Часть 7

Глава 7

Утро на арене «Триумф» всегда начиналось одинаково: гулкий звук моих шагов по резиновому покрытию, скрип калитки и неподвижная фигура Николая Николаевича у борта. Он стоял, скрестив руки на груди, и казалось, видел меня насквозь — каждую зажатую мышцу, каждый лишний сантиметр в разбеге. Сегодня мы работали над круткой. Он заставлял меня делать сотни оборотов на лонже, а потом переносить это ощущение на лед. Мое тело менялось: движения становились сухими, экономными, почти стальными. — Николай Николаевич, — я подъехала к борту, тяжело дыша и вытирая пот со лба. — Эта техника... она ведь рассчитана на колоссальные обороты. Вы думаете, у меня будет шанс? Ну... попробовать четверные? Я задала этот вопрос почти шепотом, боясь показаться самонадеянной. Четверные в женском одиночном — это элита, это риск, это территория, на которую я раньше боялась даже смотреть. Тренер пристально посмотрел на меня. В его глазах не было насмешки, только холодный расчет. — Твоя физиология позволяет, Влада. Мы сейчас закладываем фундамент. Четверной — это не просто прыжок, это математика. Если добьемся идеальной оси и той скорости вращения, о которой я говорю, — лед сам тебя вытолкнет. Но сначала я должен быть уверен, что ты не рассыплешься на приземлении. Он замолчал, подбирая слова, а потом вдруг сменил тему, и его голос стал подозрительно мягким: — Знаешь, я всё смотрю на твои старые программы. Техника у тебя была... специфическая. Твой прошлый тренер, Олег Романов... Он ведь молодой, перспективный. Почему ты ушла от него в середине сезона? В юниорах ты была второй, карьера шла в гору. Неужели только из-за «личных обстоятельств», как ты сказала той девочке в коридоре? Сердце пропустило удар, а в горле мгновенно пересохло. При имени «Олег Романов» перед глазами вспыхнули обрывки воспоминаний, которые я старательно заталкивала в самый дальний угол памяти. Тридцатилетний красавец-тренер, любимец федерации. Тот самый липкий взгляд, тяжелая рука на плече в пустой раздевалке, шепот, от которого хотелось содрать с себя кожу. — Я... я просто поняла, что мы не сходимся характерами, — я начала судорожно поправлять шнуровку, низко наклонив голову, чтобы он не видел моих глаз. — Методы работы стали... слишком тяжелыми для меня. Я не справлялась с давлением. У Олега Сергеевича... у Олега Романова... свои подходы. Я не смогла подстроиться. — С давлением? — Николай Николаевич прищурился. — Он амбициозный парень, я знаю. Но чтобы лучшая ученица бросала всё и уходила на массовое катание из-за жесткости? Ты не из тех, кто боится крика, Влада. Я это вижу по тому, как ты пахаешь здесь. — Просто... всё накопилось, — я выдавила из себя слабую улыбку, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иногда дело не в прыжках, а в атмосфере. Мне нужно было сменить обстановку. Давайте лучше еще раз пройдем заход на аксель? Кажется, я поняла, как держать бедро. Я резко оттолкнулась от борта, не дожидаясь ответа. Скольжение по льду принесло секундное облегчение, холодный воздух немного остудил пылающие щеки. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, сомневающийся. Он явно чувствовал, что я лгу, но, к моему счастью, не стал дожимать. — Иди, «не сошлась характерами», — проворчал он себе под нос, но уже громче добавил: — Скорость! Добавь скорости в дуге, иначе на четверной даже не заглядывайся! Весь оставшийся час я тренировалась с каким-то остервенением. Каждое падение было способом заглушить мысли о прошлом. Я знала: если я хочу пойти на эти четверные. Это важное уточнение — оно делает внутренний мир Влады еще более изолированным и напряженным. То, что она хранит эту тайну даже от самых близких людей, объясняет её замкнутость и ту осторожность, с которой она подпускает к себе Николая Николаевича.

***

Домой я возвращалась в странном состоянии — тело ныло от усталости, но внутри всё пело. Стоило мне переступить порог, как из кухни потянуло ароматом запеченной курицы. Родители ждали меня, и по их мягким, ободряющим улыбкам я поняла: они тоже по-своему проживают моё возвращение. — Ну как сегодня? — папа отложил планшет, внимательно изучая моё лицо. — Николай Николаевич не слишком тебя загонял? — Загонял, — я слабо улыбнулась, присаживаясь за стол. — Но это того стоит. Мы сегодня говорили про технику вращения. Он верит, что если всё пойдет по плану, мы сможем замахнуться на четверные. Мама поставила перед мной тарелку, ласково коснувшись моей макушки. — Четверные... Влада, ты только береги себя. Мы так рады, что ты снова горишь делом. Этот твой тренер... он строгий, но в его глазах видно, что ты для него не просто статистика. Мы проболтали весь вечер. Я рассказывала им про новую ось прыжка, про тишину на пустой арене, про его суровое одобрение. О прошлом, об Олеге Романове, мы не вспоминали. Родители были уверены, что я ушла из команды из-за «эмоционального выгорания» и «невыносимого давления большого спорта». Я видела, как им было больно видеть моё внезапное решение бросить всё на пике, но они приняли мою официальную версию, не задавая лишних вопросов. Они не знали о том холодном ужасе, который сковывал меня при каждом приближении Романова. Не знали о его «особом» внимании и о том, как я часами отмывалась в душе после каждой тренировки, чувствуя себя грязной. Рассказать им — значило разбить их мир, заставить отца пойти на преступление, а маму — утонуть в вине за то, что не уберегла. Эта тайна была моим личным крестом, и я не собиралась никого к нему подпускать. Утро понедельника встретило меня звонком будильника в 5:45. На улице было еще темно, город только начинал дышать в предвкушении рабочей недели. Каникулы кончились, и теперь моя жизнь превратилась в жестко выверенный механизм. Первая тренировка прошла на одном дыхании. С семи до девяти утра мы с Николаем Николаевичем были одни на льду. Он не давал мне спуску, заставляя отрабатывать заходы до автоматизма. — Всё, на сегодня утренний лед закончен, — скомандовал он, поглядывая на часы. — Беги, а то на уроки опоздаешь. В семь вечера жду тебя здесь. И не смей спать за партой, мне нужна твоя концентрация вечером. Школа во вторую смену стала для меня местом «передержки». С полудня до шести вечера я сидела на уроках, механически записывая конспекты по литературе и филологии. Одноклассники обсуждали предстоящие экзамены и выпускной, а я смотрела в окно, представляя траекторию полета. Мои мысли были там, где лезвие режет лед. В 18:10 я уже вылетала из школы. У меня было чуть больше часа, чтобы добраться до арены, перехватить на ходу батончик и снова затянуть шнурки. В 19:30 «Триумф» выглядел иначе. Основной поток людей уже схлынул, трибуны погрузились в полумрак. Николай Николаевич ждал меня у борта, кутаясь в свою вечную куртку. — Пришла. Молодец, — коротко бросил он. — Вечерний лед — это проверка на выносливость. Когда мышцы устали, начинает работать характер. Поехали, аксель в каскаде. Десять чистых попыток. С 19:30 до десяти вечера время растянулось. Каждое движение давалось в два раза тяжелее, чем утром. Холодный воздух обжигал легкие, а ноги к концу тренировки казались налитыми свинцом. Но каждый раз, когда я хотела сдаться, я видела непоколебимую фигуру тренера. Он стоял там ради меня одной, отдавая своё время и опыт. Когда в десять вечера я наконец вышла со льда, я едва передвигала ноги. Застегивая чехлы на коньках, я поймала своё отражение в темном стекле борта. Уставшая, с растрепанной французской косой, но с абсолютно живым взглядом. Этот безумный график был моей новой реальностью. Я знала: в эти ночные часы, пока весь город спит, мы с Николаем Николаевичем строим моё возвращение. И в этом новом мире места для Романова больше не было.