Глава 3. Трещина.

      Гермиона больше не ходила в Выручай-комнату. Она зареклась. Убеждала себя, что в гостиной ничуть не хуже. Пусть Рон храпит, а Лаванда листает журналы и хихикает над каждой картинкой — это нормально. Это живая, настоящая суета, а не та тишина, в которой слишком легко услышать чужой голос. Грейнджер сидела в кресле, уткнувшись в учебники, и заставляла себя не поднимать головы. Не смотреть в окна. Не искать отражений. Но они сами находили её.       Сначала это была ложка за завтраком. Девушка размешивала сахар в чае и вдруг увидела, что в выпуклом боку ложки её лицо улыбается. Не так, как она улыбалась бы, а насмешливо. Словно отражение знало какой-то секрет. Прибор выскользнул из пальцев и со звоном упал на стол.       — Ты чего? — спросил Рон, отрываясь от тоста.       — Ничего, — ответила Гермиона, поднимая ложку. — Просто рука дёрнулась.       Она опустила её в чашку и постаралась больше не смотреть в отражение.       Потом был урок зельеварения. Снейп вызвал Грейнджер к доске, и она пошла между рядами, чувствуя на себе взгляд — не профессора, не однокурсников. Тяжёлый, липкий, он тянулся от окна. Девушка не оборачивалась. Боялась увидеть в стекле то, что видела в ложке за завтраком.       А потом была ночь.       Гермиона проснулась от того, что кто-то смотрит. Девушка лежала не шевелясь, чувствуя чужое присутствие. В комнате было тихо, девчонки спали, и только шторы чуть шевелились от сквозняка. Грейнджер медленно повернула голову к окну. В стекле отражалась комната. Кровати, тумбочки, лунный свет на полу. И в отражении на кровати сидела другая Гермиона. Та самая. Спокойная, собранная, с гладко причёсанными волосами. Она скрестила ноги и смотрела на живую Гермиону с лёгкой, почти ласковой улыбкой.       «Ты не спишь», — прошептало отражение.       Гермиона зажмурилась. Сжала веки как можно сильнее и досчитала до десяти. А после открыла. В окне была только ночь. Никакого отражения, никакой другой себя. Но Грейнджер знала — это не игра света. И точно не галлюцинация.       Она пролежала до утра, не смыкая глаз, и больше не пыталась убедить себя, что ей показалось.

***

      Гермиона продержалась несколько дней. Но в какой-то момент поняла, что не может больше сидеть в гостиной, где каждый шорох заставлял вздрагивать, а каждое отражение в чашке или ложке смотрело на неё чужими глазами. Там, в Выручай-комнате, хотя бы знаешь, чего бояться.       Она шла по коридору седьмого этажа, чувствуя, как тяжелеют ноги. Три раза туда-обратно. Дверь появилась не сразу. Словно комната сомневалась, пускать ли её снова. Грейнджер толкнула дверь. Всё было как прежде. Стол, книги, кресло. И зеркало в углу. Девушка подошла ближе. В стекле отражалась она сама. Свежая, отдохнувшая. Та, которой она не была уже много месяцев.       «Ты пришла», — прошептало отражение, будто прямо сквозь стекло.       — Я не должна была, — ответила Гермиона.       «Но ты пришла. Потому что тебе это нужно. Потому что ты устала».       Грейнджер опустилась в кресло. Отражение повторило движение, но с заметной задержкой. Словно время в зеркале текло иначе.       «Смотри», — отражение указало на книги, разложенные на столе.       Девушка опустила взгляд. На пергаменте, который оставляла чистым, теперь был записан перевод с древних рун. Её почерком. Идеально ровным, без единой помарки. Хотя Гермиона помнила, что застряла вчера на половине.       — Когда? — выдохнула Грейнджер.       «Пока ты отдыхала. Я сделала это за тебя. Видишь, как просто? Ты могла бы спать, а я — делать всё, что нужно».       — Нет, — покачала головой Гермиона. — Я не хочу.       «Ты хочешь. Ты всегда хотела. Просто не разрешала себе».       Отражение приблизилось к стеклу и прижало ладони к невидимой границе. Гермиона опустила взгляд на свои руки. Они лежали на коленях, сжатые в кулаки — костяшки побелели, пальцы дрожали противной дрожью. Ногти были обкусаны до мяса, а кожа на тыльной стороне ладоней покраснела от того, что она всё время тёрла их, сидя за книгами. Девушка смотрела на эти руки и не узнавала их. Они стали чужими, старыми, будто принадлежали не ей, а кому-то другому.       Руки отражения были расслаблены. Лежали спокойно, чуть согнутые, с длинными пальцами, которые никогда не знали судорог бессонных ночей. Ногти аккуратные, кожа гладкая. Такие руки могли бы быть у неё — если бы она не была собой.       «Позволь мне помочь. Всего на одну ночь. Ты поспишь, а я закончу эссе. Потом ты проснёшься и даже не вспомнишь об этом».       — Я не хочу, чтобы кто-то делал за меня мою работу.       «Но это же всё равно ты. Разве это плохо?»       — Я не знаю, — девушка покачала головой. — Не знаю, кто ты.       «Ты знаешь. Я — это ты. Та, что никогда не устаёт. Та, что всё успевает».       Гермиона закрыла глаза. Усталость навалилась мгновенно, как только она перестала сопротивляться. Веки стали тяжёлыми, голова налилась свинцом. Девушка почувствовала, как сознание затуманивается. В последний момент сквозь дрёму она услышала тихий, уверенный голос:       «Отдыхай. Я закончу за тебя. Ты заслужила».       И Гермиона позволила. Усталость взяла своё, и девушка провалилась в темноту, в последний раз подумав: «Всего на минуту. Я только на минуту».

***

      Она проснулась в кресле. Похоже, спала, но не так, как спят по-настоящему. Не так глубоко, не провально, а поверхностно. Когда отдых не приносит сил.       Эссе выглядело идеально. Гермиона провела пальцем по строчкам. Собственный почерк. Свои мысли? Или чужие? Девушка не помнила, чтобы использовала такие формулировки.       Грейнджер подняла голову и посмотрела в зеркало. Там была она. Растрёпанная. Обычная. Только в уголке стекла, у самой рамы, была едва заметна тонкая трещина. Её вроде бы не было раньше. Девушка рассматривала себя. А потом, как обухом по голове, как ледяная волна, накрывшая с головой, пришло осознание. Гермиона позволила этому случиться. Не отражение украло у неё время, а она сама его отдала. Помнила, как сквозь сон, как голос шепнул: «Отдыхай», и Гермиона… не сопротивлялась.       Девушка поднялась, подошла к зеркалу и коснулась стекла пальцами. Холодное. Гладкое. Трещина не ощущалась под пальцами, она была внутри. Из глубины стекла на неё смотрело её собственное лицо. Испуганное. Но в уголках губ, в едва заметном изгибе, мелькнуло что-то чужое. Что-то, что не должно было быть там.       Гермиона отдёрнула руку и отошла.

***

      Девушка вышла в коридор и направилась в гостиную. Но на полпути ноги сами замедлились, словно кто-то держал их снизу. Она подняла голову и увидела высокое окно. В стекле отражались коридор, факелы, её собственная фигура. Только отражение почему-то стояло к ней спиной. А затем медленно, слишком медленно, начало поворачиваться. Гермиона замерла. Отражение уже смотрело на неё. Не через плечо, не зеркально, а прямо в упор. Точно стояло с другой стороны стекла. С лёгкой улыбкой. Той же, что и в Выручай-комнате. Спокойной. Терпеливой.       Грейнджер сделала шаг. Отражение шагнуло следом. Не сзади, а чуть впереди, и когда она попыталась обойти его, оно тоже сместилось, загораживая путь. Гермиона ускорилась. Отражение — тоже. Девушка почти бежала. И оно бежало рядом, не сбиваясь с ритма, не отставая, и улыбка на лице менялась. Становилась шире, растягиваясь за пределы человеческого.       Гермиона влетела в гостиную и захлопнула за собой дверь. Прижалась спиной к дереву, тяжело дыша. В ушах шумела кровь. В гостиной никого не было. Только часы над камином отсчитывали секунды. С каждым ударом маятника воздух становился плотнее. Гермиона попятилась от двери, чувствуя, как по спине ползёт холод. Она искала взглядом, чем бы прикрыть окна, но все зеркальные поверхности в комнате вдруг оказались слишком большими.       Девушка подошла к зеркалу над каминной полкой, сама не зная зачем. В отражении не было ни гостиной, ни диванов, ни стола. Там была Выручай-комната. Стол, кресло, книги на полках. И она, сидящая в кресле. Спокойная, собранная, с идеально ровной осанкой. Та, другая, подняла голову, посмотрела прямо на Гермиону. И улыбнулась.       Зеркало задрожало, по его глади пробежала рябь, и на секунду ей показалось, что рука тянется к ней сквозь стекло. Гермиона отшатнулась и ударилась плечом о край камина.       А из зеркала донёсся тихий, спокойный голос:       — Я жду.