────୨ৎ────

Они вышли в ночь. Аврелия чувствовала себя неуместно, как фарфоровая статуэтка, которую по ошибке поставили на барную стойку. Рубашка была расстёгнута на две пуговицы, как и требовал Паслен, и это вызывало у неё ощущение почти физического дискомфорта — слишком открыто, слишком доступно. Бордовые клёш мягко шуршали по асфальту, сердце билось где-то в горле, а мешки под глазами она замазала толстым слоем тонального крема, но всё равно чувствовала, что выглядит так, будто не спала неделю. — Ты прекрасна, — объявил Паслен, когда они остановились на светофоре. Он снова нацепил свои дурацкие очки, хотя вокруг была темень, и теперь напоминал жука-скарабея в человеческом обличье. — Как вампирша, которая только что восстала из гроба, чтобы найти свою жертву. — Заткнись, — беззлобно ответила Аврелия, доставая сигарету. — Ты будешь курить каждые пять минут? — А ты будешь меня бесить каждые пять секунд? — Это моя работа, — он выхватил у неё зажигалку и щёлкнул, поднося огонь к кончику сигареты. Его пальцы на секунду задержались рядом с её лицом, и Аврелия инстинктивно отшатнулась. — Опять? Я же просто помогаю. — Не приближайся. — Ладно-ладно, принцесса Не-Трогай-Меня, — он отступил на шаг и театрально поклонился. — Твои капризы меня когда-нибудь убьют. Она затянулась, выпуская дым в холодное небо. Внутри всё сжималось от предвкушения и тревоги. Она знала, что будет дальше. Сначала музыка, потом алкоголь, потом Паслен посмотрит на неё с этим своим особым выражением, наклонится к уху и спросит: «Ну что, готова взлететь?» И она скажет да. Она всегда говорила да, потому что в те редкие моменты, когда разрешала себе падать, он был единственным, кто ловил её. Грязными руками, но ловил. Клуб «Генезис» находился в подвале старого здания. Огромная металлическая дверь, обитая чёрной кожей, казалась входом в преисподнюю. У входа толпились люди: девицы в коротких юбках, парни с цепями на шеях, все такие же неестественно молодые и отчаянные, как и Паслен. — О, Пасли, ты привёл свою тень? — окликнул его какой-то тип с татуировкой на лице. — Заткнись, Макс, — бросил Паслен, даже не обернувшись. Он схватил Аврелию за запястье — она дёрнулась, но он держал крепко. — Не дёргайся. Здесь потеряешься — я тебя не найду. — Мне не нужна нянька. — А мне не нужна мёртвая сестра, — парировал он так спокойно, что это заставило её замолчать. Внутри всё утопало в багровом свете и дыму. Музыка била по барабанным перепонкам — тяжёлый, пульсирующий техно, от которого вибрировало в груди. Аврелия замерла на входе, чувствуя, как знакомая тревога сжимает горло. Здесь было слишком много людей, слишком много запахов, слишком много тел, которые непременно коснутся её, когда она попробует пройти к барной стойке. Паслен, чувствуя её замешательство, вдруг оказался перед ней, загораживая собой хаос. — Смотри на меня, — сказал он, и в голосе не было обычной насмешки. — Иди за мной. Не смотри по сторонам. Она ненавидела, когда он становился таким. Когда из самовлюблённого павлина превращался во что-то почти взрослое, почти защищающее. Это сбивало с толку, заставляло сердце биться быстрее по неправильным причинам. Он провёл её через толпу, локтями расчищая дорогу, и усадил за маленький столик в углу, откуда открывался вид на танцпол, но самих их было почти не видно. — Сиди здесь, — приказал он. — Что будешь пить? — Виски. Двойной. — Жестко, — он одобрительно кивнул и скрылся в толпе. Аврелия осталась одна. Она смотрела на танцующих, и её пальцы сами собой начали выстукивать ритм по столешнице. В голове звучала музыка, но где-то на заднем плане — гораздо глубже, почти на уровне инстинкта — она слышала скрипку. Она всегда её слышала. Даже когда пыталась забыть. Паслен вернулся через пять минут с двумя стаканами и кем-то на хвосте. Высокий парень с искусанными губами и бегающими глазами. — Это Дэн, — представил Паслен, ставя виски перед Аврелией. — У него есть то, что нам нужно. Аврелия молча смотрела на Дэна. Тот нервно улыбнулся и протянул маленький прозрачный пакетик. — Качественный продукт, — прошептал он, оглядываясь. — Чистый. Паслен взял пакетик, даже не глядя на содержимое, сунул Дэну деньги и жестом велел проваливать. Тот исчез так же быстро, как появился. — Ты даже не проверил, — заметила Аврелия, делая большой глоток виски. Жидкость обожгла горло, и она поморщилась. — Я всё проверил заранее, — Паслен сел напротив, снял наконец очки и положил их на стол. Без них он выглядел моложе, уязвимее, но глаза смотрели с пугающей серьёзностью. — Дэн — мусор, но товар у него хороший. Я не стал бы рисковать тобой. — Мной? Или своим кайфом? — Тобой, — он сказал это так просто, как будто это было очевидно. — Ты моя сестра, Аврелия. Как бы ты меня ни бесила своей недотрогательностью, я тебя в дерьмо не брошу. Она допила виски и поставила стакан с глухим стуком. — Тогда покажи, что там, — кивнула она на пакетик. — Или ты собираешься рассказывать мне, как я тебе дорога, всю ночь? Паслен усмехнулся, и маска самоуверенного клоуна снова скользнула на его лицо. — Сейчас, сейчас. Сначала нужно создать настроение. Он поднялся и протянул ей руку. Аврелия посмотрела на его ладонь — длинные пальцы, колечко на мизинце, натёртая мозоль на указательном (откуда? он ничем не занимался, кроме как бесил её). Она не взяла её. — Я не танцую. — А я не принимаю отказ, — он схватил её за руку, не давая отдёрнуть, и потянул к танцполу. — Один танец, сестрёнка. Потом — что захочешь. Она могла бы вырваться. Она была старше, сильнее, но ноги сами понесли её за ним, потому что в этом хаосе, в этом грохоте, в этом море чужих тел он был единственным, чьё прикосновение она могла выносить. Терпеть. Почти. Музыка ударила с новой силой, когда они влились в толпу. Басы пульсировали в такт сердцу, красный свет пульсировал в такт басам. Паслен двигался с ленивой грацией, которой она всегда завидовала, — пластично, свободно, как будто тело принадлежало только ему и никому больше. Аврелия стояла, скрестив руки на груди, чувствуя себя истуканом среди текучей массы. — Расслабься! — прокричал он ей прямо в ухо. — Ты на сцене так не стоишь! — Я не на сцене! — крикнула она в ответ. — А надо! Представь, что это скрипка! Что ты ведёшь смычок! — Это самая идиотская аналогия, которую я слышала! Но она закрыла глаза. И представила. Музыка стала ритмом, толпа — оркестром, а её собственное тело — инструментом. Она не танцевала. Она играла. Когда она открыла глаза, Паслен смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать. Торжество? Гордость? — Вот так, — сказал он одними губами. — Я же говорил. Они танцевали ещё несколько песен, и Аврелия позволила себе забыть, кто она. Не старшая сестра, не скрипачка, не ответственная и вечно уставшая Аврелия, а просто девушка в красном свете, которая наконец перестала контролировать каждое своё движение. Но контроль вернулся, когда они сели обратно за столик. Паслен уже высыпал содержимое пакетика на зеркальную поверхность и аккуратно разделил дорожку лезвием, которое откуда-то достал. — Ты носишь с собой лезвие? — спросила Аврелия, и в голосе прорезалось привычное презрение. — Ты носишь с собой заколки-сердечки, — парировал он, не поднимая глаз. — У каждого свои странности. Он свернул купюру в трубочку и вопросительно посмотрел на неё. — Первая — тебе. Как даме. — Как старшей, — поправила она, забирая трубку. — Как единственной, — тихо добавил он. Аврелия наклонилась над столиком, и мир сузился до белой линии, которую нужно было втянуть в себя. Она делала это нечасто. Только когда Паслен настаивал. Только когда стресс достигал той точки, где скрипка переставала помогать. Только когда ей нужно было не чувствовать. Горечь обожгла ноздри, и она откинулась на спинку стула, закрывая глаза. Несколько секунд — ничего. Потом тепло разлилось по телу, напряжение начало отпускать, и мир приобрёл новые цвета. Красный стал глубже, музыка — ближе, собственная кожа — менее чужой. — Ну как? — спросил Паслен, быстро вдыхая оставшееся и откидываясь рядом с ней. — Не спрашивай, — прошептала она. — Просто не спрашивай. Он не спросил. Вместо этого он взял её руку — она не отдёрнула, потому что сейчас это было неважно, сейчас границы размылись — и положил её себе на плечо, притягивая ближе. — Если тебя тошнит от прикосновений, сейчас самое время сказать, — пробормотал он. — Меня тошнит от твоих прикосновений всегда, — ответила она, но не отстранилась. — А сейчас? — Сейчас… всё равно. Она прислонилась головой к его плечу, чувствуя, как мир плывёт и распадается на миллионы ярких частиц. Скрипка внутри неё замолчала. Впервые за очень долгое время. Паслен молчал. Его пальцы гладили её волосы, осторожно перебирая пряди, избегая заколок-сердечек. Он смотрел на танцпол пустыми глазами и думал о том, что, наверное, они оба сломаны. Просто она сломалась элегантно, как дорогая скрипка с треснувшим корпусом, а он — как дешёвый проигрыватель, который всё ещё играет, но уже не чисто. — Эй, — позвал он тихо. — Не засыпай. У нас вся ночь впереди. — Я не сплю, — пробормотала она. — Я слушаю. — Что? — Тишину. Внутри. Наконец-то. Он ничего не ответил, только крепче прижал её к себе, и в этом жесте не было ничего братского или пошлого. Была только усталая, отчаянная нежность двух людей, которые слишком хорошо знали друг друга, чтобы лгать. А потом время потеряло значение. Были ещё танцы, ещё виски, ещё одна дорожка — на двоих, потому что Аврелия покачала головой, когда Паслен предложил сделать отдельно. Она выпила его стакан, он закурил её сигарету. Они смеялись над чем-то, что не было смешным, и молчали о том, о чём следовало бы поговорить. Когда они вышли из клуба, небо уже светлело. Холодный утренний воздух ударил в лицо, отрезвляя, возвращая реальность. Аврелия поёжилась — рубашка совсем не грела. Паслен, заметив это, снял свою чёрную жилетку и накинул ей на плечи. Она хотела возразить, но он прижал палец к её губам, и пирсинг холодно блеснул в утреннем свете. — Ни слова, — сказал он. — Ты замёрзла. Я не замёрзну. Идём домой. Они шли по пустым улицам, и их шаги гулко отдавались в тишине. Аврелия курила, а Паслен шёл рядом, иногда касаясь её локтя, чтобы направить, когда она спотыкалась. Он не надевал очки, и в сером утреннем свете его лицо выглядело бледным, почти прозрачным, а красные волосы горели, как сигнальный огонь. — Спасибо, — сказала она вдруг, не глядя на него. — За что? — За то, что вытащил. За то, что… — она замолчала, подбирая слова. — За то, что не даёшь мне превратиться в одну из этих консерваторских старух, которые ненавидят весь мир. — Ты уже превратилась, — усмехнулся он. — Но у тебя есть я. Чтобы иногда напоминать, что ты живая. — Ты ужасный напоминатель. — Я знаю, — он улыбнулся, и в улыбке не было самодовольства. Только усталость и что-то тёплое, что она редко в нём замечала. — Но ты меня терпишь. — Терплю, — согласилась она, и впервые за долгое время её губы дрогнули в ответной улыбке. Они вошли в подъезд, и тишина обняла их, как одеяло. Дома ещё спали. Аврелия сняла жилетку и протянула ему. — Держи. Иди спать. — А ты? — Мне в девять на репетицию, — она посмотрела на свои руки — пальцы дрожали. Не от холода. От всего сразу. Паслен взял жилетку, но не ушёл. Он стоял в коридоре, сжимая чёрную ткань, и смотрел на неё странным взглядом. — Не ходи, — сказал он тихо. — Что? — На репетицию. Не ходи. Поспи. Хотя бы сегодня. — Не могу. — Можешь. Мир не рухнет, если ты пропустишь одну репетицию. А ты рухнешь, если продолжишь так жить. Она хотела возразить, сказать что-то колкое, привычное, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Он всегда был прав в главном, как бы сильно она это ни ненавидела. — Я… — она замолчала и вдруг сделала то, чего никогда не делала. Сама. Без принуждения. Она подошла к нему и коснулась его плеча — быстро, почти незаметно, как будто обжигалась. — Спасибо, Паслен. Он замер. На его лице отразилось такое искреннее удивление, что Аврелия почти рассмеялась. Её брат, который всегда был уверен в себе на двести процентов, сейчас выглядел как ребёнок, которому дали то, о чём он даже не просил. — Ты меня тронула, — сказал он хрипло. — Я теперь умру от счастья. — Не умрёшь, — она развернулась и пошла к своей комнате. — Ты слишком живучий. — Аврелия! — окликнул он, когда она уже взялась за ручку двери. Она обернулась. Паслен стоял в коридоре, растрёпанный, бледный, с пирсингом, блестящим в свете утреннего солнца, и улыбался той самой улыбкой, за которую его хотелось одновременно придушить и обнять. — Ты всё-таки не железная, — сказал он. — Я знал. Она ничего не ответила, только закатила глаза и скрылась в комнате. Но, закрывая дверь, она улыбалась. Улыбалась впервые за много недель не потому, что нужно было вежливо улыбнуться наставнику или знакомым, а потому, что внутри — там, где обычно звучала только скрипка и вечная усталость, — наступила тишина. И в этой тишине было тепло. На тумбочке лежал её телефон. Она взяла его и нашла номер преподавателя. «Извините, я не смогу прийти сегодня на репетицию. Плохо себя чувствую». Она нажала «отправить», выключила звук и рухнула на кровать, даже не сняв заколки-сердечки. Рубашка помялась, волосы разметались по подушке, но она не обращала на это внимания. В соседней комнате Паслен тоже лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок. Он всё ещё чувствовал её руку на своём плече — это быстрое, почти испуганное прикосновение. Он знал, как ей трудно на это решиться. И это стоило всего на свете. «Ты только у меня есть», — подумал он, закрывая глаза. — «И я у тебя. Хочешь ты этого или нет». В комнате Аврелии пахло табаком и духами. Она уже засыпала, когда на периферии сознания мелькнула мысль о скрипке, которая стояла в углу, зачехлённая, молчаливая. «Сегодня я не буду тебя слушать», — подумала она. — «Сегодня я буду спать». И скрипка, казалось, поняла. Впервые за долгое время Аврелия не слышала её голоса даже во сне.