Глава 2

Первый снег выпал рано — в начале ноября, предвещая суровую зиму; но, как и большинство ранних снегопадов, но он всего лишь немного припорошил землю. Пушистые хлопья, похожие на мелкий пепел, мягко опускаются вниз. Большие дома плохо держат тепло. Или, может, я просто никак не приспособлюсь к заслонкам; не знаю. С печкой я уже наловчился, но наверху постоянно холодно. Большинство ночей я просто заваливаюсь спать в гостиной или в кабинете. А потом валяюсь в постели до тех пор, пока утро не пройдёт, закутавшись в одеяло. Мне делать нечего, идти некуда, видеть некого. Но в утро первого снега у меня редкое раннее дело. К семи часам я уже закутался в совершенно новое пальто, перчатки и ботинки и осторожно спускаюсь по скользким ступеням крыльца. На всякий случай я опираюсь за перила: я до сих пор никак не угадаю, когда левая нога решит взять на лестнице слишком большой разгон. Навык “ставить” её (это бесчувственное движение стопы и сжимающее ощущение, которое колено всё ещё не умеет распознавать) ко мне пока не пришёл. У меня есть комплекс тренировок, чтобы практиковаться в упарвлении с новой ногой, и после них должно стать лучше. Просто я не хочу. И без них обойдусь. Я прохожу мимо дома Хеймитча, пустого дома по соседству и, наконец, дома Китнисс, и останавливаюсь у калитки, услышав, как за моей спиной открывается и закрывается дверь. Из дома Китнисс выходит Примроуз Эвердин, сама вся укутанная в новую зимнюю одежду. — Привет, Пит! — окликает она меня. В её голосе слышно удивление. Я жду, пока она меня догонит, и спрашиваю: — В школу? — Да. Ты сегодня рано встал. Я пожимаю плечами. Прим двенадцать, а может уже тринадцать. Четыре месяца назад, когда на Жатве назвали её имя, она была совсем крошечной. В первую очередь недокормленной, несмотря на все старания сестры. Но ещё и просто маленькой девочкой, даже не подростком, хрупкой, светловолосой, такой, что тогда ей можно было дать лет десять. Но теперь она заметно подросла. Думаю, с тех пор она вытянулась дюймов на шесть, возможно, даже больше, и стала чуть плотнее. Сейчас она выглядит такой же ухоженной и сытой, как любая городская девчонка. Мы идем одной дорогой до самого города, но мы не разговариваем, пока не приходит время расходиться: я иду прямо, а она сворачивает на восток, к школе. Я говорю ей “пока”, а она более развёрнутое: “увидимся, Пит”. Она всегда была дружелюбной. Я направляюсь в пекарню, подходя к ней с главного входа, который выходит прямо на городскую площадь, а не с чёрного, как раньше, когда я здесь жил. Осматриваю торты на витрине – сойдут, затем захожу внутрь, от чего мелкий колокольчик звонко бренчит. Отец выходит из подсобки, вытирая руки о фартук, так что вокруг него разлетается облако мучной пыли. — Я уж думал, ты передумал, — говорит он. Я его рассматриваю. Как и мама, он вдруг кажется мне старше и меньше, чем прошлым летом. Светлые волосы, кажется, поредели, морщины на лице стали заметнее. Он среднего роста, слегка плотный. В молодости он был более мускулистым, а сейчас сила притяжения берет своё. Он всегда был очень тихим, очень мягким, но в последнее время, моя злость на него такая же сильная, как и на мать. Не важно, справедливо или нет. Его молчаливое подчинение её вспышкам выглядит для меня теперь совсем иначе, после Арены; не говоря уже о его, как и всеобщем, соучастии в том, что Игры продолжаются. Да,а что он мог сделать? Я не знаю. Но он просто отпустил меня на смерть. Ни слова протеста. Только слёзы и объятия на прощание. Возражать, выражать несогласие, не так уж и сложно, если ты кого-то любишь, если ты действительно любишь. Теперь я это знаю на собственном опыте. Я не должен был выжить, чтобы стоять тут и испытывать эту обиду и злость. Но, к сожалению, я выжил и я здесь. — Я не привык вставать так рано, — холодно отвечаю я. — Я рад, что ты решил печь дома, хорошо иметь полезное хобби. Но твоя мама может спуститься в любую минуту. Я закатываю глаза. — Так мне теперь вообще нельзя здесь появляться? Потому что я не собираюсь обеспечивать её брата, про которого она всю мою жизнь говорила, что ему бы лучше сдохнуть? — Она говорит, ты ему угрожал. Я опускаю взгляд на свои руки. Это звучит так… это звучит… — Ну, с определённой точки зрения, могло так прозвучать. Как будто я и правда стал бы доносить на кого-то в Капитолий… В любом случае, вы все, может, и убедили себя, что бить собственных детей это нормально, но —. — Тсс! — Он нервно оглядывается в сторону кухни. — Я не говорю, что ты неправ, Пит. Но… скажу лишь, что это на тебя не похоже. Я смеюсь. Мне всё равно, услышит ли она. Более того, я бы был рад если бы она услышала. — Кем ты меня считаешь? Ты думаешь, я тот же самый мальчишка, которого отправили на Игры? Он качает головой. — Просто это так трудно… понять. — Ну, кем бы я ни был теперь, это отличная возможность снять с себя ответственность. Обвиняйте Капитолий и просто игнорируйте меня, если вам так легче. Я больше не могу себе позволить игнорировать неприятные маленькие истины жизни. — Пит… . Он окликает меня, когда я уже разворачиваюсь, собираясь уйти с величественным, самодовольным видом. И мне всё равно, мне просто всё равно. Я слишком устал, чтобы что-то чувствовать. Даже злость: она холодная, не горячая, она просто парализует меня, внутри и снаружи. — Мы скучаем по тебе. Я закрываю глаза. Это ничего не значит. В конце концов я всё же беру у него муку и сахар и несу их обратно к себе домой, два больших мешка на плечах. Во время Игр я, возможно, сильно потерял в весе и мышечном тонусе, но плечи всё ещё без проблем выдерживают тяжёлые веса. Проблема в моей чёртовой искусственной стопе: на скользкой земле мне приходиться следить за каждым шагом, и я ковыляю медленно, как старик, через городскую площадь и соседние улицы, дальше через поля, обратно в Деревню победителей. Когда я подхожу к воротам, за спиной раздаётся хруст шагов по снегу, и я останавливаюсь, чтобы пропустить того, кто идёт следом, надеясь что это Хеймитч, пожалуйста, умоляю, пусть это будет Хеймитч. С первого взгляда она не изменилась. Точно так же, год назад, я могу бы смотреть из окна как она подходит к пекарне, чтобы поторговаться с моим отцом. Потёртые джинсы и старая кожаная куртка с трещинами, чёрт, сколько воспоминаний приходит, длинные тёмные волосы, заплетённые в одну косу. Сбитые кожаные сапоги. Охотничья сумка, перекинутая через плечо. Но я не могу долго игнорировать небольшие различия. Всё то, что раньше я отмечал по отдельности — блеск в её серых глазах, приподнятый подбородок, теперь слилось в мучительно притягательный общий образ. И печаль в ней это усталость. Под глазами тёмные круги, выдающие, что она тоже страдает от недосыпа, и ещё выражение на её лице, когда она смотрит на меня: раздражение, досада. С тех пор как мы оба переехали в Деревню победителей, мы и десятком слов не обменялись. Проще избегать её, чем ломать голову над тем, что вообще можно сказать. — Привет, — говорит она, на мгновение встретившись со мной взглядом, а затем опуская глаза. Она всегда была немногословной. А я и вовсе ни разу не говорил с ней до того, как прошлым летом мы сели в поезд до Капитолия. Так что для разговора у нас нет никаких тем, кроме Игр. — Проходи, — бурчу я. Хотелось бы мне, чтобы она поддержала наш разговор? В конце концов, именно я остался с последним, неотвеченным вопросом: сколько от тех отношений, что расцвели на арене, мы привезли домой? Если так, то я снова разочарован. Она кивает и проходит мимо меня, легко ступая, и направляется к своему дому. Она всё ещё охотится, хотя теперь в этом почти нет нужды, ведь она одна из самых богатых людей в Дистрикте. Для этого есть две возможные причины. Первая — ей просто хочется. Так она заполняет дни, которые иначе, как и у меня, были бы пустыми. Вторая — и куда более вероятная, она ходит проводить время с Гейлом Хоторном, который уже много лет был её напарником по охоте и другом (и, возможно, чем-то большим). Он уже закончил школу и работает в шахтах, но шахтёры живут на грани голода, и я уверен, что он по-прежнему охотится, чтобы кормить семью и хоть как-то увеличить доход. Не моё дело. То есть, если объективно подумать, это технически очень рискованно. Выходить за пределы Дистрикта, в лес, незаконно. А если поймают с оружием, то это, скорее всего, смертная казнь. Если бы дело было только в заработке… но я знаю, что это не так. Это то, кем она является, это время с Гейлом, это все те важные вещи, за которые ты отчаянно цепляешься, когда твою личность жестоко ломают. Я это знаю. Я отношу ингредиенты на кухню, но всякое желание печь исчезло. Утро уже вымотало меня. Я мог бы вернуться в постель, зарыться в одеяла и ждать, пока придут сны. Но я заставляю себя пойти в кабинет, вдыхаю восхитительный химический запах красок и растворителя. У меня в работе пять холстов, картины разной степени завершенности. Порция, единственный человек из Капитолия, кому я действительно доверяю, прислала мне несколько своих старых учебников по живописи и рисунку; они оказались полезными, когда возникали трудности со смешиванием цветов и изображением фактуры. Всё остальное даётся само собой. Из вихрей хаотичных красок со временем рождаются формы и фигуры. Первая картина — костяные очертания деревьев в темноте, обрамляющие центральный всплеск света, почти закончена. И по мере того как она приближается к завершению, произошло нечто очень странное: сам сон о том, как я иду к огню в лесу, где увижу раненую девушку, где буду сидеть с ней, пока она не умрёт, начал отступать. Он больше не постоянный гость моих ночных кошмаров; и когда приходит, уже не несёт прежнего ужаса. Похоже, я наконец сумел вынести его куда-то вне своего мозга, и тем самым ослабить его власть. Когда я рисую, время пролетает удивительно быстро, и только когда раздаётся звонок в дверь, я с удивлением осознаю, что день уже пролетел, а я стою в полутёмной комнате, сжимая кисть перед одним из холстов. Руки и одежда перепачканы мазками краски самых разных оттенков коричневого, и я смотрю на картину. Противоречивые чувства: мне удалось поймать её убийственное выражение; она смотрит на меня сверху вниз со своего насеста на дереве, и в её глазах отвращение к моему предательству. Я почти физически ощущаю стыд под этим взглядом. И в то же время… вот оно, у меня получилось. Ракурс идеален, она сама выглядит невероятно реалистичной. Звонок раздаётся снова, и я устало шаркаю по дому, чтобы открыть. Это мой отец… Я прислоняюсь к дверному косяку, совершенно вымотанный. У меня нет на него сил. — Заходи, — говорю я. — Эм… у меня не прибрано. Он входит, и мы какое-то время просто стоим в прихожей, глядя друг на друга. Потом я жестом предлагаю ему сесть. Я почти засыпаю стоя. — Я хотел сказать… прости, — быстро и тихо говорит он. — Когда я говорю, что не понимаю… думаю, я имею в виду, что мне стоило бы попытаться понять. Ты, очевидно, страдаешь. Часть меня очень хочет, отчаянно желает, ответить ему тем же. Но это так неловко; я не знаю, что сказать. Возможно, для нормальных отношений между нами уже слишком поздно. Хотя… — Есть кое-что, за что мне нужно перед тобой извиниться, — говорю я запинаясь. — На арене… когда я говорил о тебе и… о тебе и миссис Эвердин. Я знаю, это, должно быть, было неприятным сюрпризом для тебя и мамы. Он смотрит на меня с недоверием. — Тут на самом деле не за… — Просто дело в том, — настаиваю я. Мне нужно объясниться. — Дело в том, что Хеймитч сказал: делай всё как можно более личным, как можно более честным, и люди откликнутся. Я смотрю на него в ожидании реакции, а он просто… смотрит… на меня. По его лицу видно, что он не знает, как ответить. — И мне нужно было, чтобы она поняла, что она могла мне доверять, что я говорю правду. Если бы я что-то выдумал… — Это неважно, сын. Правда, неважно. — Важно, — возражаю я. — Ты говоришь, что хочешь понять – так попробуй понять! Даже в самых мелочах, так же как и в значимых моментах, тебя заставляют причинять боль другим, чтобы сохранить собственную жизнь. И… для этого нужно убить в себе часть себя. Даже если ты делаешь это не ради себя. Даже тогда. Он кивает. — Понимаю. Думаю, понимаю. Сейчас я уже ничего не могу с этим сделать. Всё, что я могу… ты не можешь жить так — озлобленным и одиноким и… и… без цели. — Думаю, могу, если честно. — Пит… я надеялся, что ты всё-таки согласишься… снова помогать в пекарне. Я прищуриваюсь. — Не думаю, что мне разрешат. Да и вообще… я не хочу жить по расписанию. И, если честно, не хочу много времени проводить с мамой. — Я знаю, знаю. Я подумал, может, ты смог бы просто приходить раз в неделю, украшать торты кремом. Совсем немного. Но нам бы это очень помогло. Никто из нас не умеет это так хорошо, как ты, а витрина помогает продажам. — Пап, я… — Но я останавливаю отказ, уже готовый сорваться с языка. Зачем сразу отталкивать эту идею? Где-то за пеленой моего лишённого сна сознания я понимаю, что она хорошая. — Я подумаю, — говорю я ему. После его ухода я возвращаюсь в кабинет, но вдохновение уже выветрилось. Сон, думаю я, – вот что нужно. Сон. Но я не могу заставить себя подняться по лестнице. Вместо этого я накидываю куртку поверх перепачканной краской одежды и выхожу наружу чтобы довести себя до ещё большей степени изнеможения. Во всех окнах у Хеймитча горит свет. Интересно, достаточно ли он сегодня трезв, чтобы поговорить. Я мог бы в общем спросить его, не будет ли Капитолий против того, чтобы я подрабатывал украшая торты. Пока я стучу в его дверь, мне приходит в голову, как странно, что мне вдруг так хочется компании. Прим, Китнисс, отец… и так уже сильно больше человеческого общения, чем обычно бывает за целый день. Ответа нет, и я осторожно открываю дверь и вхожу, заранее готовясь к знакомой вони, которая сейчас накроет, запаху, в котором смешаны все возможные оттенки разложения: плесень и гниль, моча и рвота, старая еда и грязная одежда. Не говоря уже о парах крепкого белого спиртного. Внутри дом Хеймитча демонстрирует все двадцать пять лет запущенности, которые он в него вложил с тех пор, как выиграл свои Голодные игры. Пыль, грязь, повсюду кучи из грязного белья, старые бутылки, всякий хлам. Удивительно, что он ещё не умер от какой-нибудь инфекции или пищевого отравления. Возможно, лишь из-за ежегодной поездки в Капитолий в качестве наставника он и принимает душ регулярно. Пьяный… сломленный… человек, почти полностью сдавшийся. И всё же я чувствую к нему близость, почти привязанность, которой не чувствую к собственному отцу. Кем бы я ни должен был стать, сейчас я именно такой: дисфункциональный член дисфункциональной семьи Победителей. Он отключился за столом, остатки бутылки медленно стекают по краю. В доме холодно — он дал огню погаснуть. Безрассудно. Но я понимаю. Я перетаскиваю его в гостиную и укладываю на диван, накрывая самым менее вонючим пледом, какой могу найти. Потом подбрасываю угли в очаг и сажусь рядом с ним, позволяя его влажному, неровному храпу напоминать мне, что я не абсолютно одинок.