Глава 2

« — Ты никто и звать тебя никак. Ты меня понял, Деку?»

      — Мама… — шепчет он, дрожащие руки не удерживаю ключи с брелком всемогущего, и те падают на пол с громким звуком, эхом проносящимся по квартире. — Это я. Изуку.       Она отшатывается. Прижимает руки к груди. В глазах — ужас.       — У меня нет сына. Я… я одна живу. Всегда одна. Кто вы такой? Зачем вы влезли в мою квартиру? Уходите, или я вызову полицию!       Она тянется к телефону, стоящему на тумбочке. Руки трясутся, пальцы не слушаются. Изуку смотрит на это и чувствует, как внутри что-то умирает окончательно. То самое, что ещё теплилось. Те самые остатки искры, которую Всемогущий зажёг и тут же затоптал.       — Я… я уйду, — говорит он. Голос чужой, далёкий, будто не его. — Простите. Я ошибся дверью.       Он разворачивается. Перешагивает через рассыпанные продукты. Выходит в подъезд. Дверь за спиной захлопывается. Слышно, как мама задвигает засов. Щёлкает цепочка. Изуку спускается по лестнице. Медленно, держась за перила, потому что ноги не слушаются. Выходит на улицу. Садится на скамейку напротив подъезда. Изуку сидит на этой скамейке минуту. Пять. Десять.       Он смотрит на окна пятого этажа. Там горит свет. Мама ходит по кухне — он узнаёт тень, мелькающую за занавеской. Вот она остановилась у плиты. Вот наклонилась, подбирая что-то с пола — наверное, те самые яблоки, которые рассыпались из пакетов. Но теперь он чувствует. Не хочет, а чувствует, как его разъедает боль. Морозная, почти ледяная, с острыми краями, которые режут изнутри при каждой мысли. Он всё ещё сжимает в руке ключи. Брелок Всемогущего тускло блестит в свете уличного фонаря. Изуку смотрит на него и не может понять, почему этот кусок пластика всё ещё существует, если самого Изуку больше нет.       — Она не помнит, — шепчет он вслух. Голос хриплый, чужой. — Она правда не помнит.       Изуку смотрит на ключи. Потом на окна. Потом снова на ключи.       — Полиция, — говорит он вдруг. — Надо идти в полицию.       Он встаёт. Ноги слушаются плохо, но он заставляет их идти. Шаг за шагом. Прочь от дома. Прочь от единственного человека, который его любил и поддерживал, но сейчас временно не помнит. Временно. Он должен помочь своей маме. Вдруг помимо него, она забыла что-нибудь по-настоящему важное?       В участок он входит через почти два часа. Бродил по улицам, сам не зная зачем. Может, надеялся, что всё само рассосётся. Может, просто боялся услышать то, что уже знал.       Внутри пахнет кофе, бумагой и чужими причудами. За стойкой сидит полицейский — мужик лет сорока с усталым лицом и мятыми усами. Над ним висит табличка с именем, но Изуку не вчитывается. Он подходит к стойке, кладёт перед собой руки. Телефон без заряда спокойно покоится у него в заднем кармане брюк.       — Здравствуйте, — голос срывается. Изуку откашливается. — Мне нужна помощь.       Полицейский поднимает глаза. Окидывает его взглядом — рваная куртка, синяк на скуле (вчерашний, от Бакуго), пустые глаза. Взгляд цепляется за кофту с принтом Всемогущего.       — Садись, — кивает на стул рядом. — Что случилось?       Изуку садится. Край стула холодный, пластиковый, скользкий.       — Моя мать меня не узнала, — говорит он. — Я пришёл домой, открыл дверь своими ключами, а она… она спросила, кто я. Сказала, что у неё нет сына. Что она всегда жила одна.       Полицейский хмурится. Достаёт блокнот, что-то чиркает.       — Давно это?       — Час назад. Может, два. Я… я не знаю точно.       — Конфликт был? Ссорились?       — Нет! — Изуку мотает головой. — Мы никогда не ссорились. Она… она моя мама. Она готовила ужин. Завтра у меня день рождения. Она попросила сходить в магазин, я ушёл, а когда вернулся…       Он замолкает. Горло сдавливает спазмом. Полицейский вздыхает. Откладывает ручку.       — Слушай, парень. Бывает, что родители… ну, не хотят общаться. Бывает, что дети уходят из дома, а потом возвращаются, а их не ждут. Ты уверен, что ничего такого не было?       — Я никуда не уходил! — Изуку подаётся вперёд. — Я жил с ней! Всю жизнь! У меня есть ключи, вот они! — он трясёт связкой перед лицом полицейского. — У меня есть комната, вещи, фотографии! Она просто… она не помнит!       — Ладно-ладно, тише, — полицейский поднимает руки. — Документы у тебя есть?       Изуку замирает. Документы. У него есть паспорт. Точнее, был. Он носил его в рюкзаке, на всякий случай. Но рюкзак остался дома. В прихожей. Там же, где рассыпались продукты.       — Они… они дома остались, — говорит он тихо. — В прихожей. На вешалке.       — Имя, фамилия, дата рождения?       — Изуку Мидория. Пятнадцать лет будет завтра. Шестнадцатого марта.       Полицейский щёлкает клавишами компьютера. Смотрит в монитор. Щёлкает ещё раз.             Хмурится. После набирает что-то где-то еще, неоднозначно мычит.       — Мидория, говоришь?       — Да.       Ещё несколько кликов. Потом полицейский поворачивается к нему. Взгляд уже не усталый. Другой. Настороженный.       — По нашим базам тебя не существует.       Изуку моргает.       — Что?       — Нет такого гражданина. Мидория Изуку, пятнадцать-четырнадцать лет, вообще нет. Ни в реестре, ни в налоговой, ни в школе.       — Этого не может быть, — Изуку мотает головой. — Я учусь. Был в школе. На домашнем обучении сейчас. Моя мама оформляла документы, она…       — Назови школу.       — Средняя школа… — Изуку задумывается, вспоминая. — Альдерра, это в Мусутафу. Третья неполная средняя. Класс 2-А, потом перевели на домашнее.       Полицейский снова лезет в компьютер. Изуку следит за его пальцами, за движениями мыши, за отражением экрана в очках.       — Нет тебя в этом районе, — говорит полицейский наконец. — Вообще нет. И учеников с твоим именем не значится.       — Это… это ошибка. Наверное, система глючит. У меня есть аккаунт на «ALHero»! — выпаливает Изуку. — ВсемогущийПлюсУльтра1782_Zuky. Там куча записей, постов, я анализировал причуды!       Полицейский лезет в телефон. Листает что-то. Потом поднимает глаза.       — Нет такого.       — Как нет? — Изуку вскакивает. — Я там пять лет! Там мои заметки, мои анализы, я…       — Сядь, — голос полицейского становится жёстче. — Сядь и успокойся.       Изуку садится. Руки трясутся.       — Тогда аккаунт в приложении «Hero stars», — говорит он, цепляясь за последнее. — ВсемогущийГеройНомерОдинВперед-26682. Там точно есть, я там каждый день сидел, лайки ставил, комментировал…       — Нет.       — Не может быть…       — Слушай, парень, — полицейский откладывает телефон. — Я понимаю, что ты хочешь доказать, что ты это ты. Но по базам — тебя нет. Вообще нет. Ни записей, ни аккаунтов, ничего.       — У меня была карта лояльности в «Капустном рае», — шепчет Изуку. — Магазин овощной, рядом с домом. Там скидки для постоянных покупателей. Я туда часто ходил. Полицейский смотрит на него долгим взглядом. Потом вздыхает.       — Ты издеваешься, пацан? — голос усталый, почти злой. — Думаешь, нам нечего делать, кроме как в магазины бегать и твою личность по карточкам лояльности проверять? У нас тут преступность, злодеи, отчёты, а ты с «Капустным раем» пришёл?       — Но это единственное, что у меня осталось! — Изуку почти кричит. — Моя мама меня не помнит, документов нет, аккаунты будто удалены, я даже школу не могу подтвердить! Что мне делать?!       Полицейский смотрит на него. Долго. Потом достаёт из стола бумаги, начинает что-то заполнять.       — Сядь прямо и не дёргайся, — бурчит он. — Сейчас оформлю тебе временную справку. Отправим тебя в центр помощи гражданам. Там разберутся. Не ты первый, не ты последний. Изуку сидит, сцепив руки в замок. Молчит. Смотрит на брелок Всемогущего, который всё ещё лежит на стойке.       — Это из-за них, — говорит он вдруг. Тихо, почти шёпотом.       Полицейский поднимает голову.       — Чего?       — Морфей. Архив и Призрак. Из-за них.       — Ты про что?       Изуку смотрит на него. В глазах — странный свет. Болезненный, лихорадочный.       — Я был там. На перекрёстке. Когда они дрались. Я стоял рядом, видел всё. Морфей создал поле стирания памяти. Архивариус материализовал документы. А Призрак использовал «Стиратель» на злодее. И я попал в зону пересечения.       Полицейский перестаёт писать. Смотрит внимательно. Настороженно.       — Продолжай.       — Причуда Морфея стирает краткосрочную память у всех в радиусе. «Стиратель» Призрака делает объект ненаблюдаемым — его не видят, не помнят, пока длится эффект. А «Библиотекарь» Архива материализует информацию, в том числе из баз данных. Если эти три причуды сработали одновременно… — Изуку говорит быстрее, увлекаясь, как раньше, когда бормотал над тетрадями. — Они могли создать синергетический эффект! Наложение! Поле Морфея стёрло память обо мне у всех, «Стиратель» сделал меня несуществующим для восприятия в тот момент, а Архивариус… он мог материализовать мои данные и уничтожить их, потому что причуда посчитала, что если меня «нет», то и записей быть не должно!       Он замолкает. Переводит дух. Полицейский смотрит на него. Долго. Очень долго. Потом откладывает ручку. Складывает руки на столе.       — Откуда ты знаешь про причуды героев и злодея? — спрашивает он тихо. — Имена, механику и иные подробности.       — Я… я анализирую, — Изуку сглатывает. — Я всегда анализировал. Веду записи. С детства. У меня тетради есть, дома…       — Ага. Тетради, — полицейский кивает. — И ты стоял в эпицентре драки трёх опасных личностей, просто так. Случайно. С пакетами продуктов.       — Я правда шёл из магазина! Меня мама послала, завтра же день рождения, она хотела торт испечь…       — А теперь мама тебя не помнит, документов нет, аккаунты исчезли, и ты единственный, кто знает, как именно сработали причуды в той заварушке. Удобно, правда?       Изуку смотрит на него и медленно понимает.       — Вы думаете, я… я сам это устроил?       — Я думаю, парень, — полицейский наклоняется вперёд, — что ты либо больной на голову фанат, который насмотрелся роликов и напридумывал себе теорий, либо норчок под чем-то, либо… — он делает паузу. — Либо ты работаешь на Морфея. Или на того, кто его нанял. И сейчас сидишь тут, вешаешь нам лапшу на уши, чтобы мы искали не там.       — Нет! — Изуку вскакивает. — Я не работаю на злодеев! Я вообще беспричудный, какой из меня помощник?!       — Беспричудный? — полицейский усмехается. — Да ну? И давно?       — Всю жизнь. С четырёх лет. У меня справка есть. Была. Тоже дома осталась.       Полицейский закатывает глаза. Откидывается на спинку стула.       — Беспричудный, значит. Ещё лучше. То есть ты хочешь сказать, что стоишь в эпицентре схватки, где трое взрослых мужиков с причудами месят друг друга, и выходишь оттуда целый и невредимый? А потом у тебя исчезают все данные, мать тебя не помнит, и ты приходишь к нам с теорией заговора про синергетический эффект причуд?       Полицейский вздыхает. Откладывает ручку. Смотрит на Изуку долгим, тяжёлым взглядом.       — Посиди-ка здесь, — говорит он и поднимается. Уходит куда-то вглубь участка, за пластиковую перегородку.       Изуку остаётся один. Смотрит на стойку, на брелок Всемогущего, который так и лежит там, где он его положил. Пытается дышать ровно. Не получается. Через несколько минут возвращаются двое. Полицейский, с которым он говорил, и ещё один — молодой, коротко стриженный, с холодными глазами и причудой, которую Изуку не может определить сразу. С      лишком устал. Слишком пусто внутри.       — Пройдёмте, — коротко бросает молодой.       Изуку встаёт. Берёт ключи. Сжимает их в кулаке так, что пластик впивается в ладонь. Его ведут в маленькую комнату без окон. Стол, три стула, камера под потолком. Ставят напротив, садятся сами. Молодой включает диктофон, называет дату, время.       — Рассказывайте всё сначала, — говорит он. — Подробно. С момента, как вышли из дома.       Изуку рассказывает. Снова. Про магазин, про перекрёсток, про драку героев со злодеем. Про Морфея, Архива, Призрака. Про то, как стоял в стороне, смотрел, анализировал. Про то, как пошёл домой. Про маму, которая не узнала. Молодой полицейский слушает не перебивая. Только смотрит. Глаза не моргают почти.       — У вас есть подтверждение, что вы были на том перекрёстке? — спрашивает, когда Изуку замолкает.       — Я… я не знаю. Может, камеры?       — Камеры на том перекрёстке не работают неделю, — вмешивается первый полицейский. — Плановое обслуживание.       Изуку сглатывает.       — Чек из магазина? — продолжает молодой. — Там время пробито.       — Я… я выбросил. Мама просила только продукты, я не думал…       — Кто вас может опознать? Друзья? Одноклассники? Учителя?       Изуку молчит. Друзей нет. Одноклассники — те, кто бил. Учителя — те, кто смотрел в сторону.       — Я был на домашнем обучении, — говорит он тихо. — Последние три месяца. Мама… она забирала документы. Из школы Мусутафу. Третья неполная средняя.       Молодой листает бумаги. Сверяется с чем-то в телефоне.       — Ваша школа подтвердила, что ученик с таким именем у них не числился. Никогда. Запросов на перевод документов не было.       — Этого не может быть, — Изуку мотает головой. — Я там учился. С первого класса. Меня били, я… у меня есть шрамы, вот! — он задирает рукав, показывает следы ожогов на предплечье. — Это от взрывов! Каччан… Бакуго Кацуки! Он учится в той же школе! Он меня бил! Спросите его!       Полицейские переглядываются.       — Бакуго Кацуки, — молодой делает пометку. — Известная фамилия. Его мать в совете школы. Сын — перспективный абитуриент в ЮЭЙ.       — Да! — Изуку хватается за это. — Он подтвердит! Он… он меня ненавидит, но он знает, что я существую!       — Позвоним, — коротко бросает молодой. — Позже.       Первый полицейский наклоняется к уху коллеги, что-то шепчет. Молодой кивает.       — Нам нужно взять у вас кровь, — говорит он Изуку. — На анализ. На предмет… посторонних веществ.       Изуку смотрит на него и понимает.       — Вы думаете, я под чем-то? — голос срывается. — Думаете, я наркоман, который придумал себе…       — Мы думаем, что вы появились из ниоткуда, — жестко перебивает молодой, замечая это сопротивление от подозрительного типа. — Без документов, без подтверждений, с историей, которая звучит как бред. У нас есть инструкция. По инструкции — кровь на анализ, проверка по базе, опрос свидетелей. Всё по регламенту.       — Я не наркоман, — Изуку почти шепчет. — Я никогда… я даже не пробовал…       — Тем лучше, — первый полицейский пожимает плечами. — Быстро проверим — быстро отпустим.       Приходит медсестра. Берёт кровь. Изуку смотрит, как тёмная жидкость наполняет пробирку, и думает о том, сколько раз за сегодня его уже забрали по кусочкам. Сначала память. Потом имя. Потом маму. Теперь вот кровь.       После анализов его оставляют в комнате одного. Часы на стене показывают одиннадцатый час. За дверью гул голосов, шаги, звонки телефонов. Слышно, как первый полицейский кому-то говорит: «Да нет там ничего, пустой он. Пустой во всех смыслах». Изуку сидит, сжимая ключи в руке. Брелок Всемогущего греет ладонь своим дурацким пластиковым теплом. Он вспоминает, как мама дарила ему этот брелок. Четыре года назад. На день рождения. «Чтобы он всегда был с тобой, малыш. Твой герой».       Теперь герой есть. А малыша нет. Дверь открывается. Заходят двое — молодой полицейский и ещё один, незнакомый, в штатском. У штатского усталые глаза и причуда, от которой у Изуку начинает свербеть в висках. Какая-то эмпатическая, наверное, или считывающая.       — Ваша история не подтверждается, — говорит штатский без предисловий. — Школа вас не знает. Бакуго Кацуки на вопросы отвечать отказался, его мать вообще заявила, что это клевета и провокация против её сына. Камеры на перекрёстке не работали. Магазин, где вы купили продукты, не запомнил вас вчера. Мать ваша… — он заглядывает в бумаги, -… Инко Мидория, бездетный гражданин с мужем зарубежом, проживает одна, работает. Повторюсь, детей не имеет. Подтверждено документально.       Изуку молчит. Смотрит в стол. Дерево. Трещинка. Ещё одна.       — Анализ крови чистый, — продолжает штатский. — Ни алкоголя, ни наркотиков. Также он подтвердил ваш статус… беспричудного. Это единственное, что работает в вашу пользу. Но…       Он садится напротив. Смотрит в глаза.       — Кто вы на самом деле? Откуда у вас ключи от чужой квартиры? Зачем вы пришли в полицию с этой историей?       Изуку поднимает голову. В глазах пустота.       — Я Изуку Мидория, — говорит он. — Сын Инко Мидории. Мне завтра будет пятнадцать. Я беспричудный. Учился Орудере, был знаком с Бакуго Кацуки.       Штатский вздыхает. Смотрит на коллег.       — Куда его? Опека?       — Он беспричудный.       — И?       — Они в 15 взрослыми считаются, неуч. В центр его, — говорит устало. — Он уверен в своей сказке. Либо ему хорошо мозги промыли, либо хорошо прячется. В общем, опасности для окружающих не представляет. С Морфеем дел не имел. Короче, пусть там разбираются. Может, психологи или кто у них там выяснят, откуда у него этот бред.       — У меня нет бреда, — тихо говорит Изуку. — У меня просто больше ничего нет.       Но его уже не слушают. Через полчаса его сажают в машину. Белую, с символикой социальной службы. Везут куда-то за город. В окно видно огни — редкие, тусклые. Потом их становится ещё меньше. Он сжимает в кармане брелок уже без ключей — их отобрали, чтобы предотвратить какие-либо поползновения с его стороны к добропорядочной гражданке Мидории Инко. Брелок Всемогущего упирается в бедро.       «Интересно», — думает Изуку, — «если я выброшу его в окно, он тоже исчезнет? Или так и будет лежать на обочине, пока кто-нибудь не подберёт и не спросит: «Чей это?» Мысль…». Но выбрасывать не хочется. Это всё, что у него осталось от дома.       Центр помощи встретил его запахом. Изуку не был готов к подобному. В полиции пахло бумагой, кофе и чужим потом — привычно, почти по-домашнему после всех этих лет в школе. Здесь было иначе. Здесь пахло безнадёгой.       Полицейская машина остановилась у длинного серого здания с облупившейся краской. Окна зарешёчены, но не как в тюрьме — как в месте, где люди сами готовы разбить стёкла, лишь бы выйти. Над входом тусклая вывеска: «Центр экстренной помощи гражданам. Круглосуточно». Без указания района, без гербов, без всего, что могло бы сказать «мы важны».       — Выходи, — бросил водитель, даже не обернувшись.       Изуку вышел. Дверь захлопнулась за спиной, и машина уехала, оставив его одного перед серой стеной и железной дверью с облупившейся краской.       Он толкнул дверь. Внутри было шумно. Не громко — шумно тем особенным гулом, который издают десятки людей, собранных в одном помещении, когда каждому плевать на остальных. Гул без надежды. Гул выживания. В холле стояли, сидели, лежали люди. Много. Изуку никогда не видел столько взрослых разного возраста в таком состоянии одновременно. Мужчина в рваном пальто спал прямо на полу, подложив под голову пакет. Рядом с ним женщина лет сорока качалась взад-вперёд, что-то шепча и проливая фиолетовые слезы. Изо рта у неё пахло так, что Изуку затошнило — сладковато-гнилостный запах, которого он никогда раньше не чувствовал.       Наркота, — понял он позже. Но тогда просто отшатнулся.       — Не стой в проходе, — толкнули его в плечо.       Изуку обернулся. Парень чуть старше, с мутными глазами и трясущимися руками, протиснулся мимо, даже не взглянув. От него несло потом и ещё чем-то химическим. Изуку прижался к стене, пропуская. В углу двое мужчин играли в карты, сидя на корточках. Рядом с ними на полу валялись пустые бутылки. Третьего, который пытался к ним подсесть, отогнали пинком.       Никто не обратил внимания.       Изуку смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не от запаха даже — от осознания. Это место. Эти люди. Это… это мог бы быть он. Завтра. Послезавтра. Если ничего не изменится.       — Ты новенький?       Изуку обернулся. Женщина в форме — уставшая, с мешками под глазами, с бейджом «Косуги» — смотрела на него без всякого интереса.       — Да. Меня привезли из полиции. Сказали, нужно оформить документы.       — Пошли.       Она развернулась и пошла по коридору, даже не проверив, идёт ли он за ней. Изуку показалось, что он услышал от нее что-то наподобие «лучше бы порели где-то, какого черта сюда прутся». Но это же служительница закона, она подобное бы точно не сказала. Ему точно послышалось, поэтому отбросив все мысли, он поспешил следом, лавируя между людьми, которые сидели прямо на полу, прислонившись к стенам.       Коридор был длинным. Вдоль стен — двери без табличек. За одной плакал ребёнок. За другой кто-то кричал матом. Из третьей несло мочой и калом так, что Изуку зажал нос рукавом.       — Привыкнешь, неженка, — бросила женщина, не оборачиваясь.       Они вошли в кабинет. Маленький, заваленный бумагами. На столе горел настольный светильник, единственный источник света в комнате. Женщина села, жестом указала на стул напротив.       — Документы.       — У меня нет. Их… их уничтожили. Причуды.       Женщина подняла глаза. В них не было ни удивления, ни сочувствия. Только усталость.       — У всех одна и та же история, — сказала она. — Фамилия, имя, возраст. Говори.       — Изуку Мидория. Чет… — он посмотрел на часы, которые показывали второй час ночи. — Уже пятнадцать лет.       Она застучала по клавиатуре. Посмотрела в монитор. Хмыкнула.       — В базах нет.       — Я знаю. В полиции сказали то же самое.       — Ещё что-то есть? Любые бумаги, справки, фото?       — В полиции забрали ключи от квартиры. Сказали, вещдок. Оставили только… — Изуку достал из кармана брелок Всемогущего. Положил на стол.       Женщина посмотрела на брелок. Потом на Изуку. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на… насмешку?       — Герой, значит, — сказала она. — Ну-ну.       Она достала из стола стопку бумаг, начала заполнять. Быстро, механически, не глядя на Изуку.       — Беспричудный?       — Да.       Она хмыкнула снова. Сделала пометку.       — Редкость. Кому расскажу — не поверят. Ладно. Временное удостоверение сделаем. Настоящие документы будешь восстанавливать сам, через суд, через запросы, через всё. Но для начала нужна прописка, а для прописки нужны документы. Замкнутый круг.       — Что мне делать?       — Жить, — она пожала плечами. — И вертеться самому. Три недели даём койку в общем зале. Кормим два раза в день баландой. Потом — свободен. Ищи работу, ищи жильё, ищи документы. Или возвращайся сюда. Но второй раз койку не дадут, только ночлежка на полу. Изуку молчал. Смотрел, как её ручка скользит по бумаге.       — Имя сменим, — добавила она вдруг. — Мидория — это фамилия? Кто-то с такой фамилией есть в базе?       — Моя мама. Инко Мидория.       — Её в базе нет как родственника, — отрезала женщина. — И тебя нет. Значит, будешь Мидори. Изуку Мидори. Без «я». Чтобы не путаться. Изуку поднял голову.       — Мидори? Это… это не моя фамилия.       Это было слишком радикальное упрощение. В японской ономастике фамилии из одного иероглифа встречаются, но они редки и часто указывают на очень древнее происхождение или, наоборот, на искусственное происхождение (например, сироты, подкидыши, люди без роду без племени). Изуку не хотел терять свои корни. Еще одну свою связь с домом.       — Теперь твоя, — она подвинула ему бумагу. — Распишись.       Он взял ручку. Посмотрел на лист. В графе «Фамилия» было написано «Мидори». Чужими чернилами. Чужая жизнь.       — Вы не имеете права так обращаться с гражданами! — Изуку вспылил.       Его достало подобное отношение к себе. Он был не лучше и не хуже всех тех бедняг вокруг, за исключением отсутствия у него причуды, но почему-то все сразу же начинали обращаться с ним как с предметом, как только вскрывался факт его отличия? Гнев, копившийся две недели, выплеснулся наружу — и тут же сменился ужасом. Он встретился взглядом с совершенно равнодушной к его вспышке женщиной и замер. Внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Что он делает? Зачем он это сказал. Его же сейчас выгонят, отправят обратно в зал, лишат даже этой жалкой справки, а может, и вышвырнут на улицу прямо сейчас. Руки задрожали, в горле пересохло, сердце заколотилось где-то в висках. Он уже пожалел о сказанном, ещё не договорив фразу до конца. Потому что здесь, в этом мире, люди с такими бумажками, как у него, не имеют права на гнев. Здесь имеют право только те, у кого есть сила. А у него нет ничего.       — Ну, судя по тому, что я делаю, я все же могу, — патетично отозвалась та, подравнивая стопку документов на столе. — Сними свои розовые очки, парень. Или тебе из разобьют стеклами в глаза, а это о-очень неприятно. Особенно, когда медицинская помощь платна. Да и, де юре, ты не гражданин, а некто, кто нелегально находится здесь. Как говориться, без бумажки ты букашка.       — Я не могу, — прошептал он.       — Можешь, — женщина вздохнула. — Слушай, парень. Мне откровенно плевать, кто ты и откуда. И тем более насрать на твои вне сомнения трагичные и душещипательные обстоятельства… У меня тут сотня таких, у каждого своя комедия с театром. Вон тот, в коридоре, жену и дочь потерял при нападении злодея. Та, что качается, была учительницей, пока не подсела на дурь. А тот, что спит у входа, — бывший герой, спился после того, как причуда отказала. И всем им нужна помощь. Но помощи на всех не хватает. Так что либо ты подписываешь, идёшь в зал и не отсвечиваешь три недели, либо валишь прямо сейчас и ищешь счастья на улице.       Изуку смотрел на неё. В её глазах не было злобы. Не было жалости. Только выгоревшая добела усталость человека, который каждый день видит одно и то же.       Он подписал.       Он смотрит на бумагу, пока сотрудница что-то печатает на своем старом компьютере. В графе «Фамилия» написано «Мидори». Один иероглиф. Вместо двух.       В школе, когда они проходили кандзи, учительница говорила: «Иероглиф 谷 — долина. Место, где есть вода, где растёт рис, где живут люди. Долина — это дом». Изуку тогда посмотрел на свою фамилию и подумал: «Зелёная долина. Красиво. Как будто про меня — про то, что я вырасту, стану героем, пущу корни».       Теперь «долины» не было, осталась только «зелень». Школьник сжимает в кармане брелок Всемогущего и думает о том, что зелень — это просто цвет. Трава, которую топчут. Листья, которые опадают. Ничего постоянного.       — Мидори Изуку, — шепчет он, пробуя имя на вкус.       Звучит как обрубок. Как слово, которое не договорили. Как человек, которого не дописали. Он вспоминает, как в детстве учился писать свою фамилию. Мама водила его рукой по бумаге, приговаривая: «Сначала зелень, потом долина. Видишь? Зелень в долине — это жизнь, это дом». А теперь зелень без долины — это просто сорняк, который можно выполоть и забыть.       Женщина забрала бумагу, поставила печать, протянула ему временную справку.       — Твои документы. Береги, потеряешь — восстанавливать будешь годами. Ключи от квартиры, которую ты вскрыл, остаются в полиции. Не вздумай туда соваться — посадят за незаконное проникновение. Понял?       — Понял.       — Справку о беспричудности получишь завтра в кабинете семь. Спросишь Огату. Он тебя заочно ненавидит, потому что беспричудные (пипец редкость, конечно) создают лишнюю работу (ты знаешь, как сложно искать допотопные доки и выдавать их?), но справку даст. Если не даст — жалуйся начальству. Только начальству плевать. Ладно, иди.       Она махнула рукой в сторону двери. Изуку встал. Сунул справку в карман. На секунду задержался, глядя на брелок Всемогущего, который так и лежал на столе.       — Можно?       — Забирай, — женщина даже не взглянула. — Детские игрушки, как и истерики, мне неинтересны.       Он взял брелок. Сжал в кулаке. Вышел в коридор. Запах ударил снова. Громче, гуще, тяжелее. Теперь к нему примешивалось что-то ещё — то ли отчаяние, то ли просто осознание, что он теперь часть этого всего. Изуку прислонился к стене. Ноги подкашивались. Перед глазами поплыло.       — Эй, пацан, — кто-то тронул его за плечо. Изуку поднял глаза. Старик с грязной бородой, от которого разило перегаром, смотрел на него мутными глазами. — Плохо? Присядь.       Изуку покачал головой. Отошёл. Нашёл свободный кусок стены в углу, сполз по нему на пол.       Вокруг кипела жизнь. Люди спорили, спали, ели, плакали, смеялись. Кто-то громко икал в углу. Кто-то пытался стянуть у спящего ботинок. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку. Как он. Изуку сжал в руке брелок. Пластиковая улыбка Всемогущего впилась в ладонь.       — Ну и где ты теперь? — прошептал он.       Никто не ответил. В центре помощи никто никому не отвечал.