Часть 8

Если ты меня не любишь — Люби кого хочешь, Но обними меня, Дай моему сердцу покой. Дай моему сердцу покрой, дорогая Дай моему сердцу покой Обними меня И дай моему сердцу покой. Я просыпаюсь от яркого солнца, которое светит мне прямо в глаза. Поезд медленно едет вперёд, создавая ритм, который удивительным образом совпадает с песней из моего сна, она всё ещё крутится у меня в голове. Оказывается, я уже практически на коленях у Китнисс. Она сидит прямо, а я, фактически, использую её ногу как подушку. Мне нужно извиниться, нужно встать, но я просто не могу. К тому же, Китнисс смотрит на меня с небольшой улыбкой, похоже, её это совсем не смущает. — Уже поздно, — говорю я, снова закрывая глаза. — Да, уже поздно. — Ты должна была меня разбудить, — добавляю я безразлично. — Мы пока никому не нужны, к тому же.. ты улыбался во сне. — Нет, не улыбался, — возражаю я, пряча улыбку, уткнувшись в ногу. — Это невозможно. — О, да, ещё как улыбался. Да и откуда тебе знать? Улыбался во сне или нет? — Я чувствую, когда улыбаюсь во сне. А ты разве не чувствуешь? Она смеётся, а я потягиваюсь и неохотно сажусь. Задумываюсь, может, стоит ей сказать что мне снилась она. Но я не хочу портить атмосферу, такую тёплую и уютную. Она и так очень скоро исчезнет сама по себе. — Китнисс, — спрашиваю я. — Ты ещё поёшь? — “Ещё пою”? Ты о чем? — Ну… как в детстве. Ты всегда… казалось, знала все песни, и я почему-то думал, что ты всегда, ну, поёшь. — А, — она опускает взгляд на свои колени. — Нет это… было не совсем так. Я пела с папой. Чёрт. Есть ли вообще разговор, который не заканчивается чем-нибудь грустным? — А, — неловко бормочу. Особо больше ничего и не скажешь. Но она слегка улыбается. — А ты? Ты поёшь? — Я не умею петь. — Все умеют петь. — Ну, да, но… может, не всем стоит? В последний раз, когда я вообще пытался… да я даже гимн в школе последние пару лет не пел, просто шевелил губами… у меня голос просто срывается на нескольких нотах. — Тогда проблема в недостатке практики, а не голоса, — смеётся она. — Голос идёт от мышц. Их нужно тренировать. — От каких мышц? —я спрашиваю с любопытством. Она указывает на живот. — В основном отсюда. Ты это почувствуешь, если будешь петь. — Серьёзно? — Серьёзно. — Мне, наверное, стоит пойти в свой вагон, — говорю я. Так будет не так неловко для нас обоих, да и для Эффи будут лучше не слышать, что нас нашли вместе утром. Но я не двигаюсь. — Да, стоит, — строго говорит Китнисс, но тут же начинает хихикать. У неё сегодня необычное настроение. — Интересно, который час? И почему они до сих пор не пришли за нами? — Кажется, я слышала вчера, что праздник в Четвёртом начнётся позже, потому что это далеко от Пятого. Или, может, нам нужно меньше подготовки. — Она внимательно смотрит на моё лицо, поджимая губы. — Я не вижу торчащих волосков бровей. Я прикладываю руку ко лбу. — Эй. Это, между прочим, больно. Совсем не смешно. Она фыркает. — Ты мне это говоришь? Зачем они вообще это делают? — добавляет она, убирая мою руку и снова разглядывая мои брови. — Они такие светлые, кто их вообще увидит? Как брови могут быть настолько светлыми? Я смеюсь. — Раньше они были ещё светлее. — Невидимые. — Совсем невидимые, — соглашаюсь я. Ладно, теперь мне правда пора уходить. Она слишком близко, и я слишком расслабился. — Ну, увидимся когда обоих приведут в “Базиз-ноль”. Я пробираюсь обратно в свой личный вагон,бросаю быстрый взгляд на кровать, в которой не спал уже несколько дней. Захожу в ванную, включаю душ и размышляю, нет ли доли правды в шутках моего брата про холодный душ. Когда мы наконец прибываем в Дистрикт номер Четыре, оказывается, что мы на краю света, или, по крайней мере, на краю Панема. Этот Дистрикт посвящён рыбной промышленности и, как сообщает нам Эффи, он огромен: тянется от большого горного озера вниз по реке с двумя истоками и множеству её притоков, через холмы и равнины, до самого побережья. Дистрикт состоит из небольших поселений или даже деревень, но есть и очень большой город, возвышающийся над огромной бухтой. Именно здесь находится Дом Правосудия первого из дистриктов Профи. Воздух пахнет солью и рыбой и буквально вибрирует от энергии толпы. Я понимаю, уже по настороженному взгляду Хеймитча, которым он окидывает нас перед выходом к публике, что здесь есть что-то другое и немного опасное. Дистрикт Профи, да, но здесь чувствуется злость, я вижу раздражение и обиду на лицах людей. Я смутно вспоминаю, как Хеймитч как-то вскользь упомянул, что Четвертый Дистрикт отличается от других Дистриктов, откуда происходят Профи. Не так близко расположен к Капитолию, как Первый и Второй, и чуть более независим. Они позволяют своим детям тренироваться к Играм, но они не всегда заключают союз с Профи. Меня тревожат и другие вещи. Китнисс нервничает, думаю, это во многом связано с тем, что из довольно небольшого числа трибутов, которых можно считать её жертвами, девушка из Четвёртого – Бет, была одной из первых. Китнисс не стремилась убить именно Бет (той ночью я сам был такой же целью, как и все Профи), и это было скорее защитное действие, чем что-то иное… но я понимаю это чувство. Ведь только вчера мы были в Пятом Дистрикте, где я пытался забыть, как мы легкомысленно называли рыжеволосую девочку Лисой, вплоть до того дня, когда она украла у меня ядовитые ягоды и умерла, съев их. После речей нас отводят к бухте, и мы спускаемся на пляж, чтобы увидеть океан. Я видел океан в учебниках и по телевизору, но на тех картинках не было ни масштаба, ни размаха. И ещё невозможно было представить солёноватый привкус воздуха, громкий, но в это же время успокаивающий, рёв воды. То, как вода доходит до края горизонта и сливается с небом. В этом есть что-то… захватывающее, дающее ощущение выхода, побега, наверное я и сам не совсем понимаю, что имею в виду. Бет рассказывала о глубоководных рыболовных экспедициях. Ни Миротворцев. Ни камер. Только рыбаки вместе на маленькой лодке, среди бушующих волн. Она говорила про это, насколько вообще можно было назвать это “разговорами”, учитывая те несколько небольших переговоров тихим шепотом, которыми нам удалось обменять на арене, она говорила с небольшим намеком на возможности… о свободе. И теперь я действительно могу это представить. — Я могла бы жить здесь, — внезапно говорит Китнисс, подходя ближе и беря меня за руку. — Если бы я жила здесь… думаю, волны заглушили бы… другие вещи. Да. Ей не нужно объяснять. И, пожалуй, никто, кроме меня, не смог бы её понять. — Жаль, что мы не застанем закат, — с сожалением говорю я. — Ты бы хотела увидеть, как солнце садится в воду? Но на закате мы сидим рядом на диванчике в Дома Правосудия и смотрим выступление вроде как оперного пения. Совсем не так чарующе. Я с облегчением встаю, когда нас зовут на ужин, радуясь, что день почти закончился. Но что-то не так. Хеймитч и Эффи стоят в дверном проёме с мэром дистрикта и Миротворцами; Эффи яростно размахивает руками. Она всё ещё говорит очень эмоционально и с явной злостью, но Хеймитч отделяется от них и быстрым шагом направляется к нам. — В поезд, — сквозь стиснутые зубы бросает он, не давая нам задать вопросы. Снаружи Дома Правосудия, мы в спешке усаживаемся в машину, и Хеймитч бормочет что-то недовольное себе под нос, пока мы ждём Эффи. А где-то вдалеке слышится… что-то вроде скандирования. Как будто большая толпа людей выкрикивает одну и ту же фразу снова и снова. Китнисс широко раскрывает глаза, прислушиваясь. Мне кажется, у меня такие же. — Не волнуйтесь, — задыхаясь, говорит Эффи, когда наконец присоединяется к нам. — Мы поужинаем в поезде. Эффи думает, что именно об этом мы сейчас переживаем. Китнисс открывает рот, но Хеймитч одним быстрым взглядом заставляет её замолчать. В ту ночь Китнисс засыпает достаточно быстро, а мне требуется куда больше времени, мысли вихрем крутятся вокруг событий вечера. Итак… что будет, если мы не сможем удержать дистрикты, если не сумеем подавить восстания? Каким бы изматывающим ни был этот тур, я начинаю бояться его конца и того, что ждёт по ту сторону. Расстояние между Дистриктами номер Четыре и Три довольно большое, поэтому ночью поезд набирает скорость, и утром мы мчимся на полном ходу. Эффи всё ещё в ярости из-за нашего внезапного отъезда накануне вечером. Почти до такой степени, что я начинаю беспокоиться о её психическом состоянии. Она словно имеет какую-то нездоровую зацикленность на этом. Или же она пытается отвлечь нас от того, что происходит на самом деле. В любом случае сегодня она меня напрягает. Когда поезд замедляется, а затем останавливается, посреди ужина, Эффи в раздражении швыряет планшет на стол. Я смотрю в окно и вижу… абсолютно ничего. Мы на широкой, плоской, пустой равнине, которая составляет значительную часть необитаемой области Панема. Хеймитч резко встаёт и зовёт меня с Китнисс следовать за ним из вагона-ресторана, и по пути мы проходим мимо одного из служащих Капитолия, который успевает сказать Эффи, что протестующих убирают с путей, прежде чем Хеймитч окончательно выводит нас из комнаты. Мы сидим молча с Хеймитчем в пустом вагоне, изредка бросая друг на друга тревожные взгляды, но следуя его примеру, и не говорим об этом. Вообще ни о чём. Наконец он вздыхает и сползает на сиденье, будто устал от самого факта своих переживаний. — По крайней мере, в Первом и Втором такого не будет, — наконец говорит он. В ту ночь Китнисс говорит: — Нам нужно как-то из этого выбраться. Я не нахожу подходящего ответа. Дистрикты Профи – Первый и Второй. Те самые, что ближе всего к Капитолию и составляют большую часть победителей Игр. Я пытаюсь представить, как смотрю в лица разъярённых семей трибутов, к чьей группе я примкнул лишь затем, чтобы предать. Троих из четырёх Китнисс убила собственноручно. Избежать этих встреч невозможно… остаётся лишь быть благодарным, что участвовать в Туре Победителей нужно только раз. — Всего два дня, — бормочу я. — И всё. Ещё три дня, и мы уже будем возвращаться домой. Она ёрзает в моих объятиях, и я вижу, как она корчится от несчастья. Дом. И конец этим ночам в поезде. Что думают Эффи и остальные люди из Капитолия, Китнисс, я знаю, не волнует. Дома всё будет иначе. А я… тот, кого любили лишь в вымышленных местах: на сцене, на арене, в поезде, вернусь к своему настоящему Я, одинокому и нелюбимому. Возможно то что произошло с нами в Туре нельзя изменить, и мы уж точно мы не вернёмся к молчанию и избеганию. И тогда… что дальше? Выступления и во Втором, и в Первом невыносимы. Нет, никакого бурлящего народа, никакого запаха мятежа. Вместо этого на нас смотрят каменные лица, сдержанная враждебность и едва прикрытое презрение. Почти как жители Капитолия, сытые люди этих дистриктов явно считают Дистрикт номер Двенадцать грубым и отсталым; нашу победу подстроенной Капитолием ради ставок; а нашу историю любви — глупой и слегка отталкивающей. Оба дистрикта горные, и говорят, что они расположены недалеко от Капитолия, так что я предполагаю, что мы можем находиться в одном горном массиве. И правда, путь из Первого до Капитолия занимает всего несколько часов, и мы сходим с поезда глубокой ночью, когда лишь несколько преданных поклонников встречают нас, пока мы пересаживаемся в машину, которая везёт нас обратно в Центр подготовки. Без всяких обсуждений, мы продолжаем наш привычный ритуал, и я следую за ней в её спальню. Наконец она кладёт голову мне на руку, вздыхает и произносит мысль, которая не покидала нас обоих со времён Дистрикта номер Четыре: — Как думаешь… мы действительно сделали то, о чём просил президент Сноу? Как нам понять? Я прикусываю губу, подавляя желание утешить, и выбираю быть честным. — Что, что мы подавили восстание историей любви подростков? Смотря что его вообще вызвало, разве не так? И позже, когда я безуспешно пытаюсь уснуть, моё бодрствование это густой коктейль тревоги и желания, я понимаю: всё зависит от того, скажет ли Сноу ей правду или то, что, по его мнению, нужно сказать, чтобы держать её под контролем. Так что, что именно она узнает, как и когда она это узнаёт, будет вопросом интерпретации. С этой мрачной мыслью я иду на завтрак следующим утром. Аппетит так и не вернулся, да и еда больше не манит, я слишком к ней привык. Я беру кофе и выхожу на балкон, наблюдая, как солнце поднимается над Капитолием, таким сонным, безобидным, почти красивым в раннем утреннем свете. Спустя некоторое время за моей спиной раздаются шаги, и там стоит Китнисс. — Пит, я тут думала… Она замолкает и прикусывает губу. Я смотрю на неё выжидающе, но внутри я пуст. — Думаю, нам стоит пожениться.