Глава 3

« — Ты зачем вообще родился? Место занимаешь. Воздух тратишь.»

      Позже, когда он будет пытаться заснуть на жёсткой койке в общем зале, под храп и кашель десятков незнакомцев, эта мысль вернётся. Мидория — это был он. Тот мальчик, который мечтал стать героем, которого били, но он вставал. Который верил, что однажды он все же станет тем, кем хотел стать… Мидори Изуку — это кто-то другой. Чужой ему, но такой же пустой. Кто-то, кого записали на отвали и забыли, так как не хотелось возиться. Отмахнулись, как от какого-то насекомого.       Изуку чувствовал, как будто от него отрезали кусок. Самый важный. Тот, где была долина. Дом. Корни. Остался только цвет волос.       — Мама, — шепчет он в темноту. — Ты даже не знаешь, что у тебя больше нет сына с такой фамилией. У тебя вообще нет сына.       В углу кто-то кашляет, сморкается, матюгается. Изуку закрывает глаза. Ему пятнадцать лет исполняется этим днем. У него нет дома. Нет документов. Нет имени. Только брелок с улыбающимся героем, который обещал, что всё будет хорошо и разряженный телефон, который не захотели проверять в полиции.       И новый иероглиф в паспорте, который говорит: ты просто зелень. Сорняк. Ничей.       — Мидори Изуку, — шепчет он ещё раз. — Звучит, как приговор.       Утро в центре помощи не наступает — оно просто становится чуть светлее. Изуку не спал. Он лежал на жёсткой койке, вжавшись в стену, чтобы случайно не коснуться соседа справа — мужчины, от которого всю ночь разило перегаром и чем-то кислым. Слева никого не было, только пустое место и рваный матрас с пятнами непонятного происхождения. В шесть утра загудела автоматическая система оповещения. Голос, записанный давно и безразлично, объявил: «Подъём. Завтрак с семи до восьми. Санобработка с девяти до одиннадцати. Приём по личным вопросам с двенадцати».       Никто не шевелился минуту. Потом кто-то в углу закашлялся, завозился, и постепенно зал ожил: кто-то матерился, кто-то истерично с хрипотцой смеялся, кто-то протяжно заныл о своей судьбе. Изуку старался не слышать этого, старался игнорировать, так как уже пару раз отдергивал себя от желания подойти и поинтересоваться, что там с плачущим человеком. Он поднялся со своего места. Тело ломило. Куртка, в которой он спал, пропиталась чужими запахами — потом, грязью, ещё чем-то, о чём лучше не думать. Он сунул руку в карман. К счастью, брелок остался на месте. А ведь могли и украсть: перед тем, как им разрешили пройти к койкам, кто-то поднял шум насчет того, что «у него что-то сперли!» Работникам было влом разбираться с поздними случаями, так что те пригрозили отменой завтрака, если толпа не успокоится и все сейчас же не пойдут спать.       В очереди в туалет пришлось стоять сорок минут. Вода из крана текла слегка коричневая — такую Изуку никогда не видел вживую (ржавая, как понял школьник позже) — и холодная. Изуку умылся, посмотрел в мутное зеркало. Оттуда смотрел чужой человек. Синяки, ссадины, пустые глаза. Волосы торчат в разные стороны — зеленые, но уже слегка грязные.       — Мидори, — прошептал он, глядя на своё отражение. — Меня зовут Мидори.       — Ты еще долго будешь пялить, торчок? — его грубо толкнули в плечо, чтобы он наконец-то отстранился от раковины и дал умыться другому.       Схватившийся за ушибленное плечо школьник, поборов желание сжать нос от сильного запаха, посмотрел на вчерашнего бывшего героя, который громко начал сморкаться над раковиной. Хотелось вновь ополоснуть руку, которая коснулась места, на котором осталась невидимая грязь с одежды этого. Но Изуку не стал рисковать — этот мужчина уже показал, что не будет размениваться перед тем, чтобы хорошенько вдарить тем, кто его так или иначе раздражает.       Выданный завтрак был… Подросток, не евший со вчерашнего обеда, выпил все то, что было залито в железное корыто (а иначе побитую железную чашку назвать было нельзя). Вкус и цвет еды был вообще не съедобный, но, по информации из громкоговорителя, обеда тут ждать не придется. После уже пошел в место, в которое ему еще вчера сказали заглянуть.       Кабинет номер семь нашёлся после получаса блужданий по коридорам и трёх неправильных дверей, за которыми его ждал или рявк или взгляд мертвой рыбы с посылом «еще один». Табличка на двери: «Огата Кёндзи, отдел учёта и справок». Под табличкой чья-то ручка приписала маркером: «Не стучать, не входить, не ждать».       Изуку все же постучал, из вежливости, как учили.       — Чего? — привычно рявкнули изнутри.       — Меня направили за справкой. О беспричудности.       Пауза. Потом со вселенским вздохом обреченности ему все же был дан ответ:       — Заходи.       Внутри кабинет оказался завален бумагами. Они лежали на столе, на стульях, на подоконнике, даже на полу — стопками, папками, россыпью. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с лицом человека, который ненавидит свою работу, свою жизнь и каждого, кто входит в эту дверь. Лысеющий, с мешками под глазами, в мятой рубашке с пятном от соевого соуса на воротнике.       — Ну? — он даже не поднял головы, продолжая писать что-то в ведомости третьей рукой, пока набирал двумя оставшимися что-то в компьютере. — Постой там.       Изуку, осмотревшись, встал около заваленного бумагами стула, ведь только там было относительно чисто от всяческих бумаг. И начал ждать. Минута. Пять. Десять. Огата писал. Перекладывал бумаги. Чесал затылок. Звонил кому-то и полчаса обсуждал, почему в отчёте за прошлый месяц не сошлись две цифры. На Изуку тот совершенно не смотрел.       — Огата-сан, — решился Изуку, когда разговор закончился. — Моя справка…       — Я занят, — отрезал тот, не оборачиваясь. — Видишь? Бумаги. Люди ждут. У меня тут отчётность горит.       В коридоре действительно ждали люди. Изуку видел их, когда заходил — несколько человек сидели на скамейке у двери. Но они были с причудами. У них были другие окна, другие очереди и другие приоритеты. Изуку же был беспричудный. Его очередь была «постоять и подождать, пока время найдётся». Ещё полчаса. Огата пил чай, весьма ароматный. Чай с отдушкой клубники, которая разошлась на весь его кабинет, вызывая у Изуку обильное слюноотделение. Но по опыту прошлого дня он молчал. Тем временем Огата листал какие-то журналы. Звонил жене и обсуждал, что купить вечером. Изуку стоял у двери, сжимая в кармане брелок.       В конце концов Огата соизволил повернуться.       — Чего стоишь? Давай бумаги.       — У меня нет. Только временное удостоверение, — Изуку протянул листок, выданный вчера.       Огата взял, пробежался глазами по бумагам, хмыкнул, после поморщился, а потом и вовсе закатил глаза.       — Мидори? Это что за фамилия?       — Мне так оформили.       — Ну да, ну да, — Огата хмыкнул. — Беспричудным на моей памяти всегда всё через жопу делают. Лишняя работа.       Он полез в ящик стола, достал бланк. Начал заполнять. Ручка скрипела от той силы, с которой сотрудник давил на нее. У Изуку нет-нет да проскальзывала мысль, что бумага порвется и Огата-сан не захочет заполнять ее вновь, отложив это дела еще на несколько часов. Поэтому, когда пошли вопросы, подросток стался не отсвечивать и отвечать четко и ёмко.       — Возраст?       — Пятнадцать.       — Самочувствие?       — Нормально.       — Жалобы есть?       — Нет.       — Анализы сдавал?       — Вчера в полиции. Кровь.       Огата поднял голову. В глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Нехороший интерес к его персоне и те самые подозрения.       — В полиции, значит. А за что тебя замели?       — Меня не замели. Я сам пришёл. Мама меня не узнала, документы пропали, я…       — Стоп, стоп, — Огата поднял руку. — Мне не нужна твоя жизненная драма. Мне нужна информация для справки. Не больше — не меньше. Ты беспричудный — я ставлю галочку. Всё.       Он снова уткнулся в бумаги. Изуку молчал, думая о том, что его же и спросили, чтобы он рассказал, но, видимо, содержание рассказа было не тем, что можно было бы обсудить на перекуре. Смотрел, как ручка Огаты выводит каракули в графах: «Беспричудный. 15 лет. Без особенностей». Последнее он всю жизнь слышал. В школе, в полиции, теперь здесь. «Без особенностей», а значит никто. Огата дописал, поставил печать. Протянул листок Изуку.       — Держи. Это подтверждение твоего статуса. Будешь предъявлять везде, где спросят. При устройстве на работу, в больнице, в любых инстанциях. Учти, с этой бумажкой тебя брать будут в последнюю очередь. Беспричудные — это риск, обуза и лишние проблемы.       — Я знаю, — тихо сказал Изуку.       — Знаешь? — Огата усмехнулся. — Ничего ты не знаешь, пацан. Зеленый еще. Мидори, гы, — он хмыкнул своей шутке, а затем нахмурился, не видя улыбки на лице у подростка. — Иди уже. Вдруг там кто-то подобный тебе уже заждался.       Изуку вышел в коридор. Посмотрел на справку. Казённый бланк, гербовая печать, подпись. Слово «БЕСПРИЧУДНЫЙ» жирным шрифтом в графе «Особые отметки».       — Справка о том, что я никто, — прошептал он.       Рядом на скамейке сидел мужик с перевязанной рукой. Услышал, покосился.       — Первый раз? — спросил он.       Изуку кивнул.       — Привыкай, — мужик сплюнул на пол. — Тут к таким, как мы, относятся как к говну. У нас даже очереди отдельные — самые длинные, потому что мы никому не нужны.       Он отвернулся, потеряв интерес. Мидори же повнимательнее присмотрелся к себе подобному. Ему было от 40 до 60 — по такой жизни не поймёшь. Лицо в мелких шрамах, похожих на следы от битого стекла или осколков. Один глаз заплывший. Нос сломан давно и криво сросся, отчего дыхание идёт со свистом. На щеке — рваный выделяющийся шрам, грубо зашитый, нитками торчит наружу, будто сам себе зашивал или кто по пьяни помогал. Рука перевязана грязным бинтом, сквозь ткань проступает желтоватое — похоже на заражение, но владельцу плевать. Другая рука целая, но пальцы скрючены, сбиты костяшки до мяса, ногти чёрные, под ними запёкшаяся кровь. Одежда — то, что когда-то было курткой, а теперь висит лохмотьями, прожжённая в нескольких местах (кислота? лазеры? или сам не уследил?). Ворот промасленный, в пятнах, которых лучше не разглядывать. Шея в кривых полосах — старые, белёсые, похожие на следы от верёвки или удавки.       — Проблемы?       — Н-нет, — Изуку, пойманный на пристальном разглядывании чуть не отскочил от хмурого взгляда мужчины и на всякий случай отошел в сторону.       Он сложил справку и спрятал ее в карман, рядом с брелоком. Пошёл по коридору обратно в общий зал. Мимо проходили люди. Кто-то толкнул плечом, даже не извинившись. Кто-то выругался вслед: «Смотри, куда прёшь, зелёный!». Изуку вжал голову в плечи и ускорил шаг. В зале было так же, как вчера. Люди лежали, сидели, ждали. Пахло потом, грязью, отчаянием. В углу двое сцепились из-за одеяла, никто не вмешивался. Изуку нашёл свободный угол, сел на пол, прислонился спиной к стене. Достал брелок. Посмотрел на выцветшую улыбку Всемогущего.       — Ты говорил, я смогу стать героем, — прошептал он. — А я даже справку о том, что существую, получил только через унижения.       Всемогущий улыбался. Это был довольно качественный (все же оригинальный мерч Символа Мира) пластик. Краска не облупилась и даже не стерлась. Изуку убрал брелок. Закрыл глаза.       Вокруг шумел центр помощи. Кто-то кашлял, кто-то спорил, кто-то плакал. Где-то далеко кричала женщина. Ей никто не помогал.       — Мама, — подумал Изуку. — Ты там, дома. Готовишь ужин. Думаешь, что ты одна. А я здесь. И меня нет.       Он не заметил, как по щеке потекла слеза. Вытер рукавом. Никто не видел. Даже если бы видели — всем было плевать. В Центре помощи гражданам каждый сам за себя. Первые три дня там Изуку просто пытался выжить. Он быстро усвоил правила: не смотреть никому в глаза, не занимать чужое место, не ждать помощи. Если кто-то падал рядом — не подходить. Если кто-то просил еду — не делиться. Здесь каждый сам за себя, и жалость — роскошь, которую никто не может себе позволить.       Спал он в углу общего зала, подложив под голову свёрнутую куртку. Брелок Всемогущего зажимал в кулаке — единственное, что не отобрали. По ночам было холодно, и он просыпался от каждого шороха, каждого кашля, каждого стона. Кормили два раза в день. Баланда — серое жидкое варево, в котором плавали кусочки чего-то, что отдалённо напоминало овощи. Хлеб — чёрствый, но съедобный. Изуку давился, но ел. Потому что иначе никаких сил не останется.       На четвёртый день он наконец-то выбрался из оцепенения и пошёл искать работу. Он просто бродил по улицам города, выискивая объявления о работе, которые не выглядели бы подозрительно. Первым делом он наткнулся на небольшой магазинчик в десяти минутах ходьбы от центра. Чистые полки, яркие вывески, кондиционер гудит у входа. Изуку постоял пару минут, собираясь с духом, потом толкнул дверь.       За кассой стоял молодой парень, возможно студент, с причудой — из запястий тянулись тонкие полупрозрачные щупальца, которые помогали быстро раскладывать товар. Изуку подождал, пока он освободится.       — Здравствуйте, я по поводу работы.       Парень поднял голову. Окинул взглядом — грязная куртка, синяк под глазом, осунувшееся лицо. И его лицо тут же потеряло значительную долю интереса.       — Требуется продавец, да. Опыт есть?       — Нет, но я быстро учусь.       — Причуда какая?       Изуку замер. Знал, что этот вопрос будет. Знал, но каждый раз внутри всё сжималось.       — Я… беспричудный.       Парень приподнял бровь и еле заметно поморщился. Не зло, не агрессивно — просто как от неприятного запаха.       — Слушай, у нас тут поток покупателей, надо быстро считать, быстро паковать, быстро реагировать. Без причуды ты будешь тормозить. Да и страховка… — он покачал головой. — Извини, парень. Не подходишь.       — Я могу работать больше! — вырвалось у Изуку. — Я готов учиться, я…       — Сказал же, не-ет, — перебил парень уже жёстче. — Не создавай проблем.       Изуку вышел. На улице моросил дождь. Он постоял под козырьком, глядя на лужи, потом пошёл дальше. Второе место Мидори нашёл по объявлению на столбе. «Требуются грузчики. Оплата сдельно». Склад находился на окраине, до которой Изуку добирался долго, попутно стянув с объявнений еще пару бумажек, чтобы проверить следующие варианты. Сам склад был заросший сорняками, с ржавыми воротами и вечно пьяным сторожем. Изуку зашёл внутрь без вопросов, так как сторож храпел на всю округу даже сильнее, чем некоторые в центре. Пахло гнилыми овощами и сыростью. Начальник — толстый мужик в промасленной спецовке — даже не поднял головы, когда Изуку представился.       — Сколько лет?       — Пятнадцать.       — Несовершеннолетний? — мужик поднял глаза. — А, без разницы. Работать можешь?       — Могу.       — Причуда?       Изуку сглотнул.       — Нет причуды.       Мужик хмыкнул. Отложил какую-то железку.       — Беспричудный, значит. Слушай, пацан, я бы взял, но ты посмотри вокруг. Тут работать надо быстро, коробки таскать, иногда тяжёлые. У нас даже те, у кого причуда на силу, и то выдыхаются. А ты без ничего — сдохнешь в первый же день, — мужик смотрел на него и хмыкнул. — Или в первые часы, ты же кожа за кости. Точно 15? Да какая разница. В общем, мне проблемы не нужны.       — Я сильный! Я…       — Сильный, — передразнил мужик. — Валяй отсюда, парень.       Изуку вышел. За воротами его чуть не вырвало. То ли от запаха, то ли от отчаяния. Но бумажки с объявлений все еще были в его кармане.       Третьей его попыткой было место уборщика в маленьком семейном кафе с тремя столиками и выцветшими шторами. Хозяйка — пожилая женщина с причудой, ускоряющей движения рук — выслушала его внимательно, даже налила чаю.       — Беспричудный, говоришь? — спросила она. — А документы есть?       — Есть временное удостоверение.       Она посмотрела. Покачала головой.       — Мидори… Странная фамилия. Ну да ладно. Слушай, парень. Я бы взяла тебя посуду мыть. Но у меня муж в совете района. Он говорит, беспричудных брать — себе дороже. Проверки, налоги, страховка… — она вздохнула. — Ты не обижайся. Я бы взяла, но не могу.       — Спасибо, — выдавил Изуку. — За чай спасибо.       Он ушёл. На улице сел на скамейку и долго сидел, глядя в небо. Вставая он выбросил одну из бумажек в урну, которая стояла рядом со скамейкой.       Следующим потенциальным работодателем был парень с причудой воды, который окатывал автомобили мощной струёй. Он, едва взглянув на Изуку, послал его сразу, даже не дослушав. Еще один обрывок очередного объявления полетел в урну. Пятой попыткой была стройка, где от него отделались 4 словами: «Иди, пацан, не мешай», — стоило только после возраста услышать особенность «беспричудный».       — Нужен велосипед и быстрая доставка. У тебя есть причуда на скорость? Нет? Извини, у нас конкурентов много, берём только эффективных, — его 6 попытка провалилась так же быстро, как и предыдущая.       — Беспричудный? А таскать железки сможешь? А если машина упадёт? А если причуда нужна будет, чтобы двигатель поднять? Нет, парень, ты нам не подходишь.       Изуку пришлось прикусить язык, чтобы не спросить у этого мастера как конкретно ему в его деле помогает его причуда смены длины волос, которую он так явно демонстрировал коллегам, споря о чем-то, пока его не окликнул подросток.       За неделю Изуку обошёл больше тридцати мест. Магазины, склады, кафе, стройки, автомойки, пекарни, даже морг — туда требовался уборщик, но там тоже спросили про причуду («А если труп оживёт? Надо быстро реагировать», — на это заявление у подростка явно начал подергиваться глаз, на что санитар некультурно заржал и указал на дверь). Отказы были разными. Иногда вежливыми: «Извините, мы уже набрали». Иногда равнодушными: «Не подходишь». Иногда откровенно презрительными: «Беспричудный? Ты чё, с луны свалился? Кому ты такой нужен?» Иногда с жалостью, от которой было ещё противнее: «Ой, бедненький, иди отсюда, не мучайся». К концу этой адской недельки Изуку понял две вещи.       Первая: работу ему не найти. Никто не возьмёт беспричудного подростка без опыта, без связей, без ничего. Даже на самую грязную, самую низкооплачиваемую работу — потому что есть десятки людей с причудами, которые сделают её быстрее, лучше, без лишних проблем. По крайней мере легальную работу.       Вторая: если он не найдёт работу, через две оставшиеся недели его вышвырнут из центра. Точнее ему придется, как и многим за дверью, спать на полу. Сейчас у него хоть какая-никакая кровать имеется. Нет, есть, конечно, еще один вариант — улица. А на улице, как он уже понял по рассказам того самого обитателя, с которым он нет-нет, да перекидывался словом, беспричудные долго не живут.       Ночью он лежал на своей койке и смотрел в потолок. Вокруг храпели, кашляли, ворочались. Пахло потом, грязью, болезнями. Изуку думал о маме.       Раньше, когда он жил дома, всё было просто. Еда появлялась на столе сама, оставалось только, когда было желание, помыть за собой посуду. Одежда была чистая и не мятая. В комнате тепло. Если хотелось есть — можно было открыть холодильник. Если хотелось пить — налить воды. Если болело — мама давала таблетку, мазала мазью, гладила по голове или он мог легко найти аптечку и сам себе все обработать. Он никогда не задумывался, откуда это берётся. Мама работала. Мама приносила деньги. Мама готовила, стирала, убирала. Мама всегда была рядом.       А он? Он ныл. Он страдал. Он ходил битый и думал только о своей боли. О том, как ему плохо. О том, что его не понимают. О том, что он беспричудный и жизнь несправедлива. Мама приходила с работы уставшая. Готовила ужин. Спрашивала, как дела. Он бурчал что-то или вообще молчал, уходил в свою комнату, закрывался. А она оставалась на кухне одна, мыла посуду, и, наверное, думала…       О чём она думала? Изуку вдруг понял, что не знает. О чём она вообще думает? Что любит? Чего боится? О чём мечтает? Какое у неё любимое блюдо? Какая музыка нравится? Были ли у неё друзья? Что она делала вечерами, когда он запирался в комнате и делал вид, что учится?       В голове — пустота. Он не знал о ней ничего. Совсем ничего. Она была просто «мама». Функция. Та, кто просто любит. Та, кто кормит, поит, жалеет, защищает. А человеком он её не видел.       — Мама, — прошептал он в темноту. — Ты там, дома. Готовишь ужин. Одна. Думаешь, что ты одна. А я здесь. И меня нет.       По щеке потекла слеза.       — И ты даже не знаешь, что меня больше нет.       Он вспомнил, как легко ему жилось. Еда, крыша над головой, чистая одежда, интернет, тетради для анализа, возможность тренироваться. Он воспринимал это как должное. Как будто так и должно быть. А теперь он здесь. Грязный, голодный, бездомный. И никто не придёт, не спасёт, не поможет. Потому что мамы нет. Она есть, но её нет.       На девятый день случилось кое-что. В центре появился новенький. Мужчина лет сорока, грязный, вонючий, с трясущимися руками. От него несло так, что даже бывалые обитатели морщились. Он сел в углу и начал тихонько подвывать.       К вечеру ему стало плохо. Он упал, забился в судорогах, изо рта пошла пена. Изуку смотрел на это со своего места. Рядом сидели люди. Кто-то отвернулся. Кто-то перешёл в другой угол. Кто-то просто продолжал жевать свой ужин, даже не взглянув.       Никто не подошёл. Никто не вызвал помощь. Мужчина пролежал так минут десять, потом затих. Когда через час пришла дежурная, она вызвала скорую, но было уже поздно.       — Ломка, — равнодушно сказала она кому-то. — Сильная доза. Не выдержал.       Изуку смотрел на то место, где он лежал. Теперь там было пусто, даже полы под этим мужчиной для приличия протерли. Никто ему не помог. Никто даже не попытался. Включая Изуку, который боялся пошевелиться, смотря на это. Потому что здесь каждый сам за себя. Потому что здесь выживают только те, кто не ждёт помощи. Изуку сидел и смотрел на пустой угол. В голове вдруг стало очень тихо.       Если я не захочу выжить сам — никто не захочет. Мамы нет. Героев нет. Всемогущего нет. Есть только я.       Подростка вновь замутило — вообще мутило его часто в последнее время. Сказывалось как качество еды, так и эмоционально напряжение. Он, пошатываясь, встал и пошёл к умывальнику, чтобы умыться холодной водой. Сейчас мало кто хотел бы сполоснуться прохладной водичкой, так что его никто не подгонял. Мидори посмотрел в мутное зеркало. На него смотрел он, только более уставший, волосы больше не такие кудрявые, более тусклые.       — Х-хватит, — сказал он своему отражению. — Хватит ныть. Хватит жа-жалеть себя.       В этот момент Изуку возненавидел свой голос. Он хотел сказать себе, что с этого момента он станет более сильным. Но даже собственный голос подвел его, вновь и вновь напоминая о том, какое он ничтожество. Он вцепился пальцами в края раковины. Костяшки побелели.       — Заткнись, — прошептал он своему отражению. — Просто заткнись.       Отражение молчало. Смотрело на него пустыми глазами, в которых не было ничего, кроме усталости и страха. Изуку вновь плеснул в лицо водой. Раз. Другой. Третий. Холод обжёг кожу, на секунду прояснил голову. Он выпрямился, вытер лицо рукавом. Ничего не изменилось. Внутри всё та же пустота. Тот же страх. Та же тошнота, которая лишь немного отступила.       Он вернулся на своё место в углу общего зала. Сел, прислонился спиной к стене. Достал из кармана брелок Всемогущего — единственное, что у него осталось. Пластиковая улыбка. Выцветшие краски. Игрушка.       — Ты бы смог, — прошептал он, глядя на брелок. — Ты бы точно смог. Встал бы и пошёл дальше. Плюс ультра, да?       Всемогущий молчал. Он всегда молчал, будучи лишь куском пластика, но даже так это было единственным напоминанием о доме. Изуку убрал брелок обратно в карман. Закрыл глаза. Вокруг шумел центр. Где-то спорили, где-то кашляли, где-то плакал ребёнок. Изуку привык к этому шуму за неделю. Он уже почти не замечал его. Он думал о маме. Не о том, как она его не узнала. Не о том, как закрыла дверь. О другой маме. О той, которая была раньше.       Утром, когда он просыпался в школу, на кухне уже пахло едой. Мама вставала раньше, чтобы успеть приготовить завтрак. Рис, мисо, яичница — иногда просто тосты, если она опаздывала. Но всегда было что-то тёплое. Он выходил на кухню, сонный, невыспавшийся, бурчал что-то вместо «доброе утро». Садился за стол. Ел. Смотрел в телефон. А мама стояла у плиты или мыла посуду, или собирала ему ланч-бокс. Она что-то говорила — про учёбу, про погоду, про то, чтобы он не забыл шапку. Он кивал, не слушая. Доедал, убегал. Она оставалась одна. Мыла его тарелку. Собиралась на работу.       И так каждый день.       — Она готовила мне завтраки, — прошептал Изуку в темноту. — Каждый день. Почти пятнадцать лет.       Где-то в углу захрапели. Ответом была тишина. Он вдруг понял, что не знает, что она любит есть сама. Рис? Лапшу? Рыбу? Мясо? Может быть, сладкое? Она иногда покупала моти, но он думал, что это для него. А вдруг она тоже их любила? Вдруг она покупала их для себя, а отдавала ему?       Он не знал. Он не знал, какую музыку она слушает. Иногда из её комнаты доносилось что-то, но он никогда не прислушивался. Он был занят своими тетрадями, своими анализами, своей мечтой и своей депрессией.       Тем, что в конце концов привело его сюда. В центр помощи, к грязным умывальникам с ржавой водой.       — Она стирала мою форму, — прошептал он. — Каждую неделю. Даже когда я приходил в ней весь в грязи и ожогах. Даже когда она была порвана. Она чинила, стирала, гладила. А я даже спасибо не говорил… Скрывал, не скрывая. Идиот…       Глаза защипало. Изуку зажмурился.       — Она работала. Каждый день. Чтобы у меня была еда, одежда, тетради. Чтобы я мог мечтать. А я… я даже не спрашивал, как у неё дела. Не спрашивал, устала ли она. Не спрашивал, нужна ли ей помощь.       Слеза скатилась по щеке. Он вытер её рукавом.       — Я думал только о себе. О своей боли. О том, что меня бьют. О том, что я беспричудный. О том, что жизнь несправедлива. А она… она просто была рядом. Всегда.       Он открыл глаза. Посмотрел в темноту.       — А я даже не знаю, какой чай она любит.       Эта мысль ударила больнее всего. Чай. Так просто. Чёрный или зелёный? С сахаром или без? С молоком? С лимоном? Она всегда ставила перед ним чашку, когда он делал уроки. Он пил, не замечая вкуса. А она пила свой. Какой? В голове — пустота. Он не знал о ней ничего. Совсем ничего. Он знал ее всю жизнь, но так и не узнал.       — Мама, — прошептал он. — Прости меня. Прости, что я был таким… таким слепым. Прости, что не видел тебя. Прости, что…       Он не договорил. Горло сжало спазмом. Где-то в углу заворочались, закашляли. Жизнь центра шла своим чередом.       Изуку лежал на жёсткой койке и смотрел в потолок. В голове крутились воспоминания. Мама, улыбающаяся, когда он приносил хорошие оценки. Мама, гладящая его по голове, когда он болел. Мама, сидящая на кухне поздно ночью, с чашкой чая, уставшая, но всё равно улыбающаяся, когда он выходил попить воды.       — Какой чай? — спросил он у темноты. — Зелёный? Чёрный? С жасмином?       Темнота молчала, потому что не могла ответить.       Утром под голос привычного громкоговорителя с заезженной записью Изуку проснулся разбитым. Глаза опухли, голова гудела. Во рту вкус металла. Он встал. Пошёл умываться. Посмотрел в зеркало. На него смотрело то же лицо. Уставшее, грязное, с синяками под глазами.       Ничего не изменилось. Он не стал сильнее за одну ночь. Не стал мудрее. Не нашёл ответов. Он просто выжил. Ещё один день. И завтра нужно будет выживать снова. И послезавтра. Всегда.       Изуку отвернулся от зеркала, пока за ним недовольно стонали, подходя ближе к раковине. Пошёл в столовую, съел свою порцию баланды. Серое варево, чёрствый хлеб. Еда без вкуса, без запаха, без ничего.       — Эй, — толкнул его кто-то в очереди. — Не стой, проходи давай.       Он отошёл. Нашёл свободное место в углу. Сел. Ел. Мимо проходили люди. Грязные, уставшие, потерянные. Кто-то кашлял, кто-то ругался, кто-то молча жевал. Изуку смотрел на них и думал о том, что каждый из них — чья-то мама, чей-то папа, чей-то ребёнок. У каждого была своя история. Своя боль. Свои потери. И всем на всех плевать. Потому что здесь каждый сам за себя — осточертевшее ему триста раз уже понятие.       Он доел. Поставил миску в стопку грязной посуды. Вышел из душащего здания. Солнце светило. Холодное, мартовское, но светило. Изуку постоял, подставив лицо лучам. Закрыл глаза.       — Мама, — прошептал он. — Я не знаю, какой чай ты любишь. Не знаю, о чём ты думаешь. Не знаю, чего ты боишься. Но я знаю, что ты меня любила. И я тебя люблю. Даже если ты меня не помнишь.       Он открыл глаза. Внутри ничего не изменилось. Тот же страх. Та же пустота. Та же тошнота. Но где-то глубоко, на самом дне, теплилось что-то маленькое. Не надежда. Не вера. Просто… просто знание, что он хочет жить. Он не хотел жить тогда, когда думал, что его мечта рухнула, но вот сейчас. Сейчас, когда он просто существует, он понял, что хочет жить. И жить он будет вопреки всему, что ему помешает. Изуку обхватил себя руками крепко-крепко. Так или иначе, он будет жить.       Он пошёл обратно в зал. Лёг на свою койку. Закрыл глаза. Завтра нужно будет снова искать работу. Снова получать отказы. Снова выживать. Но сегодня можно просто лежать и вспоминать. Вспоминать мамин голос. Её улыбку. Её руки. И не знать, какой чай она любила. Но хотя бы помнить, какой она была.       — Прости меня, мама, — прошептал он в темноту. — Прости, что я был таким дураком.       Темнота молчала. Но в этот раз в её молчании не было пустоты.       На утро последней недели Изуку проснулся с решением. Оно не было героическим. Не было вдохновляющим. Оно было просто… неизбежным. Как дыхание. Как голод. Как холод, от которого не спрятаться.       Полторы недели. Он обошёл всё, что можно обойти. Магазины, кафе, стройки, склады, мойки, даже морг. Тридцать семь отказов. Тридцать семь раз он слышал «нет» в разных вариациях — от вежливых до откровенно презрительных. Тридцать семь раз его взвешивали на невидимых весах и находили слишком лёгким. Слишком бесполезным.       В центре давали койку ещё неделю, а потом — крутись, как хочешь. Изуку лежал на своей койке и смотрел в потолок. Рядом кашлял сосед. В углу кто-то матерился. За стеной плакал ребёнок.       — Серая зона, — прошептал он.       Он слышал о ней краем уха раньше. В школе шептались: «Туда герои не суются». В новостях иногда мелькало: «Рейд в Серой зоне задержал…». В комментариях под видео писали: «Этот район лучше обходить за версту». Там живут злодеи. Там правят причуды, которые не вписались в закон. Там можно купить всё, что угодно, и продать всё, что осталось.       Там не спрашивают документы.       Сейчас о ней также шептались в центре. О работах, о проишествиях, о разделе территорий и линчевателях. Также люди говорили о подпольных героях и их рейдах на склады работорговцев и воротил наркобизнеса. Вообще, в центре любили поговорить о Серой зоне. Только в основом разговоры были почти бесполезны для тех, кто хотел узнать о ней что-то конкретное: как там передвигаться, что делать можно и что нельзя и многое другое. Изуку нужна был эта информация, вот только люди обсуждали что угодно, но не это. А спрашивать — нарваться на настороженный взгляд и перевод темы. Или откровенный посыл нахер. И такое было, когда он попытался.       Изуку сел на койке. Посмотрел на свои руки. Шрамы, ссадины, грязь под ногтями.       — Если я туда пойду, — сказал он тихо, — меня могут убить.       Фактически, сейчас он реально не имел никакой конкретной информации про такие места. Он знал, как добраться до ближайшей Серой зоны — понял из разговоров людей. Хоть что-то полезное узнал. Но вот какие там гласные и негласные правила, за нарушение которых могут искалечить или убить — не знал. Было чистой воды безумием соваться туда неподготовленным. С другой стороны…       — Если я не пойду, я умру точно.       Он встал. Надел куртку. Проверил в кармане брелок — на месте. Вышел из центра после завтрака, даже не оглянувшись.       Дорога заняла часа три. Возможно, доехать на автобусе до крайней остановки и дальше идти пешком было бы быстрее, вот только денег у него не было от слова совсем. Был телефон, косплеящий кирпич, который Изуку прятал всеми правдами и неправдами ото всех. Он мог лишитья документов, но не мог лишиться хотя бы доступом к бесплатной информации в будущем, когда найдет, где подзарядить девайс и бесплатный WI-FI. Если доживет до этого момента.       В общем, он шел пешком, мимо аккуратных домиков, мимо чистых улиц, мимо улыбающихся людей с причудами, которые даже не смотрели в его сторону. Потом дома стали грязнее. Улицы — уже. Люди — злее. Потом закончились и они.       Изуку стоял на границе. Не было ни забора, ни таблички, ни КПП. Но он чувствовал — здесь начинается другое место. Воздух был другим. Тяжёлым, густым, с примесью чего-то химического. Здания — обшарпанные, с заколоченными окнами, с граффити, которые двигались (причуда какого-то художника, наверное). Люди… люди смотрели иначе. Оценивающе. Хищно.       Изуку сделал шаг. Второй. Третий.       Он вошёл в Серую зону.