Глава 1

В Деревне Победителей нет деревьев. Ухоженное место. Хорошая железная ограда, с крепкими железными воротами через которую попадаешь на аккуратный квадратный зелёный газон. Сплошная застройка из двенадцати домов, все как один сделанные из серого камня, стоящие в три ряда вдоль газона. Почти двадцать пять лет большинство этих домов пустовали, и население Деревни Победителей составлял ровно один человек. Сегодня оно утраивается. Капитолий позволил мне самому выбрать дом. Между ними нет особой разницы, да и ограничений особо нет. Один дом занимает Хеймитч, Астер попросила меня не брать тот, в котором они – мы собираемся. Я остановился на соседнем от Хеймитча дома, который подальше от ворот. Китнисс выбрала дом на другом конце этого же ряда, ближайший к воротам, и мы все оказались на одной стороне. Хеймитч ворчал по этому поводу. Всего три человека, у которых целая деревня в распоряжении, и все жмутся вместе, а он привык к уединению. Хеймитч следует за мной на крыльцо, от запаха перегара, который от него исходит, у меня кружится голова. Ещё я уверен, что он следит за моей походкой: ещё не очень хорошо справляюсь с лестницами, и к тому же сейчас я несу две большие коробки. Мы попадаем в прихожую дома, и я ставлю коробки на пол со звуком “уфф”. — Что за грохот? — ворчит Хеймитч. — Моя семья помогает мне переезжать, — говорю я. Но звуки, доносящиеся до нас, больше напоминают шумную вечеринку. Мы проходим через кухню в гостиную. Как и ожидалось, мои четверо кузенов заполняют комнату, проявляя свой особый талант создавать впечатление, будто их как минимум вдвое больше. Мальчишки играют в салки, и носятся вокруг вычурной мебели. Элли, единственная девочка во всей большой семье, и больше с восторгом, чем с точностью, бьет по клавишам пианино. — Чёрт возьми, Пит, пианино? — спрашивает Хеймитч, проводя рукой по волосам. — У богатых людей есть пианино, — говорит моя мать, входя из соседней комнаты. Она несколько раз хлопает в ладоши и начинает выкрикивать имена моих кузенов. Из опыта я знаю, что потребуется несколько таких заходов, чтобы всех их утихомирить, и я вполголоса говорю Хеймитчу: — Не волнуйся, на нём никогда не будут играть. Он лишь сужает глаза, пока детишек не сгоняют в кучу и не усаживают на диван обиженным рядом. Моя мать стоит над ними, уперев руки в бока, и я смотрю на неё с отстранённостью, которая настолько же намерена насколько и заслужена. С ними она справляется лучше, чем справлялась с нами. В детстве мне тяжело было понять это. Я догадывался, что это связано с тем, что у них нет матери, а отец неистовый пьяница. Но теперь я понимаю, что играют роль и другие вещи. Например, её обида на моего отца, плюс её семейная история насилия. В их жизни она видит свое собственное несчастное детство. Наше, конечно, она не замечала — факт, от которого должно быть трудно сохранять отстранённость; и тем не менее, мне вроде бы удаётся это делать. Всё перевернуто в моей голове. Травма интересным образом влияет на восприятие. Свою я воспринимаю как кривое зеркало. Всё чувствуется по-другому; всё выглядит по-другому (я и сам выгляжу по-другому, хромаю и похудел). Мои эмоции перевернулись, будто я прошел через ещё одну операцию. Счастью можно радоваться только с ожиданием плохого, а печаль и гнев кажется естественными. Они просыпаются со мной по утрам, сменяя ночные кошмары. Она встают с солнцем, наполняют собой утро и тлеют к сумеркам. Моё единственное спасение позволить оцепенению (у меня нет слова получше) взять верх над темными эмоциями, задушить их в бесполезной, но утешительной отстраненности. Сразу после возвращения с Игр, преследуемый парализующими кошмарами, которые, кажется, стали моим главным сувениром оттуда, я провёл три дня подряд без сна, с единственной мыслью в голове – образом огня, мерцающего сквозь тёмные узоры деревьев. Я знал, что сон приведёт к развязке сцены, той ночи, когда я стал прямым свидетелем и соучастником убийства девушки. В конце концов, мне пришлось уснуть, я должен был спать,и кошмары пришли, неизбежно воспроизводя ужас. И такова теперь моя жизнь: бессонница и кошмары. Избегание людей, расписаний, обязательств и, больше всего – сна, как можно дольше, в надежде, что мой окончательный сон будет слишком крепким, чтобы вместить эти кошмары. Но это всё равно не помогает. Кошмары, как переродки, в конечном счете добираются до меня. Мёртвые девушки, их лица плывут в небе. Волки, окружающие меня. Мальчик, который пытался меня убить, не Катон с его грубыми руками, а тот мальчик помладше, который напал во время Кровавой бани, и я заношу над ним нож и снова чувствую тот всплеск ярости и гнева, то убийственное чувство. Но чаще всего мне снится девушка, которая жива. Китнисс, её глаза опускаются, когда я вновь переживаю тот самый миг, когда понял, что всё новое и настоящее в моей жизни было столь же искусственным, как фанера и пыль, имитирующие величие в Капитолии. И снова возникает чувство, всплеск… нет, не гнева, не ярости, но… . А затем я просыпаюсь, потный и подваленный, и обнаруживаю себя в одиночестве в тёмной пещере, а её нет, и я в ужасе, и у меня на руках кровь. И я сожалею о каждой эгоистичной мысли о ней, которую я когда-либо допустил в своей голову. А потом я просыпаюсь по-настоящему, и все мои конечности скованы. В течение нескольких ужасных минут я вынужден ждать в немом ожидании боли, сопровождающей пробуждение, покалывания в крови, когда чувствительность возвращается ко мне. По всей коже неприятное пощипывание, пока я прихожу в себя возвращаясь к бодрствованию, мои руки и пальцы, ноги и пальцы ног, даже фантомная конечность, та половина ноги, которой у меня нет со времён Игр. “Пит… Пит…”. Я моргаю, пока Хеймитч щёлкает пальцами у меня перед лицом. Это тоже часть моей жизни. Изнеможение означает, что жизнь проходит в полупостоянном тумане. Хорошо, что, как Победителю, мне на самом деле не нужно ничего делать. Мне не нужно работать. Мне не нужно ходить в школу. Будут некоторые обязательства перед Капитолием, я подумаю об этом позже, сейчас не могу, но в остальном мне просто остается сидеть здесь, одному, в своём доме в деревне Победителей, живым воплощением славы Игр и верховенства Капитолия. — Что? — спрашиваю я его. — Мне нужно кое-что тебе показать, — говорит он. Он практически тащит меня обратно на кухню и показывает телефон и справочник. В Двенадцатом дистрикте телефонов почти ни у кого нет, так что большинство номеров в справочнике принадлежат людям из Капитолия. Он что-то бормочет об ограничении моих звонков – только некоторым людям, с ограничением минут в месяц…. — А ещё, — говорит Хеймитч, — теперь, когда она может тебе звонить, Эффи будет следить за развитием твоих талантов — и, думаю, могу предположить, что её звонки будут регулярными и строго по расписанию. — Ещё бы. — Слушай, — сквозь зубы говорит он, бросая взгляд в сторону гостиной, где шумная игра моих кузенов снова набирает обороты. — Не позволяй ей диктовать, что тебе делать со своей жизнью и выигрышем. Она к этому не имела ни малейшего отношения. Я вспоминаю дождливый день и возмущённые крики матери, я почти вижу себя, замершего на кухне, стоящего посередине между холодным воздухом открытой двери и палящим жаром печей, в решающий момент: гнев матери или жизнь девочки. — Не уверен насчёт этого, — говорю я ему. — Не стоит об этом беспокоится. Ну, я имею ввиду, а на что, чёрт возьми, мне вообще тратить деньги? В Двенадцатом особо не на что их потратить. Потом мы с ним выходим, и с минуту стоим на крыльце. Я смотрю на север, через три дома отсюда дом Китнисс. Свет не горит, она ещё не переехала. Должно быть, сегодня попозже въедут. Затем, потому что я не хочу, чтобы кто-то застал меня разглядывающим её дом, я опираюсь на здоровую ногу, и разглядываю свой новый дом: Деревню Победителей. Двенадцать домов, отведённых для победителей Голодных игр. Прошлым летом нас было двое, обычно победитель только один. И обычно победитель из любого другого из двенадцати дистриктов. За всю 74-летнюю историю Игр Китнисс и я лишь третий и четвертый победитель, родом из Двенадцатого. Двенадцать домов для победителей кажутся чрезмерно амбициозно. Некоторым дистриктам, Первому и Второму например, возможно, столько домов действительно нужно. — Хеймитч, — спрашиваю я внезапно, — сколько вообще сейчас живых Победителей? — Не знаю… пятьдесят, шестьдесят? — Ты не знаешь? — А ты думал, что, у нас есть тайные собрания? Группы поддержки? Да я без понятия. Когда я возвращаюсь в дом, Элли снова начала играть на пианино. Моя мать копается в коробках, которые я принёс. — Оставь, — говорю я ей, чуть резче, чем хотел. Она пожимает плечами. — Ты уверен что сможешь занести это наверх? Я неловко трогаю левое колено, нащупывая бугорок в месте, где настоящая нога соединяется с протезом. — Я думал спать в гостевой комнате внизу. В общем-то, у меня нет причин передумать. Она качает головой. — Не говори глупостей. Я сложила тебе туда всякое… краски и прочее. Нормальная спальня это главная, наверху. Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не спорить с ней. Да и какая разница. — Ладно. В любом случае, я могу распаковать позже. Ты… и так достаточно сделала. Да и коробок всего две. — Знаешь, тебе нужно устроить новоселье. — Угу, — говорю я. Новоселья обычно связаны со свадьбами. Когда ты получаешь дом, это потому что ты женишься и переезжаешь из родительского дома. Более радостное событие. Она качает головой. – Дана намекал — что… ты мог бы помочь с… А вот сейчас, вспыхивает гнев. Словно она специально искала как бы меня задеть. — Дядя Дана от меня ничего не получит. Дети, о детях я позабочусь, но ему — нихрена. Я смотрю на неё. Она внезапно кажется мне намного старше, такой маленькой и хрупкой. По мере того как мой гнев растёт, отстранённость от неё внезапно становится скорее необходимостью, чем роскошью. — Дети всё ещё ходят в школу с синяками? Передай ему от меня: если он не прекратит это дерьмо, я сделаю больше, чем просто изобью его, как он заслуживает. Я пойду к Миротворцам. Сразу в Капитолий. И вообще, чего ты за него так переживаешь? После моих слов её лицо напряженно и розовое от злости. — Ты сам особо ничего не делаешь. Я слышала, Эвердины переезжают в хороший новый дом, вместе с Китнисс. Мой пожимающий плечами. Мне это кажется жестоким, но насколько эе это приятно: — Я думаю, они то на самом деле любят друг друга. — Почему ты такой неблагодарный? Я смеюсь над этим. Затем хмурюсь. — Можешь попросить Элли сыграть что-нибудь ещё, что угодно другое? — Что, не в настроении для Песни Долины? — спрашивает она с остротой в голосе. — Если бы ещё её можно было узнать, было бы получше. Я вздыхаю; я внезапно истощён, а с истощением нависает ужас сна. Мне нужно найти на что направить энергию вместо этого. — Так, мне действительно, на самом деле нужно побыть одному сейчас. Когда наступает ночь, я какое-то время разбираюсь с угольной печкой, которая отапливает дом, а потом, весь горячий и вспотевший, выхожу на улицу, чтобы остудиться на крыльце. Темнота здесь такая жуткая. Там, где я вырос, над пекарней, в самом центре города, почти всегда были свет и движение. Здесь же мягкое сияние виднеется лишь с одной стороны — там, где стоят дома Хеймитча и Китнисс, а так нас полностью окутывает ночь. Я нахожусь на задворках Деревни победителей, а сама деревня стоит на южной границе Дистрикта 12, до ограды не больше мили, и в той стороне нет ничего. Ни единой души. И здесь нет деревьев. Негде спрятаться. И чудовищам тоже негде прятаться. Свет огня в ночи, когда я иду к нему, маяк невинных. Корявые ветви, обрамляющие убийство —. Я вздрагиваю от звука захлопывающейся двери и, оглянувшись, вижу, как Хеймитч выходит на своё крыльцо и кивает мне. Он подходит и поднимается ко мне, по-хозяйски устраиваясь на качелях, которые мать специально заказала для меня. В руке у него фляжка, без неё он едва ли выглядел бы собой, и прежде чем сказать хоть слово, он делает глоток. — Тихо теперь — слава Богу, — говорит он. — Выпьешь? Я издаю безрадостный смешок. — Нет, спасибо. Он вздыхает. — Нет ничего лучше отключки и провалов в памяти из-за выпивки, чтобы справляться с… разным. Что ж. Звучит привлекательно, не стану врать. Но я качаю головой. — Хеймитч, без обид. Сейчас у меня довольно высоко в списке целей “не превратиться в тебя”. Теперь смеётся он. — Помню это чувство, — говорит он. Я смотрю на него, пытаясь разобрать выражение его лица в темноте. Так много, так много в этом человеке всё ещё остаётся загадочным, несмотря на то что он помог спасти мне жизнь на Играх. Не только мою, но и Китнисс тоже. Я до сих пор не знаю, предугадал ли он, насколько успешной окажется его стратегия; я всё ещё не уверен, кого именно он на самом деле выбрал победителем вначале — Китнисс или меня. Я заложил основу, решив отказаться от собственного шанса на победу ради возможности обеспечить её. Но его план был куда тоньше: он вытянул из нашего союза любовную историю. И вот, когда мы с ней снова встретились на арене Игр, нам оставалось лишь притвориться, будто мы влюбляемся, прямо там, на глазах у всех, и вдруг для Панема одного Победителя оказалось недостаточно. Таким образом я выжил. Это оказалось проблемой. Мы все вели две игры одновременно. И когда они, в самый конец своей Игры, отменили свое предложение о двух победителях, Китнисс превзошла их, еще раз. Она не позволила им получить одного – либо оба, либо ни одного. Это было рискованно, на кону было всё. Но этот раунд она выиграла. Другая проблема, мелочь в общей картине, но для меня крайне тяжёлая: я действительно в неё влюбился. И до игр я был в неё влюблен, и очень сильно. И я по-настоящему поверил, что и она влюбилась в меня. Поэтому в тот момент, когда я потянулся к счастью, по-настоящему протянул руки, чтобы схватить его, я понял, что обманывал сам себя, а она обманывала меня. Оказалось на удивление трудно с этим справиться, из всех вещей с которыми приходится справляться. Прошёл примерно месяц с тех пор, как мы вернулись из Капитолия, держась за руки перед толпами, которые чествовали нас пышным праздником. После я проводил её домой, и это было последним нашим общением. С тех пор я и так борюсь лишь со сном и кошмарами. Было бы лучше, если бы она была рядом со мной в этом? Возможно, это ничего бы не изменило. Но я не уверен. И вот Хеймитч. Совершенно одинокий столько, сколько я его знаю. Ни семьи. Ни друзей. Ничего, кроме алкоголя. Зловещее предостережение. — Ты мог бы сходить к ней, — резко говорит он. — Поздороваться, поприветствовать в районе. Это вполне разумный поступок. Я тру глаза. Сама мысль о сне вызывает у меня панику. Вот что я должен сделать: забыть Китнисс, маму, Капитолий, искусственную ногу, пустынную деревню. Я не буду спать в первую ночь в новом доме. Не буду. Сейчас это единственное, что имеет значение. — Я сейчас не в настроении быть разумным, Хеймитч, — говорю я. — Пока что. Я возвращаюсь в дом и некоторое время хожу по первому этажу. Коробки с одеждой всё ещё стоят в прихожей. Уголь в печке уже погас. Наконец, глубокой ночью, я оказываюсь в гостевой комнате, или “кабинете”, как настаивала называть её мама. Я не буду работать и не вернусь в школу, но мне всё же нужно чем-то заниматься для Капитолия, чтобы доказать, что я всё ещё функционирующий член общества. “Развитие таланта”, как они это называют. Это решение мне далось легко. Я хочу научиться рисовать. Мама установила мольберт и один из холстов. Тюбики с красками стоят на полу, коробки с кистями. Пока что, думаю я, вытаскивая принадлежности и раскладывая их перед собой, пока будет достаточно просто смешать цвета на чистом холсте, чтобы почувствовать материал. Если повезёт, это займёт мою голову и не даст уснуть. И это работает.