Неловкость

Камилла открыла дверь на второй звонок. На пороге стояла женщина лет сорока — сорока пяти, с живыми глазами и лёгкой, чуть растерянной улыбкой. Русые волосы, собранные в небрежный пучок, джинсы, белая футболка и лёгкая ветровка. Она выглядела бодрой, но сейчас замерла, увидев незнакомую девушку. — Здравствуйте, — сказала Камилла, отступая в сторону. — Вы к Ване? Женщина кивнула, всё ещё разглядывая её. — А вы… — начала она, но Камилла перебила: — Я Камилла, подруга. Он заболел, я пришла его проведать. — Я его мама, — женщина наконец улыбнулась, но в глазах читалось удивление. — Он мне ничего не говорил… о тебе. — Мы недавно познакомились, — Камилла повесила куртку и жестом пригласила пройти. — Проходите, он в спальне. Мама скинула кроссовки и направилась на кухню, бросив быстрый взгляд на кастрюли, на аккуратно разложенные продукты. — Ты готовила? — спросила она, садясь на табурет. — Да, — Камилла села напротив. — У него температура под сорок, он почти не ел. Я сварила суп, сделала болоньезе. — И осталась на ночь? — мама подняла брови. — Он замёрз, — Камилла почувствовала, как щёки начинают гореть. — Сказал, что холодно. Я легла рядом, поверх одеяла. Мама молчала несколько секунд, потом покачала головой. — Он мне ничего не рассказывает, — сказала она тихо. — Я звоню, говорю: «Как дела?» — «Нормально». И всё. А тут… Она посмотрела на Камиллу с новым интересом, чуть прищурившись. — Вы давно знакомы? — Не очень.Чуть больше месяца. — И ты уже… ухаживаешь за ним? — Он помог мне, когда мне было плохо, — Камилла ответила просто. — Теперь моя очередь. Мама хотела спросить ещё что-то, но в этот момент из коридора раздался сонный, чуть хриплый голос: — Ками, ты куда ушла? Иди обратно… тебя так тепло было обнимать, когда я засыпал… Камилла замерла. Лицо стало пунцовым за секунду. Она не могла поднять глаза. Мама замерла тоже. Потом её губы дрогнули, и она прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться. Ваня, наконец, появился в дверях кухни — растрёпанный, в растянутой футболке, с мутными со сна глазами. Увидел мать — и застыл. — Мам? — его голос сел. — Ты… когда успела? — Только что, — мама уже улыбалась во весь рот. — И уже кое-что узнала. Ваня перевёл взгляд на Камиллу. Та сидела, вжавшись в стул, готовая провалиться сквозь землю. — Ками, я… — начал он. — Мне пора! — она вскочила, схватила куртку, налету натянула кроссовки. — Муна голодная, соседка только утром покормила, а она уже… я побежала. — Камилла, подожди, — Ваня сделал шаг, но она уже вылетела за дверь. В лифте она прижалась спиной к стене и закрыла лицо руками. Сердце колотилось где-то в горле.

***

Камилла влетела в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как бетонная стена прихожей холодит лопатки. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали. Она скинула кроссовки, не глядя, прошла босиком в комнату. Муна уже ждала, виляя хвостом, ткнулась носом в ладонь — но Камилла не ответила, только рухнула на диван, уткнулась лицом в подушку. Он сказал это при маме. Он сказал, что ему тепло меня обнимать. Она застонала, перевернулась на спину, уставилась в потолок. В голове крутилась одна и та же картинка: Ваня, сонный, растрёпанный, выходит из коридора и хриплым голосом выдыхает эти слова. А мама сидит напротив и улыбается — не зло, а как-то по-доброму, но от этого не легче. — Дура, — прошептала Камилла. — Какая же дура. Муна запрыгнула на диван, легла рядом, положила голову на колено. Камилла машинально погладила собаку, вжалась щекой в мягкую шерсть. Пахло пыльцой и улицей — они только что гуляли, но ей казалось, что прошла вечность. А что он теперь подумает? Что я липну к нему? Что я специально осталась на ночь? Она закрыла глаза и увидела его лицо — испуганное, когда она выбегала, и одновременно смущённое. Он хотел её остановить, но не посмел. Или не успел. Телефон в кармане джинсов завибрировал. Коротко, один раз. Сообщение. Камилла достала его, посмотрела на экран. Свет от дисплея резанул по глазам — в комнате уже темнело, она не зажгла свет. Надпись: «Ванечка». Сердце пропустило удар. «Ты не обиделась?» Она смотрела на эту фразу, и пальцы сами замерли над экраном. Написать «нет»? Слишком просто. «Всё нормально»? Неправда. «Прости, что сбежала»? Слишком честно. Она напечатала: «Нет, всё хорошо. Просто…» — и стёрла. Напечатала: «Извини, я не хотела…» — снова стёрла. Ещё одно сообщение от него: «Я не хотел тебя смущать. Просто мама… она уже уехала». Камилла закусила губу. Он извиняется. Он думает, что это он виноват. А она даже не может подобрать слов, чтобы сказать, что это не так. Она отложила телефон на столик, встала, прошла на кухню. Включила чайник, достала кружку. Вспомнила, как в прошлый раз он заваривал ей зелёный чай с мятой — и она согласилась, хотя не любит мяту. Просто чтобы быть рядом. Чайник закипел, щёлкнул. Камилла налила кипяток в чашку, опустила пакетик чёрного — без сахара, как всегда. Села за стол, обхватила кружку ладонями и уставилась в окно. Там уже зажглись фонари, двор пустовал, только ветер шевелил ветки. Она взяла телефон. Его сообщение висело на экране: «Я не хотел тебя смущать. Просто мама… она уже уехала». И то, первое: «Ты не обиделась?» Она поняла, что не сможет ответить сейчас. Ни сегодня. Ни, возможно, завтра. Слишком много всего навалилось: его слова, мамин взгляд, собственный позор. Она положила телефон на стол, допила чай, поставила кружку в мойку. В спальне Муна уже устроилась на кровати, заняв половину подушки. Камилла легла рядом, обняла собаку, уткнулась носом в тёплую шерсть. В темноте она слышала своё дыхание — частое, сбитое — и тиканье часов на кухне. Завтра напишу. Или послезавтра. Или… Она провалилась в сон, не заметив как. Ей снился балкон, холодный ветер и его руки, сжимающие её талию. Во сне она не сбегала. Утром телефон лежал на том же месте, и сообщения от Вани остались без ответа. Она посмотрела на них, вздохнула, убрала телефон в ящик стола. Взяла заказы. Надо работать. Надо думать о чём-то другом. О чём угодно, только не о его голосе, не о его руках, не о том, как он сказал при маме: «тебя так тепло было обнимать».