Часть 7

— Пит, — говорит Калла, — твои брови меня когда-нибудь в могилу сведут. Вся комната хихикает, моя команда подготовки и команда Китнисс. Китнисс лишь смотрит на меня с усталой улыбкой, а я пожимаю плечами. Я вообще-то зашёл просто посидеть с ней, пока её готовят. По идее, я был готов уже час назад. Но моя команда тоже оказалась здесь, и вот я снова в кресле, под лампами и увеличительными стёклами, чтобы легче было заметить любые изъяны. — У него такие светлые волосы — их почти не видно, — продолжает Калла, объясняя всем вокруг, одновременно выдёргивая пинцетом “виновный” волосок. Я не спрашиваю, несмотря на невероятный соблазн — зачем вообще нужно удалять невидимые волосы. Просто подавляю зевок. Прошлой ночью в кошмарах появилось кое-что новое: какая-то версия скотобоен, которые мы осматривали в Дистрикте номер Десять два дня назад. Я не из брезгливых, не сильно, но мой мозг сам выстраивает четкие параллели: бесформенные горы мёртвой плоти и то, что осталось от Катона в конце Игр. И что теперь, когда я сам стал часть игр, мне просто стоит принять тот факт, насколько они бесчеловечны, и всё на этом? Как? Как это вообще возможно? — Милая, — вдруг говорит кто-то из команды Китнисс. — Я подумала, ты легла спать с макияжем, но это просто тёмные круги. В чём дело? Тебе стоило предупредить заранее, я бы подготовила маску. А теперь мне нужно что-то придумать с тональным… Я прищуриваюсь и смотрю на Китнисс. Теперь, когда это озвучено, её лицо кажется неестественно бледным, кроме области под глазами. Она отводит взгляд, смотрит в потолок. — Я плохо сплю, — объясняет она. Весь остаток дня я стараюсь об этом не думать, потому что уже давно пребываю в ужасе от одной только мысли о Дистрикте номер Восемь. Вероятно, с того самого дня, когда очнулся в Тренировочном центре после окончания прошлых Игр. Выходя на сцену, я пытаюсь не дать этому чувству захлестнуть меня — ползучему ощущению ужаса, когда тёмные деревья расступаются, открывая поляну с огнём. Городская площадь выглядит совершенно иначе, чем ночной лес. Перед нами огромный промышленный комплекс: здания из холодного металла, ни капли зелени. Воздух пропитан синтетическим запахом: машинным маслом, отходами, бензиновыми испарениями. Но в ушах у меня стоит треск костра, хруст ломающихся сухих веток. Я опускаю взгляд и вижу её лицо на экранах. У неё были густые тёмные волосы и мягкие руки, бархатисто-мягкие. На меня смотрят оставшаяся у неё семья, но я не могу взглянуть вниз, не могу встретиться с ними глазами. Зазубренная речь такая нелепая… “Кому вообще это нужно, Эффи?” — думаю я, даже читая слова о красоте благородной жертвы… так неуместно. Она не хотела умирать за свой дистрикт. Она хотела жить. Она умоляла нас сохранить ей жизнь. Она была тихой, невинной, и её пульс бился, как ритм песни… . Я чувствую, как Китнисс мягко прикасается губами к костяшке моей руки. По этому знаку я понимаю, что сбиваюсь с текста и что она, впервые, пытается поддержать меня. Пакс… текст на картонке расплывается, так звали девушку, с которой я сидел в лесу, в отчаянном ожидании её смерти, лишь бы сохранить своё положение среди Профи. И я даже не знал её имени до этого момента. Я ненавижу это. Ненавижу. Ненавижу. — Что случилось? — спрашивает Китнисс позже, застав меня сидящим на полу в приёмной нашей комнаты во Дворце правосудия. Я качаю головой. — Эта девушка. Я не могу перестать о ней думать. — Да, понимаю, — говорит она и опускается рядом ко мне на пол. — Платье помнешь, — протестую я. Оно красивое, воздушное, бледно-голубое, с блеском. Она отмахивается. — Хочешь поговорить? Я задумываюсь, потом снова качаю головой. — На это нет времени, — говорю я. — И… не уверен, что готов. А что с тобой? — спрашиваю я, внимательно глядя на её густо накрашенное лицо, сравнивая воспоминания. — Ты выглядишь похудевшей. И уставшей. — Я не могу спать. Не могу есть. И дело не только в кошмарах. Это просто невозможная задача. Ты видел сегодня толпу? Они выглядели в десять раз злее, чем люди в Одиннадцатом. А их жизнь на этих фабриках, должно быть просто невыносимо. С чего бы им подчиняться? Я не осознавал этого тогда, но сейчас вспоминаю наше выступление. Дистрикт номер восемь кажется огромным и мрачным. Фабричные здания простираются на мили вперед, и окружают Дистрикт, выбрасывая дым, который ложится кислотно-серыми слоями на уставшее небо. — И что нам делать? — спрашиваю я. Она встаёт и протягивает мне руку. — Эффи дала мне снотворное. Посмотрим, поможет ли. А в остальном… мы просто продолжим делать то, что делаем. Празднества в Восьмом, к счастью, недолгие, потому что дорога между Восьмым и Седьмым займёт больше времени, чем все предыдущие переезды. Я почти ничего не знаю о Седьмом, кроме того, что они снабжают Панем древесиной и бумагой, так что, наверное, там много деревьев. Может, там будет хоть там будет что-то похожее на дом. Китнисс идет спать сразу, как только мы возвращаемся в поезд, а я иду в вагон-ресторан и сажусь за столик у окна. Какой смысл вообще пытаться уснуть? Я могу почти точно представить, какими будут сегодняшние кошмары. Я устраиваю собственное восстание против них, прямо здесь и сейчас. Проводник предлагает мне тёплое молоко или ночной аперитив, который на самом деле алкоголь, но я отказываюсь от всего. Мне не нужно ни утешение обычного сна, ни тумана, вызванного веществами. Вместо этого я спрашиваю, где я могу взять бумагу и карандаши. Раньше я рисовал почти каждый день. Иногда это были всего лишь каракули на полях конспектов, но и к ним я относился серьёзно. Но с тех пор как я вернулся с Игр… да, я делаю наброски для картин, но к полноценному рисунку я так и не вернулся. Рисование всегда слишком чувственное занятие, и я боюсь того, что может вырваться из под моей руки. Мне и так достаточно тяжело даётся переносить кошмары на холст. В моей голове есть вещи… Я хочу изобразить этот пристальный взгляд голодных людей из Дистрикта номер Одинадцать. Или иссушенные ветрами амбары Дистрикта номер Десять. Или выжженные солнцем рисовые поля Девятого Дистрикта. Что угодно. Хоть что-нибудь. Но в моей голове дистрикты это не их отрасли. Это дети, мёртвые и живые, которым ещё предстоит умереть; их имена на бумажках, ожидающих Жатвы этого года, следующего и следующего. Дети, которые ещё даже не родились, против чьих жизней я буду должен придумывать план, как наставник Двенадцатого. На долгие годы вперед. Я смотрю вниз на лист бумаги, и вздрагиваю, заметив, что уже провёл по нему карандашом. “Как с этим жить?” Холодный, влажный ветер царапает моё лицо на во время церемонии и наших речей в Седьмом Дистрикте. Я уставший, но не рассеян, и я произношу свою речь, слушаю речь Китнисс, не выпадая из происходящего. Дистрикт номер Семь не слишком похож на дом, но, пожалуй, самый красивый из всех, где мы побывали. Он расположен в горах, воздух здесь холодный и чистый, а вокруг окружен аккуратными рядами высоких Елей. После речей мы идём через лес посмотреть лесопилку. То насколько деревья большие, и по высоте, и по толщине, что по сравнению с ними, всё остальное кажется совсем мелким и незначительным, а наши шаги не слышны под мягкой землёй и плотной атмосферой леса, такой смолистой, тёмной и старинной. — Китнисс, — говорю я, оглядываясь и замечая, как она плетётся позади. — Тебя подвезти? — Что? — спрашивает она. — Залезай ко мне на спину, соня, — улыбаюсь я ей. Все умиляются, когда Китнисс взбирается мне на спину и сцепляет руки у меня на шее. Но я в ужасе. Да, она сама по себе небольшая, но кажется слишком уж лёгкой. Мы проводим здесь совсем немного времени, впереди очередной долгий путь, в Дистрикт номер Шесть. — Почти на полпути! — восклицает Эффи, когда мы садимся в поезд. — Как действуют таблетки, Китнисс? Китнисс пожимает плечами. Она выглядит ничуть не более отдохнувшей, чем вчера. Этой ночью я наконец слишком устал, чтобы сопротивляться сну, но он длится недолго. Это даже не кошмар, просто сон, который начинается и нарастает, перерастая в кошмар, но я вырываюсь из сна. Потом я ворочаюсь, в кровати, но никак не могу удобно улечься. Встаю, надеваю халат и снова выхожу из вагона. Я прохожу несколько вагонов, когда слышу это. Шум поезда приглушает звуки, но это однозначно кричит Китнисс. Я барабаню в дверь, но крики не прекращаются. Тогда я просто открываю дверь и вхожу. Она в постели, но мечется и кричит во сне. — Китнисс? — я подбегаю к ней и на мгновение замираю, прежде чем коснуться её руки. Она резко просыпается, смотрит на меня затуманенным взглядом, а потом протягивает руки. Я даже не задумываюсь, всё происходит само собой. Я забираюсь к ней в постель, ложусь рядом и обнимаю её. — Всё хорошо. Всё в порядке. — Всё просто ужасно, — бормочет она, уткнувшись мне в халат. — Да, знаю. Всё просто ужасно. Когда она начинает рыдать, я прижимаю её к себе, будто она ускользающая часть меня самого. Меня поражает, насколько эти ощущения… нормальны. И правильны. Это не просто утешение друга и не то, что я представляю себе как сон с возлюбленной. Это как найти часть себя, которую считал навсегда потерянной, без которой ты ковылял, как потерянный, как человек с утраченной конечностью. Я засыпаю, даже не осознавая этого, и мои сны снова становятся полноценными. Я иду по лесу и следую за ней, её шаги лёгкие и уверенные. Я просыпаюсь в пещере, и она сидит надо мной, прикладывая к моему лицу влажную ткань. Доверься мне. Утром я просыпаюсь в её постели, и я даже не удивлен что я тут оказался. Её волосы на моем лице, и она спит, уткнувшись лицом мне в грудь. В дверь стучат, и я вздрагиваю, тем самым будя её. — Войдите? — сонно говорит она. — Проснись и п… Это её команда подготовки, Китнисс всегда начинают готовить раньше, чем меня. Мы все смотрим друг на друга, но Китнисс просто садится и потягивается. — Я сейчас выйду, — говорит она им. Когда я смотрю на неё, несмотря на её спокойный тон, я вижу, что она покраснела. — Прости… я заснул, — говорю я. — Хочешь, я с ними поговорю? Она качает головой. — Они тебе не поверят. К тому же… как они думают, именно это и происходит, верно? Или что должно происходить. Это неплохо, может, каким-то образом дойдёт и до Капитолия. — Ага… — я начинаю вставать. Этот разговор делает мне крайне не по себе. И я тонко чувствую собственное лицемерие, потому что, да, мне хочется чтобы они так думали; какая-то часть меня хочет, чтобы все продолжали в это верить, потому что я сам в это верил, и унизительно быть единственным, кого обманули. С другой стороны, это не для чужих глаз, я не хочу чтобы кто-то вторгался, потому что это намного более сокровенно чем секс. И я не хочу, чтобы она думала о сексе, беспокоилась о том, что у меня в голове, когда я рядом с ней. Это автоматически, естественно и поддаётся контролю. Но я не хочу объяснять это, и готов поспорить на все свои деньги победителя, до последней копейки, что она совершенно точно не хотела бы слышать это объяснение. — Пит. Я поворачиваюсь к ней. — Прости. — Не извиняйся, — твёрдо говорю я. — Я хотя бы выспался. Впервые за очень, очень долгое время. — Я тоже. В тот день я понимаю разницу между настоящим сном и тем, что я считал сном последние шесть месяцев. Я снова чувствую вкус еды, ощущаю ветер и небо, вижу цвета и текстуры зданий так, как раньше, до того как стал трибутом. Сегодня легче смотреть на вещи в перспективе, меньше злиться на то, что я не могу изменить, меньше тревожиться о прошлом. О будущем я беспокоюсь чуть больше, но и это изменение к лучшему. Я могу думать ясно о том, что нас ждёт. Я не стал меньше переживать, но стал меньше бояться. Я замечаю, что начинаю чувствовать толпу. Каждый дистрикт уникален, как может быть иначе, если нас держат в такой изоляции? Но есть и точки соприкосновения. Одни дистрикты придавлены смирением. Другие натянуты, как струна. Третьи просто гудят от любопытства при виде нас, и теперь, когда невидимые стены рухнули, или хотя бы временно опущены, Китнисс и я можем проявлять больше нежности на публике. Я кладу руку ей на спину, и это выглядит так же естественно, как ощущается. Она тянется ко мне и внезапно целует в щёку, и я знаю, в этом есть как минимум благодарность, а может и настоящие чувства, и этого достаточно. За ужином в здании правосудия Дистрикта номер Шесть, Китнисс всё время смотрит на меня с выражением, в котором читается смесь вопроса и требования. Я понимаю, что не хочу ждать до поезда, чтобы ответить, и потому, показательно увожу её от еды, целуя и краснея, нахожу нишу с вешалкой и крепко прижимаю её к себе. — Что такое? — спрашиваю я. — Приходи сегодня ко мне в комнату, — шепчет она мне в волосы. Я немного отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в лицо. Видно, что и ей пошла на пользу эта ночь. — Ты уверена? Она краснеет. — Да. Мне всё равно, что подумают. Главное, если только… если только тебе не всё равно. — Жизнь слишком коротка, чтобы переживать о том, что думают люди, — отвечаю я.