневшая кожа — ледяная. Действительно, вода обжигала, словно раскаленная. Кое-где мутными рыбами плавали в бадье полупрозрачные льдинки. Ричард уцепился мечущимися мыслями за «спать не давали», хотел уже спросить Морена об этом — он ведь не оставлял такого приказа, но быстро подумалось — а вдруг он просто не помнит, сказал, убегая в смятении вчера, и забыл? А вдруг так здесь полагается? Будет выглядеть глупым провинциалом, не понимающим очевидных в дознании вещей… Спросил, стараясь выглядеть безразлично: — Так какие же у вас результаты, барон? Морен как будто не ожидал этого вопроса, засуетился, прошмыгнул к писарю, что-то выговорил ему, помахал листом со свежими чернилами в душном воздухе камеры. Протянул его Ричарду: — Извольте протокол, ваша светлость. Ричард подошел ближе к висящему на стене масляному светильнику, с трудом вгляделся в убористый почерк. Вопросы, ответы, насмешки. Ричард раздраженно отбросил лист. Ему срочно нужен был совет. Но у кого спросишь совета в подобном? — К чему мне вчитываться в эти каракули? Ничего про меч Раканов вы так и не узнали, я вижу. — Отчего же? — Ворон не поднял голову, заговорив, потому показалось, что в камере появился призрак. — Ваши очаровательные друзья спросили меня, как он выглядит. Я посоветовал расспросить вас. Морен раздражённо обернулся на узника на мгновение и, словно извиняясь, снова повернулся к Дику: — Все шутит, ваша светлость, но вы не извольте сомневаться, мы свое дело знаем — скоро перестанет, и раскрывать пасть будет только по требованию… Дика передернуло от непривычной грубости и спокойного деловитого тона коменданта. Он пробормотал: — Но это правда… Я знаю, как выглядит меч. Если это нужно для допроса, я опишу его вам… Морен по-отечески улыбнулся и даже дёрнул рукой, словно хотел погладить Ричарда по плечу. Сказал тихо: — Не нужно. Вам, ваша светлость, ещё не всё в дознании понятно. У Ричарда во рту появился странный тухлый привкус. Ему захотелось сбросить с плеча эфемерную руку: — Вам, я вижу, всё понятно, — бросил он резко, подходя к Алве и садясь на стул рядом с дыбой. — Отчего же только одна рука… обработана? Теперь вблизи, Ричард ясно видел, что пальцы левой руки Ворона не просто словно смочены краской — они лежали на досках лежанки красные, начавшие опухать и скрюченные, собранные в щепоть, насколько позволял крепеж. В полутьме подвала ногти казались чёрными от скопившей под ними крови. На каждом пальце явственно проступала борозда, прочерченная раскаленной иглой. На трех пальцах ногтей, кажется, не было вовсе. На большом пальце ноготь треснул вдоль, из трещины выступила, набухла и засохла лавиной кровь. На указательном пальце остался только костяной обломок, висящий на какой-то ниточке кожи. Ричард быстро отвел глаза, чтобы пережить приступ тошноты, который поднялся в нём при виде этого зрелища. Было страшно и мерзко от какой-то потусторонней жути и зверства происходящего. Даже не зверства… звери не делают такого друг с другом. Ричард был на войне и видел раны, видел смерти, но то была честная борьба воинов с воинами, а это — живодерство… Ричард с усилием перевёл взгляд на ближайшую к нему правую руку Алвы. Сжатая в бледный с синеватыми жилами кулак, она не позволяла увидеть все ещё целые ногти. Ричард не совсем осознанно потянулся к ней, накрыл ледяную ладонь своей, не менее холодной. Алва не дернулся, но рука под пальцами Ричарда задеревенела сильнее. Бывший эр сидел неподвижно, не меняя усталой позы, лица за волосами было почти не видно. Морен угодливо оказался рядом, протягивая Ричарду отполированные десятками рук и влажные, видно, недавно отмытые щипцы: — Желаете сами продолжить, ваша светлость? Ричард медленно обернулся на него и скакнувшим с непривычки голосом крикнул: — Все вон отсюда! Вскочил из-за стола писарь, спешно зашаркали за дверь палач и его подмастерья. Морен положил щипцы недалеко от Ричарда и тоже вышел, прикрыв дверь. Ричард сидел, слушая напряженное, поверхностное дыхание бывшего эра. Ричард не хотел помнить об этом, но под веками, не исчезая, стояла картина изуродованных пальцев Ворона. Дик запретил себе думать, как должно болью откликаться в теле каждое движение и каждый вдох при таких ранах. Окделл смотрел в пол и вспоминал ночь после того, как он вернулся от Марианны — много вина, ковёр и шкура в гостиной, жар камина, непривычный, трогающий за душу стон струн… Правая рука эра Рокэ под пальцами Дика чуть согрелась, кожа теперь ощущалась, как живая, без восковой холодной твердости. Ричард тихо сказал, без злобы, только очень тоскливо: — Я вспомнил почему-то, как вы играли на гитаре… никогда не слышал, чтобы у кого-то инструмент пел так по-человечески… Рука Рокэ вновь каменно сжалась под его пальцами. Ричард продолжал смотреть в пол. Ему правда было больно говорить и думать об этом, но, может быть, он сможет убедить… — И вы по праву были лучшей шпагой Талига… — царапнуло гортань старое, Олларовское название, но суть была важнее. — И стреляли, как никто не умеет… Неужели есть что-то, что стоит этого?! Ричард поднял глаза и попытался поймать взгляд бывшего эра, который по-прежнему сидел, измотанно склонив голову на грудь. Дик почти кричал, пытаясь передать безвыходность и отчаяние, которое чувствовал и которое, по какой-то чужому лишь ведомой причине, никак не мог понять его монсеньор: — Неужели вы, ваши руки, ваши таланты стоят этого жалкого слизняка в фальшивой короне? Или выдуманной страны, которую слепил из осколков узурпатор?! Ведь вы же… вы… где вы, там Талиг… Ричард вдруг краешком сознания испугался — не слышит ли их Морен? Слова были неожиданными для него самого, честными, но, быть может, слишком откровенными… Если и это не разобьет невозмутимость Алвы, то Дик рисковал окончательно потерять чаяния достучаться до его разума. Ричард легонько сжал руку Ворона, стараясь передать свой страх и надежду. Алва поднял голову, устало взмахнул грязными волосами, отбрасывая их назад. Ричард впервые за сегодня увидел его лицо. Бывший эр был измотан и небрежен, как после Дарамы или многодневного пьянства — покрыла впалые щеки щетина, заострился нос и скулы, глаза стали красными, непривычно больными. В тон им алели на бескровном лице искусанные губы — подбородок покрыли сухие уже подтеки крови. На мгновение Ричарду показалось, что в глазах эра отразилось ответное его собственному отчаяние и блеснули слезы, но потом он понял — так странно лег отблеск светильника. На деле лицо Алвы скривила маска презрения. — Отойдите прочь, юноша, — Ворон сказал это тихо и хрипло, но Ричарда продрало до костей, словно в руке монсеньора был заряженный пистолет — столько силы было в этих словах. Ричард не понял, в какой момент подскочил со стула и сделал несколько шагов назад, выпустив руку Алвы из своей. — Как же вы жалки, Окделл… — продолжил Алва, не выпуская его из прицела взгляда. — Как голодная собака ласкаетесь то к старому сапогу, то к новому. Берегитесь, как бы вас и там, и там не лягнули. Влюбчивых шлюх никто не любит. В лицо Ричарду словно плеснули кипятком — мгновенно загорелись от страшного оскорбления уши, шея и щеки. Никогда прежде эр не говорил с ним так. И это ответ на его откровенность?! На то, что ему до тошноты жаль уродовать Ворона дальше — сделать его калекой, не способным ни держать шпагу, ни извлекать из струн дивную музыку? Ричард рвано вдохнул, отворачиваясь от невыносимо пристальных глаз. Что ж, ладно. Ладно… Если человек сам не хочет себе помочь, ему никто не поможет… Он распахнул дверь допросной и крикнул: — Герцогу недостаточно, Морен! Тащите свои инструменты и принимайтесь за правую руку! И не глядя назад, кипя от ярости, смешанной с отчаянием, Ричард выбежал вон. Когда он сворачивал на лестницу, толща камней из-за спины всё же донесла ему задавленный судорожный крик знакомым голосом. Дик замер, как будто его ударили, инстинктивно развернулся, сделал несколько шагов назад. После — резко тряхнул головой и побежал по лестнице вверх, к выходу из крепости.