Ты и я

Утро начиналось с тихих звуков: шипение кофеварки, звон ложки о край кружки, приглушённое мурлыканье Ашки, который тёрся о ноги, требуя завтрак. Солнце только вставало, и его первые лучи пробивались сквозь щель в шторах, оставляя на полу длинную золотистую полосу. Камилла сидела на кровати, натянув его футболку — фиолетовую, которая уже давно стала её. Волосы растрепались, она убрала их со лба и посмотрела в сторону кухни. Там, за открытой дверью, Ваня стоял у столешницы, помешивая что-то в кружке. На нём были только домашние штаны и белая футболка, которая сидела свободно, не скрывая очертаний плеч. Она смотрела и думала: «Странно, как быстро привыкаешь. Ещё месяц назад я боялась даже смотреть в его сторону. А теперь... теперь я знаю, где у него лежат носки, как он морщит нос, если кофе слишком горький, и что он улыбается, когда я беру его кружку. Это не чудо. Это жизнь. И она... тёплая». Она встала, прошла босиком на кухню. Ашка тут же бросился к ней, закружился под ногами. — Доброе утро, — сказал Ваня, не оборачиваясь. — Доброе, — она подошла к нему со спины, обняла за талию, положила подбородок на плечо. — Пахнет вкусно. — Латте с сердечком, — он кивнул на стойку. — Иди садись. Она отпустила его, взяла кружку, села на табурет. Сделала глоток, прикрыла глаза. Ашка запрыгнул на стол, но тут же был согнан лёгким щелчком. — Не балуй, — сказал Ваня. Кот фыркнул и ушёл на подоконник. Они пили кофе в тишине. Не в той, тяжёлой, которая давит, а в той, уютной, которая бывает только у своих. За окном просыпался город, где-то внизу лаяла собака, и было слышно, как ветер шевелит листья.

***

После завтрака Камилла решила помыть посуду. Взяла губку, выдавила моющее средство с запахом сакуры — розовое, нежное, пахнущее цветами и чуть сладковато. Мыла тарелки, кружки, ложки, слушая, как Ваня печатает за ноутбуком в комнате. Ашка, устав от созерцания, спрыгнул с подоконника и начал кружить у её ног. — Не мешай, — сказала она, переставляя тарелку в сушилку. Кот не послушался. Он прыгнул на столешницу, понюхал пустую тарелку, потом задел краем лапы стоящую на краю кружку — ту самую, любимую Ваню. Тыква насыщенного пурпурного цвета с глянцевым покрытием, с волнообразными краями и рельефными желобками. Она покатилась, ударилась об пол и разбилась. Звон керамики разнёсся по комнате. Камилла замерла. Ашка, испуганный звуком, метнулся в коридор. Она смотрела на осколки — крупные, с острыми краями, пурпурные и белые. И вдруг её накрыло. Не просто сожаление о разбитой вещи. Нет. Перед глазами встало другое. Тёмная кухня в чужой квартире. Бутылка пива — она разбила её случайно, когда убиралась. Стекло разлетелось по линолеуму. А отчим, пьяный, с красным лицом, заорал: «Собирай! Руками! Не видишь, что ли? Быстрее!» Она собирала осколки, и они резали пальцы, а он бил её по голове, потому что она слишком медленно это делает. Раз, другой, третий. А она всё собирала и собирала, не смея остановиться, не смея заплакать, потому что потом будет только хуже. Камилла стояла, не двигаясь. Потом, не думая, опустилась на колени и начала собирать осколки голыми руками. Пальцы дрожали, стекло впивалось в кожу, но она не чувствовала боли. Она должна была убрать. Должна была быстро. Пока кто-то не начал бить. — Камилла! — голос Вани был резким, совсем другим. — Остановись! Не трогай! Она не слышала. Руки хватали осколки, по пальцам текла кровь, капала на белый пол. — Хватит! — он схватил её за запястья, не грубо, но твёрдо, отводя руки в сторону. — Посмотри на меня. Посмотри. Она подняла голову. Глаза были мокрыми, но она не плакала. В них застыл страх. — Я... я хотела убрать, — голос был чужим, тихим. — Чтобы ты не порезался. Меня били, если я долго... — она замолчала, не договорив. Он не спросил, кто. Он понял. Подхватил её под спину, под колени и поднял. Усадил на столешницу, рядом с раковиной. Она не сопротивлялась — только смотрела на свои руки, которые вдруг стали чужими, красными и липкими. Ваня взял её ладони, повернул к свету. Осматривал молча, сосредоточенно. На правой руке — три глубоких пореза: на указательном пальце, на подушечке большого и на ребре ладони. Левая — в царапинах, но не так страшно. — Сиди, — сказал он и ушёл в ванную. Через секунду вернулся с аптечкой, полотенцем и тазиком с тёплой водой. Поставил тазик на стул, опустил её руки. Кровь окрасила воду в розовый. Она зашипела, когда вода коснулась порезов, но не отняла рук. Он вытащил её ладони, промокнул полотенцем. Пинцетом извлёк мелкие осколки — один, второй. Она вздрагивала, но молчала. — Кто? — спросил он тихо, не поднимая головы. Она не ответила сразу. Потом выдохнула: — Отчим. Я как-то разбила бутылку пива, когда убиралась. Он заставил меня собирать осколки руками. И бил по голове, потому что я слишком медленно это делаю. Она говорила ровно, будто не о себе. Ваня остановился, поднял голову. Посмотрел на неё. В глазах — не жалость. Что-то другое, тёмное. — Больше он тебя не тронет, — сказал он. Не спросил, не пообещал. Констатировал факт. Обработал раны перекисью. Зашипело, и она вцепилась свободной рукой в его футболку. — Я испугался, — сказал он тихо. — Когда увидел, что ты собираешь осколки руками. Кровь. Твои руки... я подумал, что ты поранишься сильно. А потом ты сказала про... — он замолчал, наложил на порезы полоски пластыря. — Ты не обязана была это рассказывать. Но спасибо. Она смотрела на свои руки. Белые полоски пластыря на фоне покрасневшей кожи. — Я не хотела, чтобы ты думал, будто я специально разбила кружку, — прошептала она. — Глупая, — он перебил, взял её лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. — Мне плевать на кружку. Совсем плевать. Ты поняла? Я испугался, что ты поранишься. Что будет больно. А ты... ты просто сиди и не двигайся. Я сам уберу. Он поцеловал её в лоб, потом в каждую щёку, потом в кончик носа. Разжал руки, встал, взял веник и совок. Смел осколки, протёр пол влажной тряпкой. Ашка выглянул из-за угла, виновато моргая. — И ты туда же, — сказал Ваня коту. — Будешь знать. Камилла сидела на столешнице, сжимая руки в кулак, чтобы пластырь не отклеился. Внутри всё кипело — стыд, облегчение, что он не злится, и странная, почти незнакомая мысль: «Меня не бьют. Меня никто не бьёт». — Вань, — позвала она тихо. Он поднял голову. — Прости. И спасибо. Он подошёл, встал между её коленями, обнял. — Не за что.

***

Днём Ваня собрался играть в баскетбол с друзьями. Натянул худи, сунул ноги в кроссовки, поцеловал её в лоб: — Я ненадолго. Часа на два. — Хорошо, — она кивнула. Он ушёл. Камилла постояла у окна, глядя, как он садится в машину к Саше, и вдруг подумала: «А почему бы и мне не выйти?» Она оделась — накинула просторную футболку, джинсы, взяла поводок. Муна, уловив сигнал, закружилась у двери, виляя хвостом. Они спустились во двор, вышли на улицу. Солнце светило, но не жарило — летний день был мягким, почти невесомым. Камилла прошла с Муной несколько кварталов, свернула к магазинчику, где раньше видела необычную посуду. Она вошла внутрь, отпустила поводок — Муна легла у порога, положив морду на лапы. В магазине пахло керамикой и деревом. Камилла бродила между стеллажами, перебирала кружки, чашки, пиалы. Ничто не цепляло взгляд. Она уже хотела уходить, когда заметила на отдельной полке коробку. На коробке были нарисованы две кружки, соединённые вместе, — кошачьи хвосты, закрытые и открытые глаза. Она открыла её. Внутри лежали две кружки. Одна — белая, с тёмно-серым котом, который смотрел вперёд открытыми глазами. Другая — тёмно-серая, с белой кошкой, которая спала. Ручки в виде длинных кошачьих хвостов загибались вверх. Камилла взяла их в руки. Они были тёплыми на ощупь, гладкими, с приятной тяжестью. И вдруг она улыбнулась. Вспомнила Ашку, который вечно лезет на стол, и Лояла — мягкого кота, который всегда ждал её на подушке. «Это же они, — подумала она. — Сердитый Ашка и сонный Лоял. Только наоборот — один белый, другой тёмный. Как мы с Ваней». Она поставила кружки обратно в коробку и пошла к кассе. Продавщица, молодая девушка с косичками, упаковывая коробку в пакет, сказала: — Редкий комплект. Они как пазл, соединяются друг с другом. — Я заметила, — ответила Камилла. Расплатилась, взяла пакет и вышла на улицу. Муна, почувствовав, что хозяйка освободилась, поднялась и потрусила рядом. Они вернулись домой. Камилла открыла дверь своим ключом — пахло кофе и всё той же мятой. В прихожей было тихо, но из зала доносился негромкий звук телевизора. Она повесила поводок, сняла обувь, прошла в комнату. Ваня сидел на диване, вытянув ноги, и смотрел какой-то фильм. Увидев её, приподнял бровь. — А я думал, ты просто гуляешь, — сказал он, кивнув на пакет в её руках. — Немного задержалась, — она улыбнулась и села рядом, поставив пакет на колени. — Заглянула в один магазин по пути. — И что там? — он потянулся к ней, но она убрала пакет. — Не подглядывай. Вечером покажу. — Интригуешь, — он усмехнулся и снова уставился в экран. Она прижалась к его плечу, чувствуя, как внутри разливается тепло. Муна устроилась в ногах, Ашка спрыгнул с подоконника и лёг рядом. Они сидели на диване, когда за окном начал накрапывать дождь — тихий, летний, с редкими каплями, которые стучали по подоконнику. В комнате горела только лампа, которую она ему подарила. Свет был тёплым, мягким, и он падал на их лица, смягчая тени. Камилла прижалась к Ване, положив ноги на диван. Он гладил её по плечу, рассеянно, будто не замечая. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он вдруг. Она подняла голову. — Ты здесь не гость. Это теперь и твой дом тоже. Ты можешь менять всё, что захочешь. Вешать свои плакаты, передвигать стол, завести второго кота... Она рассмеялась. — Кота? Ашка будет не рад. — Ашка привыкнет, — улыбнулся он. — Просто... я хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь своей. Потому что ты своя. Она посмотрела на него, и что-то перевернулось внутри. Не больно — тепло. Как будто он взял и вставил последний кусочек пазла. — Ты серьёзно? — спросила она. — Абсолютно. Она прижалась к нему, обняла за талию. — Тогда... я кое-что купила сегодня. Думала, отдам завтра, но раз ты сам... Она взяла пакет, который всё ещё стоял у её ног, достала коробку. Протянула ему. — Что это? — спросил он. — Открой. Он снял крышку. Увидел кружки. Взял одну, потом другую. Соединил — они встали плотно, идеально. — Красивые, — сказал он. — И хвосты... забавные. — Я увидела их в магазине и сразу вспомнила Ашку и Лояла. Один — серьёзный, с открытыми глазами. Другой — сонный, как плюшевый котёнок. И они как пазл... подходят друг другу. Как мы. Он поставил кружки на стол, притянул её к себе. — Ты купила нам кружки. Потому что хотела, чтобы здесь было что-то общее. Она кивнула, не поднимая глаз. — Спасибо, — он поцеловал её в лоб. Они сидели, смотрели на новые кружки. Дождь за окном усилился, но в комнате было тепло и сухо. Ашка забрался на подоконник, свернулся клубком, и его хвост слегка подрагивал.

***

Ночь. Дождь стих, только редкие капли ещё стучали по стеклу. В комнате горел прикроватный светильник — она принесла его из своей квартиры и поставила на тумбочку, рядом с его лампой. Камилла лежала на боку, положив голову на плечо Вани. Его рука обнимала её, тёплая, тяжёлая. Она смотрела на новые кружки, которые стояли на столе, соединённые вместе. Пальцы у неё болели — пластырь тянул кожу, напоминая о сегодняшней глупости. Но она не жалела. Он испугался за неё. Он не злился. Он обработал раны и сказал, что кружка не важна. «Я не знаю, что будет завтра. Через неделю. Через год. Но сегодня я здесь. В доме, который стал моим. С человеком, который стал моим домом. И мне не страшно. Впервые... мне совсем не страшно». Она закрыла глаза. Он выключил свет. В темноте было слышно только их дыхание и тихое мурлыканье Ашки, который устроился в ногах.