Иерархия

***

Кан Юнха – обычная ученица старшей школы Ёнсан, ничем не примечательная девушка, отличающаяся от других лишь своей тихой натурой. Замкнутая, спокойная, она давно научилась растворяться в скопище людей. В отличие от своих сверстниц, юная особа не пытается выделяться из толпы ни вызывающим внешним видом, ни шумным характером, ни успехами в учебе: она считает, что излишнее внимание к личной жизни может привести к плохим последствиям и нарушит стабильность спокойной жизни. Школа Ёнсан – одна из самых популярных в Сеуле, сюда переводят подростков разных социальных слоев. Здесь учатся дети из обеспеченных семей (которых родители не смогли пристроить в элитные школы из-за оценок или поведения), обычные ребята из окрестных многоэтажек, а также дети из неблагополучных семей. Из-за разного социального статуса учеников в учебном заведении сформировалось несколько негласных иерархий. Вершину всегда занимают те, у кого есть реальная власть, деньги и связи. Они не опускаются до открытой травли «слабых» каждый день, но держат всю школу в страхе одним своим присутствием. К таким людям относятся главные участники Альянса – регионального криминального синдиката, который пытается расширить влияние на новые территории. Несмотря на свою деятельность, глава Альянса На Бэкджин является одним из самых успешных учеников школы Ёнсан. Ниже – элита, в основном это богатые дети, имеющие связи. Их функция заключается в поддержке порядка среди более низких слоев: они собирают деньги с учеников и передают наверх, являются лицом школьной власти, пока главные остаются в тени. Большинство подобных учеников сами платят за то, чтобы находиться в этом слое. Еще ниже – шестерки. К таким относятся агрессивные, но недостаточно сильные учащиеся. Как пример подойдет Чхве Хёман. В этом же слое есть внутренний уровень: ◦ Приближенные: допускаются до элиты и могут сидеть с ними за одним столом, если те позовут. Выполняют мелкие поручения, мечтают пробиться наверх, но не имеют для этого ресурсов. ◦ Золотая середина: активные буллеры и инициаторы травли. Держатся своей компанией, охотятся на слабых и создают ежедневный ад для тихонь. ◦ Подпевалы: присоединяются к травле за компанию, но сами инициативы не проявляют, не имеют авторитета даже среди себе подобных. Самые трусливые – если жертва дает отпор, убегают первыми. Все участники шестерок являются мостом между элитой и низами: они поддерживают страх и служат развлечением для вышестоящих. Предпоследними являются обычные. Они не лезут в иерархию, не воюют за статус, просто хотят доучиться и жить спокойно. Несмотря на свой образ жизни, к ним часто пристают шестерки. Самый низ занимают тихони. Сюда попадают по разным причинам, но результат один – ты мишень. Оказаться в этом слое можно из-за внешности, характера, отсутствия связей, бедности и даже увлечений, которые могут высмеивать. Идеальным примером является Кан Юнха. Она прошла по всем параметрам: странная и постоянно с синяками под глазами, тихая и почти ни с кем не общается, бедная и не следит за модой, как остальные девушки. Звонок с первого урока прозвенел пять минут назад, но девушка не торопилась покидать класс. Она сидела за своей партой в четвертом ряду у окна, дожидаясь, пока схлынет основной поток учеников, чтобы не толкаться в коридоре и не ловить на себе случайные толчки и недовольные взгляды. За окном моросил мелкий, противный дождь. Брюнетка смотрела на капли, ползущие по стеклу, и думала о том, как устроена жизнь в этой школе. Мысли текли вязко и привычно. Иерархия. Громкий, раскатистый смех разорвал тишину пустеющего класса. Юнха вздрогнула и вынырнула из своих размышлений. Смеялся Чхве Хёман. Он стоял в проходе между рядами, окруженный двумя своими привычными подпевалами. Видимо, они зашли в класс сразу после звонка, пока она витала в облаках, и теперь прожигали её взглядами. Рука парня лежала на спинке её стула. Она даже не заметила, как он подошел. — Слышь, Кан, - протянул Хёман, всё ещё усмехаясь. — А я тебя искал. Ты мне должна. Мы ж тебя, можно сказать, опекаем. Не бьем, не трогаем почти. За это бабки платят. - После этих слов один из подпевал садится на край её парты. — Так что с тебя.. десятка. К завтрашнему дню. А если не принесешь, то ты сама знаешь о последствиях. Прихвостни мерзко захихикали, поддакивая. Юнха медленно подняла на него взгляд. Ее сердце на секунду сжалось в привычный холодный комок, но она заставила себя дышать ровно. Главное – не показывать страх и не дать им увидеть, как сильно ее задевают этот смех, этот тон, это вторжение в личное пространство. — Я поняла, - сказала она тихо, но четко, и начала медленно подниматься, надеясь, что он отодвинется. Но Хёман не отодвинулся. Наоборот, он наклонился чуть ниже, сверля её взглядом. — Я смотрю на тебя и думаю: ты вообще спишь когда-нибудь? Под глазами как у панды. Или это мейкап такой модный? - Он взглянул на своих дружков. — Пацаны, модно сейчас под фонари битым ходить? Новая волна отвратительного смеха. Девушка сжала лямку рюкзака так, что побелели костяшки. Она смотрела в парту прямо перед собой, стараясь не встречаться с ними взглядом. Три секунды. Нужно просто перетерпеть три секунды, и он потеряет интерес. Одна секунда. Хёман щёлкнул пальцами перед её лицом. — Эй, я с тобой разговариваю. Ты оглохла, что ли? Или решила, что раз ты молчишь, то тебя не тронут? Вторая секунда. Кан молчала, глядя в щель между партами – туда, где на грязном линолеуме валялась забытая кем-то жвачка в розово-желтой обертке. Лучше считать пятна на полу, чем смотреть в эти рожи, полные насмешки и предвкушения. Лучше думать о том, сколько раз эта жвачка переходила из рук в руки, впитывала в себя чужие микробы и слюну, чем о том, что будет завтра, если она не принесет десятку. — Да ёбаный рот, - выдохнул Хёман и резко выпрямился. — Ты вообще слышишь? Может, тебя пару раз приложить, чтобы ты хоть что-то сказала? Подпевалы заржали. Тот, который сидел на её парте, сполз с неё и встал сбоку, перекрывая проход к выходу. Второй, тощий и прыщавый, с кепкой набекрень, загородил проход между рядами. Юнха поняла: они её зажали. Хёман сзади, двое слева и справа. Классическая схема, когда жертву готовятся раздеть или отобрать сумку. Или просто попинать ногами, потому что настроение плохое, а на ком ещё срываться? В этой школе слабых всегда использовали. — Слушай сюда, сука, - голос парня стал ниже и на тон агрессивнее. — Я тебе не шутки шучу. Бабки нужны, и не просто так, а потому что я так сказал. Ты поняла меня? — Поняла, - повторила девушка. Он усмехнулся, но удовлетворения в его глазах не было. Её спокойствие бесило его сильнее, чем если бы она начала плакать или умолять. Он хотел реакции: визга, слёз, обещаний «всё отдать, только не бейте». А вместо этого – безразличие. Стеклянный взгляд в пол и машинальное «поняла». — Завтра, после уроков, жду у чёрного входа, - отчеканил Чхве. — Если не придёшь, сама знаешь – найду. Хоть из под земли достану. Кан кивнула, не поднимая глаз. Один из прихвостней сделал шаг назад, давая ей наконец возможность встать. Юнха поднялась медленно, без резких движений. Лямка рюкзака все еще была зажата в побелевших пальцах. — И вот ещё что, - бросил Хёман уже в спину, когда брюнетка сделала шаг к выходу. — Ты это, не вздумай жаловаться. Ни училке, ни директору, ни ментам. Всё равно никто не поможет, зато мы узнаем. У нас везде свои. Она не обернулась. Вышла в коридор, и только тогда, когда дверь класса закрылась за спиной, позволила себе выдохнуть. Воздух вышел с хрипом. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, но лицо оставалось каменным. Коридор почти опустел. Те, кто спешил, уже разбежались: кто в душную, пропахшую дешевым кофе столовую, кто в задымленную курилку, кто в прохладные, стерильные туалеты – кто куда. Остальные – те, кому некуда было торопиться, просто гуляли в своих группах. Юнха побрела к лестнице, опустив голову и стараясь не смотреть по сторонам. Она чувствовала на себе взгляды – не прямые, но ощутимые, скользящие, полные любопытства и безразличия. Все равно никто не подойдет, не спросит, почему у нее такой вид. Здесь каждый сам за себя. Девушка спустилась на первый этаж и вышла через запасной выход – туда, где за школой была старая бетонная площадка, заброшенная и забытая всеми, с парой ржавых скамеек. Место, где никто не ходил. Дождь, который все утро хлестал по крышам и стеклам, словно почувствовал, что ей нужно хотя бы пару минут передышки. Он стих почти мгновенно, осталась только тишина, нарушаемая редкими тяжелыми каплями, срывавшимися с кровли и оставлявшими темные круги на сером бетоне. Она села на мокрую скамейку, чувствуя, как холод проникает сквозь юбку. Достала из рюкзака потрёпанную пачку сигарет Pine, которую купила на последние деньги, не потому что курила, а потому что это была универсальная валюта среди шестерок. Иногда можно было откупиться пачкой вместо денег. Иногда – нет. Закурила, дрожащими пальцами поднося огонек зажигалки к кончику сигареты. Вонь табака, резкая и неприятная, перебивала запах мокрого асфальта и сырой земли. Она сделала глубокую затяжку, пытаясь унять дрожь в руках. Десять тысяч вон. Сумма, которую для богатого ребёнка даже заметить не стоит. Для неё – два дня еды, или восемь проездных. Кан выдохнула дым в серое небо, наблюдая, как он медленно растворяется в воздухе, а затем прикрыла глаза. — Как же вы меня заебали, - прошептала девушка в пустоту.

***

Перемены тянулись бесконечно. Серые стены школы давили, а гул голосов казался неразборчивым бормотанием, не способным пробиться сквозь пелену усталости и тревоги. Юнха сидела в тупичке на третьем этаже, где когда-то была пожарная лестница, но потом её заварили, и остался только маленький закуток между стеной и старым шкафом для пожарных рукавов. Место, о котором мало кто знал. Здесь она достала потрёпанную тетрадь в клетку - дневник. Не такой, где пишут про любовь и мечты. Такой, где она записывала имена, суммы, угрозы и свои дальнейшие действия. Страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком. «Чхве Хёман – 10 000₩ до 07.04. Долг по защите (условной). Угрожал. Проверял реакцию. Не клюнул». Она задумчиво покрутила ручку в пальцах, а потом дописала: «Не отстанет. Готовить замену». Что за «замена», брюнетка и сама не знала. Денег взять негде. Мать переводит ровно столько, чтобы хватило на аренду маленькой квартиры и на самую дешевую еду. Без запаса и излишеств. Мать. Юнха невольно сжала кулаки. В памяти всплыло последнее сообщение из Германии, холодное и отстраненное: «Деньги отправила, учись хорошо, не болей». Ни единого вопроса о ее жизни, ни намека на тоску, ни искреннего «прости, что я не рядом». Просто сухой перевод и три шаблонные фразы, словно она отправляла деньги не дочери, а благотворительному фонду. Она ответила так же: «Хорошо. Тоже не болей». Иногда ей казалось, что мать переводит деньги не из любви, а из чувства вины. За то, что сбежала в другую страну. За то, что оставила ее одну. За то, что у нее там появился какой-то мужчина, о котором она не хотела рассказывать, мужчина, который даже не подозревает о существовании своей падчерицы. Отец... Про отца девушка старалась не думать вообще. Он ушел, когда она училась в шестом классе. Сказал, что «так будет лучше для всех». Слова, которые она так и не смогла понять. Через полгода у него уже была новая семья. Еще через год – новый ребенок. С того дня он не позвонил ни разу, не написал, не пришел на выпускной из начальной школы. Для него она перестала существовать. Кан слишком давно приняла этот факт. Она закрыла тетрадь и убрала её на дно рюкзака, под старые, исписанные учебники и потрёпанный пенал. Прозвенел резкий, пронзительный звонок на третий урок. Брюнетка поднялась, отряхнула юбку от пыли и мелких обломков штукатурки и медленно пошла в класс, сливаясь с потоком учеников.

***

На уроке корейского языка Юнха села на своё место – четвёртый ряд от двери. Соседняя парта, стоящая у окна, пустовала уже третью неделю. С тех пор, как Ви Сону, сидевшего там, избили так сильно, что он перевёлся в другую школу. Говорят, за то, что посмотрел не на того. Учительница, госпожа Сон, с ее неизменной прической и запахом пряностей, что-то рассказывала про поэзию Ли Хёсока. Кан не слушала. Она смотрела в окно и считала капли на стекле, наматывая черные пряди волос на палец. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Каждая капля стекала вниз, оставляя за собой мокрый след. Хёман сидел через два ряда от неё, справа. Он не смотрел в её сторону. Смысла не было, он уже сделал дело, теперь оставалось только ждать. Рядом с ним сидел его основной подпевала – Ки Доджун. Тот самый, который сидел на её парте. Доджун был уродом, с прыщами, покрывающими лоб и подбородок, но смотрел на всех свысока, потому что Хёман позволял. Второй – Киль Джунхи, сидел перед ними, тощий и нервный, с кепкой, которую он не снимал даже на уроке. Учителя давно забили на это – связываться с такими учениками себе дороже. В конце третьего урока, когда преподавательница вышла за новыми тетрадями, в классе повисла та самая тишина, которая ничего хорошего не предвещает. Даже обычно болтливые девочки замолчали, боясь привлечь к себе внимание. Не оборачиваясь, девушка услышала шёпот. Доджун что-то сказал Хёману, тот усмехнулся. Потом шорох – что-то перелетело через парты. Мятая бумажка приземлилась прямо на её раскрытый учебник. Юнха медленно развернула её. Записка была исписана крупными, корявыми иероглифами, будто их выводил ребенок или тот, кто никогда не умел писать по-корейски как следует. Некоторые из них жирно обвели по нескольку раз, так что бумага в тех местах почти протерлась. Грамматика хромала на обе ноги, а иероглиф «свинья» был написан с таким количеством лишних черт и пропущенных штрихов, что его едва ли можно было узнать: «Таким, как ты, остается только захлебнуться в рвоте от собственного отражения в зеркале или до конца жизни ходить с пакетом на голове, скрывая, что ты свинота, а не человек. Хрю-хрю». Внизу, еле заметно, был нарисован кривой рисунок свиньи. Она прочитала три раза. Потом аккуратно сложила бумажку и убрала в карман блейзера. Не выбросила, не порвала, потому что если выбросить - они решат, что она обиделась. А если обиделась – значит, можно давить дальше. Юная особа подняла руку. Тонкие пальцы дрожали, едва заметно касаясь шершавой поверхности парты. — Учитель, можно я выйду? Вернувшаяся учительница кивнула, даже не спросив зачем. Кан вышла в коридор, дошла до туалета, закрылась в самой дальней кабинке и, тяжело вздохнув, села на холодный закрытый унитаз. Вынула смятую бумажку, развернула и посмотрела на написанное ещё раз. «Таким, как ты, остается только захлебнуться в рвоте от собственного отражения в зеркале». Она не была страшной, скорее обычной. Просто уставшей, бедной, без косметики и модных тряпок, как у других девчонок. Но в этой школе этого достаточно, чтобы стать уродом, изгоем, объектом насмешек. Юнха сжала бумажку в кулаке. — Суки. Потом разжала пальцы, расправила смятый листок, словно пытаясь вернуть ему первоначальную форму, и убрала обратно в карман. Она не знала зачем. Может, для того, чтобы когда-нибудь показать кому-то. Может, для того, чтобы потом сжечь. А может, просто чтобы не забывать, какой жестокий и несправедливый мир её окружает.

***

После четвёртого урока она снова вернулось на то место, где сидела. Полуденное солнце, пробиваясь сквозь грязные стекла, выхватывало из полумрака пылинки, танцующие в воздухе. Кан не пошла в столовую. Во-первых, потому что есть все равно не хотелось – комок в горле мешал проглотить даже воду. Во-вторых, потому что в столовой ее могли увидеть. А если увидят – начнут цепляться, особенно после записки. «Доджун, Джунхи – активные участники. Джунхи слабый, можно давить через него, если потребуется». Юнха замерла, вглядываясь в написанное. Несколько долгих секунд она обдумывала эту фразу, словно взвешивая каждое слово. Затем с резким движением провела по ней густой линией зачеркивания. Нет. Нельзя. Если она тронет кого-то из них, даже самого слабого – ответка будет в десять раз сильнее. У неё ни ресурсов, ни союзников, ни связей. И всё же она не всегда была такой. Брюнетка опустила взгляд на свои руки. Пальцы длинные, тонкие, с аккуратными ногтями без лака. Они казались хрупкими. Но когда-то эти же руки сжимались в кулаки иначе. Когда-то она знала, как поставить блок, как уйти с линии удара, как ответить так, что нападающий пожалеет о своей попытке. Тхэквондо. Семь лет жизни, отданных оттачиванию техники, закаливанию воли. Белый пояс, желтый, синий, красный, черный – она помнила каждый этап, словно это было вчера. Помнила запах зала: смесь пота, старого коврика и резкие крики во время спаррингов. Помнила, как тренер, суровый, но справедливый, говорил: «Ты можешь стать чемпионкой, у тебя реакция как у кошки». А потом отец ушел. Мать, сломленная горем, уехала в другую страну в надежде начать все сначала. Тренировки стали лишними, ненужными. Сначала она пропустила одну, потом вторую, потом месяц и все. Тренер звонил, спрашивал, что случилось, предлагал помощь. Она не ответила. Ей было стыдно. Не перед ним – перед собой. Потому что она бросила не спорт, она бросила ту девочку, которая верила, что сила – это защита, что умение постоять за себя – это гарантия безопасности. Теперь она точно знала: сила не защищает. Сила привлекает внимание, а внимание - это смерть для такой, как она. Юнха сжала руки в кулаки, потом разжала. Медленно, контролируя каждую мышцу. Если бы Хёман сейчас замахнулся, она бы заблокировала на автомате. Просто потому, что семь лет не проходят бесследно. А потом опустила бы руки и позволила ударить. Потому что если дать отпор – они придут снова. Вдесятером, с оружием, с жаждой мести в глазах. И тогда уже не поможет никакое тхэквондо. Лучше терпеть, платить и быть тряпкой, чем трупом. Кан закурила очередную сигарету – четвёртую за день. Дым, клубясь, поднимался к потолку. Внизу, в школьном дворе, кто-то громко засмеялся. Компания старшеклассников окружила какого-то парня, прижимая его к стене. Девушка не стала смотреть. И так своих проблем хватает.

***

Последние два урока прошли как в тумане. Брюнетка механически выводила строчки в тетради, стараясь не отставать от монотонного голоса учителя истории, но в голове была одна цифра: десять тысяч вон. Где их взять? Дома она перерыла все карманы, все ящики, весь свой тайник – старую коробку из-под обуви, где хранила мелочь на черный день. Наскребла две тысячи триста. Плюс сигареты – их можно продать подешевле, еще пара тысяч. Плюс завтра утром можно не покупать ничего по дороге в школу – сэкономить еще тысячу. Восемь тысяч максимум. Она сидела на полу в своей крошечной комнате, обхватив колени руками, и смотрела на разложенные на линолеуме монеты и помятые купюры. — Твою мать, - прошептала юная особа, и слова сорвались с губ, как тихий стон. Потом, тяжело вздохнув, собрала деньги в конверт и спрятала его под подушку. Юнха села на край кровати и машинально глянула на конверт с квитанцией за аренду, который всегда лежал на тумбочке. В графе «Плательщик» значилось имя матери. Самой девушки в этом договоре не существовало, она лишь временно проживала в чужом место. Если мать перестанет платить, её выселят через неделю. Ночь наступила рано. За окном всё так же моросил дождь, барабаня по подоконнику. Кан сидела на кровати, поджав ноги по-турецки, и рисовала. Перед ней на подушке лежал потрёпанный скетчбук в чёрной обложке – единственная вещь, на которую она не жалела денег. Обложка была истерта от постоянного использования, а страницы исписаны карандашными набросками. Юная особа изображала обнаженное человеческое тело с фотографии, которую ей прислал днём анонимный заказчик. Незнакомец скинул три снимка: мужская фигура, сидящая на стуле, повернутая вполоборота. Хорошее освещение, резкие тени подчеркивали мускулатуру. Просил нарисовать в карандаше, просто передать форму. Деньги переведут только завтра. Она не спрашивала, кто это. Анонимность была обязательным условием. Иногда ей писали с пустых аккаунтов, иногда с временных номеров. Присылали фото, получали рисунки, исчезали. Но иногда заказчики хотели встретиться. Для этого она назначала встречу в каком-нибудь захудалом кафе, подальше от школы. Там они передавали деньги наличными, показывали референсы, которые не решались отправить по сети. Юнха соглашалась, потому что такие заказы оплачивались втрое дороже. Она никогда не знала, кто они. Все они были похожи в одном: стыдливая смесь желания и страха. Они хотели, чтобы их тела увидели, но боялись, что их узнают. Глаз скользил по снимку, выхватывая главное: изгиб позвоночника, тяжесть плеча, напряжение в предплечье, которым мужчина опирался о подлокотник. Тело было просто объектом: пропорции, тени, блики на влажной от пота спине. Она не всматривалась в лицо, обрезала его тенью или пропускала вовсе, оставляя фигуру безымянной. Важна была поза: напряжение в бедрах, неестественный излом шеи, пальцы, вцепившиеся в край стула. Карандаш ходил по бумаге ровно, без дрожи. Только в самом конце, когда нужно было обозначить пах, она на мгновение замерла, потом провела короткий штрих без детализации. Это было её тайное хобби, то, о чём никто не знал, что она никому не показывала. Кан отложила карандаш и внимательно посмотрела на рисунок. Линии были точными, а тени реалистичными. — Хорошо, - сказала она вслух. Сфотографировав изображенное тело на телефон, брюнетка отослала его заказчику. Потом закрыла скетчбук, сунула под матрас, подальше от чужих глаз. В школе и так считают её странной, а если узнают про это – назовут извращенкой. Лучше пусть не знают ничего. Она легла на спину, глядя в потолок, где трещина от угла до угла напоминала молнию. Завтра она пойдёт к Хёману, скажет, что есть только восемь, посмотрит в его глаза и начнет молиться всем богам, которых нет, чтобы он просто взял эти деньги и отстал. Но Юнха прекрасно знала – не отстанет.

***

Звонок будильника разорвал тишину в шесть тридцать. Она не спала почти всю ночь, лежала с открытыми глазами, уставившись в серый потолок, и слушала монотонный стук капель дождя о подоконник. Каждый звук, казалось, отдавался эхом в голове, заставляя снова и снова прокручивать сценарии, просчитывать риски, взвешивать варианты. В конверте было восемь тысяч триста. Ей пришлось пересчитать три раза, скрупулезно разглаживая каждую смятую купюру, прежде чем сунуть его в поношенный рюкзак. Открыв глаза, девушка собрала остатки сил, а затем села на краешек кровати, потянулась, чувствуя, как ноют мышцы, и поставила босые ноги на холодный пол. Квартира встретила ее привычным запахом старой мебели. Плотно зашторенное окно, выходящее на северную сторону, пропускало утренний свет сквозь небольшую щель, рисуя на стене бледный прямоугольник. Кан встала, прошла в крошечный санузел, умылась ледяной водой, ведь горячую она экономила, включала только для душа. Полотенце было жестким после сотен стирок, выцветшим и истонченным, но она не жаловалась, довольствовалась тем, что есть. Заварив кипятком из чайника самый дешёвый чай из пакетика, брюнетка села на стул с мягкой подушкой у маленького стола, обхватила кружку руками, пытаясь согреться, и сделала глоток. Жидкость обожгла горло, оставляя горьковатый привкус, но постепенно согревала тело. Достав телефон с треснувшим экраном, юная особа проверила баланс на Send Card. Пятьдесят две тысячи вон – заказчик перевел деньги этой ночью на виртуальный счёт, после того как получил рисунок. Мать переведет еще сумму в конце недели, как обычно. Юнха никогда не просила больше обычного. Мама и так присылала достаточно, чтобы оплачивать эту крошечную конуру и покупать минимальный набор продуктов. Иногда, когда девушка получала деньги с заказов, ей удавалось отложить немного на какие-то приятные мелочи: новый бальзам для губ, маску для волос и хороший шампунь или, в редких случаях, красивую одежду. Допив чай, она переоделась в школьную форму и вышла из дома. Когда она выходила из квартиры, послышалось уведомление на телефоне. Сообщение от матери с переводом и короткое: «Там на питание. Экономь». Раньше обычного и на десять тысяч больше, словно кто-то наверху решил проверить, сломается ли она, если дать надежду. Кан не собиралась добавлять эти деньги в конверт. Она потратит их на что-нибудь полезное, может быть, купит новые материалы для рисования. Дверь защелкнулась с тихим щелчком. На улице все так же моросил мелкий дождь, поэтому ей пришлось накинуть капюшон, дабы не намокнуть по дороге к школе.

***

Первый урок прошёл без происшествий. Учитель математики вызвал её к доске, она решила уравнение быстрее всех, села обратно и снова уставилась в окно. На перемене, выскользнув из класса, брюнетка вышла в шумный коридор и чуть не столкнулась с Хёманом. Он стоял и оживленно беседовал с Доджуном и Джунхи. Заметив ее, парень растянул губы в самодовольной усмешке, но не двинулся с места, лишь неторопливо проводил взглядом, словно оценивая. — Ты мне ещё должна, - бросил Чхве в спину негромко, но так, чтобы его отчетливо услышали. Юнха прошла мимо, стараясь не показывать волнения. Внутри все сжалось, сердце забилось быстрее, но она заставила себя сохранять спокойствие. Лицо оставалось непроницаемым. Девушка свернула в библиотеку – место, куда Хёман и его компания, скорее всего, никогда не заглядывали бы по собственной воле. Разве что под дулом пистолета.

***

В библиотеке было почти пусто. Высокие стеллажи с книгами выстраивались в темные ряды, поглощая звуки. Лишь приглушенный гул вентиляции и редкий шелест страниц нарушали тишину. В дальнем углу, укрывшись в тени, несколько старшеклассников склонились над ноутбуками. Кан взяла с полки первую попавшуюся книгу в мягкой обложке и села за дальний стол у окна. Не успела она и прикоснуться к первой странице, как рядом опустился Ён Шиын. Он двигался тихо, почти бесшумно, отчего юная особа вздрогнула от неожиданности. Знакомый, не спрашивая, подвинул к ней свою нетронутую бутылку с водой – так же машинально, как делал это десятки раз до этого. — Ты чего такая дерганая? - спросил юноша, не поднимая глаз от своей тетради. — Всё нормально. — Не похоже. Она промолчала, опустив взгляд на обложку книги. Знакомый не стал давить, он вообще был не из тех, кто лезет в душу без спроса. Он просто сидел рядом, склонившись над тетрадью, и что-то усердно писал мелким, аккуратным почерком. Через несколько секунд появился Со Джунтэ. Он подошел к столу, молча положил перед Кан небольшой пакет, перевязанный бечевкой, и сел напротив. Пакет был слегка теплым, от него исходил аппетитный аромат. Внутри оказался кимбап. — Поешь, - сказал юноша, его голос был мягким и заботливым. Он сидел, сложив руки на столе, и внимательно разглядывал ее лицо, словно пытаясь прочитать мысли. — Я не голодна. — Врёшь ведь. Шиын оторвался от тетради и внимательно посмотрел на брюнетку. Его глаза – темные, глубокие, почти бездонные скользнули по лицу, задерживаясь на синяках под глазами. — Ты бледная, - сказал Ён. — Даже бледнее обычного. — Плохо спала. — Это понятно, а ещё не ела. Девушка хотела возразить, сказать, что у нее все в порядке, но Джунтэ подвинул пакет ближе. На его лице появилась легкая, заботливая улыбка. — Я купил лишний. Всё равно пропадёт, если не съесть. Это было враньё, и все трое это знали. Она не стала спорить, развернула фольгу и откусила маленький кусочек. Рис был немного суховатым, но от любой еды было лучше. Вкус нори и овощей приятно согрел ее изнутри. Когда Кан доела кимбап и аккуратно завернула фольгу в маленький комок, то тихо сказала: — Спасибо. Джунтэ кивнул, вновь расплываясь в улыбке. Шиын что-то черкнул в тетради и ответил, не поднимая взгляд: — Заметно, когда кому-то плохо. Ты не умеешь это скрывать. Брюнетка хотела сказать что-то вроде «я умею», но поняла, что это будет неправдой. В этот момент, окруженная заботой этих двух парней, она почувствовала себя менее одинокой.

***

Шестой урок, седьмой. Звонок. После физкультуры Юнха приняла быстрый душ и осталась в раздевалке одна. Остальные девочки быстро ополоснулись, переоделись и ушли, оставив после себя приятный запах шампуня и влажный пар, который медленно оседал на кафеле. Юная особа медленно посмотрела на себя в мутное зеркало. Стекло было старым, с потёками и мелкими трещинами, но она всё равно видела каждую деталь. Капли воды всё ещё стекали с волос на плечи, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Волосы падали на лицо чёрными прядями – многослойная стрижка, когда-то модная, а теперь просто неухоженная. Чёлка лезла в глаза, закрывая брови и заставляя её постоянно встряхивать головой. Она давно не подстригалась, и причёска жила своей жизнью: рассыпалась по плечам, торчала в разные стороны. Крупные миндалевидные глаза смотрели устало. Красноватые нижние веки, синяки под глазами создавали болезненный вид. Кожа была светлой, почти фарфоровой. Нос тонкий, прямой, губы маленькие. Если бы не проблемы со сном, ее можно было бы назвать миловидной. Ребра проступали сквозь бледную кожу. Не так сильно, чтобы это заметили другие под одеждой, но она знала: если провести рукой по бокам, можно пересчитать кости одну за другой. Синяк на левом предплечье – остаток от того раза, когда Хёман толкнул ее на дверную ручку. Еще один – на правом бедре, от удара ногой в коридоре. Кан отвернулась от зеркала и быстро натянула сухую униформу.

***

Черный вход находился с западной стороны школы, зажатый между грудой переполненных мусорных контейнеров, источающих затхлый запах гниющих яблок и прокисшего молока, и заброшенной стоянкой для велосипедов. Над входом нависал козырек из ржавого узкого профнастила, но достаточный, чтобы стоять под ним и не промокать. Место без камер, идеальное для таких встреч. Хёман уже ждал. Он стоял у холодной, влажной стены, прислонившись спиной к облупившейся краске. Из уголка рта струился тонкий дым сигареты, смешиваясь с сырым воздухом. Рядом с ним шестеро человек: Доджун и Джунхи, его постоянные подпевалы, плюс еще четверо из параллельных классов, привлеченные репутацией Чхве и надеждой на легкую наживу или просто ради возможности поучаствовать в травле. Юнха вышла из двери и остановилась под дождём, козырёк не доставал до того места, где она встала. Крупные, холодные капли падали на лицо, плечи, на тонкую бумагу конверта в её дрожащих руках. Она чувствовала, как вода пропитывает волосы, стекает по шее, проникает под одежду. — Опа, - протянул Хёман, выпуская густую струйку дыма, которая тут же растворилась в дождевой завесе. — Наша панда пришла. А я уж думал, ты сбежать решила. Шестерки начали смеяться. Кто-то сплюнул под ноги, кто-то кинул в сторону мусорного бака пустую банку из-под газировки. Та громко звякнула о металл и покатилась по луже, разбрызгивая грязную воду. Кан остановилась в трёх шагах от него. — Подойди ближе, - сказал он, кивком указав на место под козырьком. — Не стой под дождём, а то заболеешь, а нам тогда с кого бабки тянуть? — Я и отсюда все слышу. Чхве усмехнулся, но в глазах промелькнуло раздражение. — Иди сюда, сказал. Она не двинулась с места. Хёман медленно затушил сигарету о шершавую стену, не отводя от Юнхи взгляда. Он прижал окурок, пока тот не погас окончательно, и только потом сделал шаг вперед, вышел из-под козырька. Дождь сразу начал мочить его плечи, прилипая к куртке. — Ты совсем охренела? - спросил парень, приближаясь. — Я тебе говорю – подойди. — Я принесла, - сказала девушка, протягивая конверт. Парень не взял. Посмотрел на конверт, потом на нее, оценивающе оглядывая с головы до ног. — А ну покажи. Она развернула конверт. Восемь тысяч триста. — Это всё? — Всё, что есть. — Я просил десятку. — У меня нет десяти. — Слушай сюда, дрянь, - сказал он, наклоняясь к лицу брюнетки. — Ты меня за дурака не держи. У твоей матери хата в Германии, она тебе бабло шлёт, ты просто не хочешь отдавать. — Она присылает ровно на еду и аренду. — Врешь, сука. Он ударил её не замахиваясь, просто коротко открытой ладонью. Удар пришёлся в щёку, чуть ниже скулы. Голова Кан дёрнулась в сторону, но она устояла на ногах. В ушах зазвенело, на языке появился привкус металла – она непроизвольно прикусила щёку изнутри. — О, смотрите, панда не падает. А ну давай, покажи, что ты ещё умеешь. Чхве ударил снова, на этот раз кулаком в плечо, удар был сильнее, резче. Девушка отшатнулась, почувствовав, как ноет плечо, но не упала. Конверт, который она крепко сжимала в руке, выскользнул и шлёпнулся в грязную лужу. Деньги намокли мгновенно, бумага начала расползаться, чернила потекли, превращая купюры в бесформенные кляксы. — Ой, кажется, тебе придётся принести новые. Шестерки засмеялись, один из них достал телефон и начал снимать. — Подними. Девушка молчала, стиснув зубы. — Я сказал - подними, падаль. Она не двинулась. Хёман ударил ее ногой в живот. Удар пришелся в солнечное сплетение, отчего юная особа согнулась пополам. Воздух вышибло из легких с хрипом. Она упала на колени в холодную лужу. Вода мгновенно промочила юбку, затекла в туфли. — О, смотрите, - сказал Джунхи, хихикая. — Встала на колени. Может, попросит прощения? — Попроси, - сказал Чхве. — Попроси прощения и, может быть, я дам тебе неделю на десятку. Брюнетка медленно подняла голову. Капли стекали по ее лицу, смешиваясь с кровью, проступившей из разбитой губы. Она сплюнула на землю, вытирая кровь тыльной стороной ладони. Она сама не поняла, почему сказала это. Слово сорвалось с губ раньше, чем мозг успел просчитать последствия. Может, потому что не спала почти сутки и контроль ослаб. Может, потому что записка со свиньёй всё ещё жгла карман, а может, потому что мать прислала деньги раньше срока, напомнив о собственной ненужности. Она вдруг поняла, что ей просто всё равно, что будет дальше, но этот придурок явно не стоит того, чтобы перед ним ползать. — Нет. Хёман на секунду замер. — Что? — Я не буду просить прощения. — Ты совсем охренела? - спросил юноша, его голос был полон ярости. Он наклонился, грубые пальцы впились в корни её волос, задирая голову вверх. В глазах плескалась злоба, искажая черты лица. — Я тебя спрашиваю, ты ебанулась? Юнха смотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни боли. Только усталость. — Отпусти. — А то что? Она не ответила. — А то что? - заорал Хёман, теряя терпение, и с силой толкнул её головой вниз. Лоб Юнхи с глухим стуком ударился об шершавый асфальт, перед глазами на мгновение поплыли черные пятна, но сознание, к её удивлению, не покинуло. — Хёман, - сказал Джунхи. — Может, хватит? — Завали. Она сама напросилась. Он замахнулся снова. Его рука, сжатая в кулак, полетела к ее лицу. Юнха видела траекторию движения, как напряглись его плечи за секунду до удара. Хотел ударить по лицу, но ее тело среагировало раньше, чем она успела подумать, раньше, чем мозг отдал команду. Левая рука взметнулась вверх, предплечье встало под углом. Ладонь парня ударилась о ее руку. Она не сдвинулась с места, даже не моргнула. Хёман замер с открытым ртом и удивленным выражением лица. Доджун перестал ковырять землю, а Джунхи попятился, наступив в лужу и обрызгав штаны. Остальные четверо переглянулись. Девушка медленно опустила руку. — Я сказала, у меня нет десяти и извиняться я не буду. — Ты.. - начал Чхве, но не закончил. — Хёман. Голос раздался со стороны школьного двора. Из-за угла вышел Пак Хумин. Он не спешил, шел размеренно, руки в карманах брюк. За ним – Го Хёнтак, скрестив руки на груди. Чхве обернулся. Его подпевалы тоже – все шестеро. — Отвали от неё, - сказал Пак. — Хумин, это не твоё дело, - огрызнулся Доджун. Хёнтак не стал ждать. Он рванул вперед раньше, чем Хумин успел открыть рот. Три быстрых шага по мокрому асфальту, и его кулак врезался обидчику прямо в челюсть. Голова парня дернулась в сторону, он пошатнулся, но не упал, только отступил на шаг, прижимая ладонь к лицу. — Блять.. - прошипел Хёман. Баку вышел вперёд, вставая между ними. — Валите отсюда. Один из шестерок сделал шаг вперёд. — Слышь, ты, - начал он, — иди ты на.. Готак снова шагнул, на этот раз к нему. Его движение было настолько быстрым, что парень даже не успел среагировать. Короткий, точный удар в корпус, и тот согнулся пополам, выдохнув весь воздух из лёгких. Он осел на колени, хватаясь за живот, и затих, лишь судорожно вздыхая. — Мы просто проходили мимо, - сказал Хёнтак, отряхивая костяшки. — Увидели, как вы руку на девушку поднимаете. Некрасиво. — Что, Кан, уже стукачкой заделалась? - бросил Чхве, сверля её взглядом. — Это ещё не конец, поняла? Он махнул рукой своим, и шестеро парней, как стая шакалов, потянулись за ним. Подпевала, которого ударили, с трудом поднялся с колен, держась за живот, и побрел следом, не оборачиваясь. Его лицо было искажено от боли и унижения. Брюнетка осталась стоять под дождём, пошатываясь. — Ты как? - спросил Хумин, подходя ближе. — Нормально. — По лицу вижу, что не нормально, - Пак шагнул ближе и внимательно посмотрел на её разбитую губу, на мокрые волосы, прилипшие к щеке, на красное пятно от удара. — В больницу надо. — Не надо. Дома обработаю. Хёнтак подошел с другой стороны и молча протянул ей носовой платок. Она взяла его дрожащими руками, прижала к губе. Тот мгновенно пропитался кровью, смешанной с дождевой водой, превратившись в багровое пятно. — Мы проводим тебя, - сказал Баку. — Не нужно, вы живете в другой стороне. — Хватит спорить, ты еле на ногах стоишь, - возразил Готак. Юнха хотела сказать что-то ещё, но Хумин уже шагнул вперёд и аккуратно взял её за локоть. Так же, как делал это сотню раз до этого, когда она спотыкалась на лестнице или замирала посреди коридора, поймав чей-то враждебный взгляд. Не сильно, просто чтобы поддержать. — Ладно, - выдохнула Кан. Парни переглянулись. — Зонты в школе остались, у турникетов. — Точно, - кивнул Хёнтак. — Я мигом. Он развернулся и быстро побежал обратно к школе. — Промокнет. — Он быстро, - ответил Пак, но в голосе послышалось беспокойство. Через пару минут из-за угла вылетел юноша. В одной руке он держал два сложенных зонта, в другой – свой рюкзак, который на ходу, с усилием, закинул на плечо. Его волосы уже намокли окончательно, с челки капало прямо на нос. Плечи темные от воды, рубашка прилипла к телу, обрисовывая силуэт. — Держи, - сказал он, протягивая один зонт другу, второй раскрыл над девушкой. — Идём. Хёнтак встал с левой стороны, нависая над ней так, чтобы она вся поместилась под черным куполом. Сам он оказался наполовину под дождём. Хумин раскрыл свой зонт и пошёл справа, но держал его так, чтобы капли не попадали на Юнху даже сбоку.

***

— Ты бы видел своё лицо, когда тот парень сказал про Хёмана. - вдруг сказал Пак, глядя на Готака с лукавой усмешкой. — Побелел как стенка. Будто призрак увидел. — Хорош. - буркнул Хёнтак, не поворачивая головы. — И побежал так, что я еле за тобой успел. Я никогда не видел, чтобы ты так бегал, даже когда мы от собак удирали. — Нашел с чем сравнить. — А кто на повороте чуть не упал? Я, что ли? Юноша резко повернулся к Баку, и выражение его лица стало таким, будто он собирался либо ударить Хумина зонтом, либо заткнуть его на месте. Он сделал шаг в сторону и свободной рукой прикрыл другу рот. — Заткнись уже. Хумин вырвался и тепло рассмеялся. — Ладно-ладно, молчу. Хёнтак отвернулся и ускорил шаг, но зонт всё так же держал над Юнхой, даже когда сам уже промок до нитки. Несколько минут они шли молча. Дождь барабанил по зонтам, создавая монотонный ритм, а вода текла по желобу вдоль дороги. Кан некоторое время обдумывала их диалог, пытаясь понять, что именно произошло. В ее голове крутились обрывки фраз и странное поведение Хёнтака. Наконец она решилась спросить: — Какой парень сказал про Хёмана? — Мы его не узнали, - ответил Пак, нахмурившись. — Он был в нашей униформе, но мы его раньше не видели.

***

— Слышал, Хёман сегодня злой, - сказал Готак. — Говорят, ему кто-то из должников не заплатил. — Ему всегда кто-то не платит, - ответил Хумин. — Ходит злой, как цепной пёс, рано или поздно сорвётся на ком-то. Они спустились на первый этаж и направились к выходу, но у турникетов их остановил запыхавшийся парень с испуганными глазами и растрепанными волосами. — Вы Хумин и Хёнтак? - спросил он. Баку прищурился. — Допустим. — Кан Юнха у чёрного входа. Хёман и шестеро его шавок. Парень запнулся, словно боясь произнести что-то еще. Хумин и Хёнтак мгновенно стали серьезными. — Откуда знаешь? — Видел. Идите быстрее, пока не поздно. Юноша не стал ждать ответа. Развернулся и ушел. Друзья переглянулись, а затем вылетели на улицу через главный вход, обогнув школу с восточной стороны и выскочив к черному входу.

***

Квартира встретила ее тишиной и запахом сырости. Юнха скинула мокрые туфли и стянула промокший блейзер, чувствуя, как холод пробирает до костей. Она побрела в ванную, оставляя за собой влажные следы. Посмотрела в зеркало: разбитая губа распухала, пульсируя болью; красное пятно на скуле; мокрые волосы прилипли к лицу, закрывая глаза. Она выглядела так, будто ее пропустили через мясорубку. Девушка открыла аптечку, заставленную старыми пузырьками и коробками. Нашла перекись водорода, давно открытую, с пожелтевшей этикеткой, и вату. Обработала губу. Зашипело, обжигая рану, но она не поморщилась. Потом стянула мокрую, липкую форму, ощущая, как ткань неохотно отходит от кожи, натянула старую, растянутую футболку и рухнула на кровать. Телефон пиликнул. Юнха взяла его. Незнакомый номер. Она открыла сообщение: «А ты умеешь удивлять. Неплохой рефлекс. Удачи завтра в школе». Сердце пропустило удар. Она перечитала три раза, пытаясь найти в этих словах хоть какой-то смысл, хоть какую-то подсказку. А потом быстро забила в ответ: «Кто это?». Пальцы дрожали, и она несколько раз ошиблась, стирая буквы. Сообщение ушло, появилась галочка «доставлено». Через секунду вторая галочка, «прочитано». Брюнетка затаила дыхание. Три точки, собеседник печатает ответ. Она ждала пять секунд, десять. Точки исчезли. — Давай же, ответь. Она зашла в профиль номера – пусто. Ни аватарки, ни имени, ни статуса. Номер не был сохранен в ее контактах. Она проверила общие группы в мессенджере – ничего нет. Этот номер не появлялся ни в одном чате. Кан открыла поиск в интернете и вбила номер. Тоже ничего. Абонент не зарегистрирован в открытых базах, не привязан к соцсетям, как будто его создали только для того, чтобы написать ей. Она положила телефон на подушку и уставилась в потолок. Кто-то видел сцену у чёрного входа, кого она не заметила, кто знает её номер. Юнха сжала телефон в руке. Ей захотелось выбросить его в окно, чтобы не видеть это сообщение, чтобы не думать о том, кто написал. Она снова открыла чат. Написала: «Кто ты? Откуда у тебя мой номер?» Прочитано. Три точки появились и снова исчезли, словно дразня ее. Девушка ждала пять минут. Десять. Потом закрыла глаза и откинулась на подушку. За окном все так же моросил дождь. Где-то вдалеке лаяла собака. Обычный вечер в ее обычной жизни. Она не знала, кто написал. Не знала, чего этот кто-то хочет. Не знала, враг он или нет. Но знала одно: за ней наблюдают. И это только начало.