────୨ৎ────

Пальцы Аврелии застыли над струнами. В комнате пахло деревом, канифолью и тем неуловимым запахом старости, который всегда витал в родительском доме, но сейчас здесь был третий запах — дешёвый табак с ментолом и чужая наглость. — Я сказала: выйди, — не повышая голоса, повторила она. — А я сказал: заебись ты играешь, — Паслен не то чтобы сидел на подоконнике, он на нём возлежал, раскинувшись, словно кошачий король на троне. Красные волосы горели в лучах заката, чёрная жилетка расстёгнута, открывая футболку с какой-то панк-группой. Солнцезащитные очки, несмотря на вечер, он так и не снял, и Аврелия видела в них своё искажённое отражение: белую рубашку, идеально ровное каре, заколки-сердечки и эти вечные синие круги под глазами. — Это этюд. Для консерватории. Мне нужно сосредоточиться. — А мне нужно развлечься, — парировал он с ленивой улыбкой, поигрывая пирсингом в губе языком. — У тебя лицо как у зомби. Опять ночью в ноты пялилась? Или с кем-то делила сигарету за углом? — Не твоё дело. — Моё, сестрёнка. Я твой единственный мужчина, — он спрыгнул с подоконника с мягкой грацией и, не спрашивая разрешения, плюхнулся на стул рядом с её пюпитром. — Сыграй что-нибудь нормальное. Что-нибудь сексуальное. А то у тебя в руках скрипка, а вид, будто ты гроб с покойником полируешь. Аврелия медленно опустила смычок. Её тошнило от того, как близко он сидел. От запаха его геля для душа, от того, как его колено почти касалось её бедра. Она терпеть не могла чужие прикосновения, а Паслен, словно чувствуя это, постоянно проверял её границы на прочность. — Убери локти с моего пюпитра, — процедила она. — Ты его сломаешь. — Он уже старый. Как и ты, — он хохотнул своей же шутке. — Тебе девятнадцать, а выглядишь как его мать. — Паслен. — Аврелия, — передразнил он её ледяной тон, но локти убрал. Вместо этого он вытащил из кармана жилетки пачку её любимых сигарет, которые стащил, очевидно, с кухни, и эффектным движением выбил одну. — Курить в доме мать запретила. — А ты куришь на лестнице, как консьержка. Я видел. Он сунул сигарету в зубы, щёлкнул зажигалкой и, прикурив, затянулся глубоко и театрально, выпуская дым в потолок. Аврелия смотрела на него с холодным презрением, смешанным с усталой обречённостью. — Ты ведёшь себя как пятнадцатилетний клоун, — сказала она, отворачиваясь к окну. В груди нарастало привычное напряжение. Ей нужен был никотин. Срочно. — А ты ведёшь себя как старая дева, — парировал он, протягивая ей дымящуюся сигарету. — На, не ломайся. Знаю, что хочешь. Она должна была отказаться. Она сильная, старшая, ответственная. Но пальцы сами потянулись к фильтру. Она затянулась глубоко, чувствуя, как лёгкие наполняются горечью, а нервы немного успокаиваются. Паслен наблюдал за ней, прищурившись за стёклами очков. В его взгляде было торжество. — Видишь? — сказал он мягко, почти ласково. — Расслабься. Ты слишком много работаешь. Давай, — он кивнул на скрипку. — Сыграй мне. Настоящее. Не этот скучный этюд. Аврелия докурила до половины, затушила о край блюдца, которое предусмотрительно стояло на подоконнике, и, к собственному удивлению, подняла скрипку. Ей просто надоело с ним спорить. Иногда проще было дать ему то, что он хочет, чтобы он отстал. Она закрыла глаза и заиграла. Не этюд. Бардовский романс, переложенный для скрипки. Паслен затих. В этом было его единственное достоинство — он умел слушать, когда звучала музыка. Когда последняя нота растаяла в воздухе, он медленно, театрально захлопал в ладоши. — Браво. Мне только что захотелось жить. — Какая редкая перемена, — сухо заметила Аврелия, убирая скрипку в футляр. — Не язви. Я по делу, — он вдруг стал серьёзным, насколько это вообще было возможно для него. — Сегодня в «Генезисе» сетап. Будут нормальные люди. Ты едешь со мной. — Нет. — Я не спрашиваю. — Паслен, мне завтра в девять на репетицию оркестра, — она начала застёгивать футляр, но он накрыл её руки своими. Она вздрогнула, как от удара током, и отдёрнула пальцы. — Не трогай меня. — О, прости, принцесса, забыл, что тебя тошнит от человеческого тепла, — он не обиделся, только оскалился в ухмылке. — Слушай, ты три дня не выходила из дома. Ты стала похожа на привидение. Я хочу, чтобы ты развеялась. — Ты хочешь, чтобы я пошла в клуб, где ты сможешь покрасоваться перед друзьями своей старшей сестрой — скрипачкой. — И это тоже, — легко согласился он. — Но ещё я хочу, чтобы ты перестала себя жрать изнутри. Я вижу, как ты смотришь на эту чёртову скрипку. Ты её ненавидишь. Аврелия замерла. Он попал в цель, хотя она никогда бы ему этого не признала. Она посмотрела на него. Красные волосы, дурацкие очки, пирсинг. Самовлюблённый, невыносимый, вечно всё портящий. — Будут… добавки? — спросила она тихо, имея в виду совсем не алкоголь. Паслен прищурился, и на мгновение под маской клоуна мелькнуло что-то серьёзное, почти братское. — Для тебя — всё что захочешь. Белая дорожка — это я гарантирую. По высшему разряду, как для единственной сестры. Она ненавидела себя за то, что это предложение не вызвало у неё отвращения. Только усталое, больное облегчение. — У меня нет подходящей одежды. — Как раз есть, — он подошёл к её шкафу и, не спрашивая, вытащил ту самую элегантную белую рубашку, которую она носила на выступления. — Это. И расстегни пуговицу на две больше, чем обычно. Ты красивая, когда не выглядишь как училка. — Пошёл вон, — беззлобно сказала Аврелия, выхватывая рубашку. — Жди внизу. Дай мне собраться. — Двадцать минут, — он направился к двери, но на пороге обернулся. Снял наконец чёрные очки. Его глаза, неожиданно яркие, почти такие же красные, как волосы, внимательно посмотрели на неё. — Эй. Ты только у меня есть. Поэтому я и достаю тебя. Чтобы ты не сдохла тут в своей консерваторской пыли. Аврелия ничего не ответила. Она смотрела ему вслед с выражением, которое было сложно прочитать. Презрение? Да, безусловно. Но за ним, глубоко-глубоко, скрывалась та странная благодарность, которую можно испытывать только к родному человеку, который одновременно является твоим самым ядовитым наркотиком и единственным, кто не даёт тебе окончательно раствориться в тишине. Когда дверь за ним закрылась, она достала из ящика тумбочки приготовленную пачку сигарет, вышла на балкон и, глядя на зажигающиеся огни города, затянулась, считая минуты до того момента, когда они вдвоём утонут в громкой музыке клуба и грязном, сладком забытьи. Паслен, прислонившись к косяку внизу, смотрел на её тёмный силуэт и улыбался. Он знал: она придёт. Она всегда приходила. Потому что кто ещё позаботится о том, чтобы его гениальная, замученная, невыносимо серьёзная сестра иногда позволяла себе быть живой?