Глава 10

— Я правда думаю, что нам стоит устроить вечеринку — ну, или как-то это отпраздновать. Я прилагаю все усилия, чтобы моё лицо не выдало лишних эмоций, пока трое моих гостей за обедом выжидающе смотрят на меня. За неделю, прошедшую с моего возвращения, интерес к моей предстоящей свадьбе оказался просто ошеломляющим, гораздо большим, чем я думал. Наверное, стоило такого ожидать. Романтика находит отклик и за пределами Капитолия, полагаю. Я просто так привык считать всё это выдумкой, что и не догадывался, будто мы сможем одурачить столько людей у себя дома. — Думаю, этим будет заниматься Капитолий, — устало говорю я. — Но… — растерянно говорит Делли. — А как насчет твоей семьи, и семьи Китнисс, и вообще всех кто живет тут? Никто из нас толком никогда и не знал Китнисс. — Ты говоришь чепуху, в смысле вы не знали Китнисс? — отвечаю я. — Ты же училась с ней в школе десять лет. — Ты говоришь чепуху! — парирует она. — Ты тоже с ней учился и до прошлого года вообще с ней не разговаривал. Я даже не знала, что Гейл Хоторн, её двоюродный брат. — Угу, — коротко отвечаю я. Ещё одна выдумка придуманная Эвердинами и Хоторнами в прошлом году, когда мы с Китнисс были на Играх. Съёмочные группы приезжали брать интервью у наших друзей и родственников, и в виду романтической стратегии потребовалась более безобидная легенда, чтобы объяснить присутствие Гейла. Забавно то, что я всегда думал, будто они и правда кузены. Но где-то глубоко внутри я знал, что это лишь моё желание, и потому сейчас удивительно видеть, как эта версия внезапно стала общепринятым фактом. — Пит, — говорит Лили. — Ты выглядишь.. таким несчастным? Я открываю рот, чтобы ответить, и тут понимаю, насколько этот вопрос огромен. Счастье похоронено под такой громадной грудой несчастий, что разбирать её мне придётся ещё долгие годы. К уже существующим кошмарам воспоминаний об Играх и безответной любви, добавился груз в виде беспокойных дистриктов Панема, всё ещё нависающая угроза Сноу, свадьба и приближающийся Квартальная Бойня. Но в итоге я лишь говорю: — Прости… да я не то чтобы несчаслив. Я просто всё ещё очень устал после тура. — Тур, со стороны, казался веселым, — говорит Делли. — Да, но… — я прикусываю губу. — Но вы ведь тут видели не всё, а только сжатую версию наших дней. Ну, может один час нашей жизни из целых суток. Всё, что показывают по телевизору, всё это как бы сжато, сведено к минимуму, лишь малая часть происходящего и только то, что, по их мнению, зритель хочет видеть. Просто представьте: целый день и ночь в поезде, за исключением пары часов в другом дистрикте, и это длится неделями. Это… выматывает. — Э-э, мы вообще ни разу не ездили на поезде, — говорит Астер. — Как по-твоему мы можем это представить? Ты видел океан. Ты был в горах. Ты видел Капитолий. Нам жаль, что ты прошел через Игры, но… мы-то застряли здесь. — Я люблю Двенадцатый Дистрикт, — говорю я. — Я по нему скучал. Я не могу рассказать им обо всём остальном. Не могу рассказать, что нигде никто не счастлив, даже люди в Капитолии, которые в этом уверенны. Девушки уходят вскоре после этого, и Делли выходит последней. Я держу дверь, пока она ступает на крыльцо. — Мы обязаны что-нибудь сделать, чтобы отпраздновать вашу помолвку, — снова настаивает она. Я смотрю на неё мгновение, думая о том, как отчаянно мне нужен кто-то, кому я мог бы всё это доверить и выговориться, кто-то, кто не Китнисс. Но сейчас быть моим другом слишком опасно. Особенно когда речь идёт о доверительных разговорах о моей вымышленной личной жизни. Я просто улыбаюсь. — Спасибо, Делли. За заботу обо мне. Пока она наступает в протоптанные следы в снегу, обратно в сторону города, я наблюдаю за ней с каким-то странным отстранением. Между мной и Делли никогда ничего не было, она появилась в моей жизни так рано, что была почти как сестра. Мысль о том, чтобы воспринимать её как нечто большее, даже не возникала. Но… чёрт возьми, сейчас это сделало бы мою жизнь куда проще. Я надеваю пальто и выхожу сам. Я только подхожу к воротам, когда вижу как Китнисс идёт домой. На ней кожаная куртка и сапоги, и, заметив меня, она ускоряет шаг, чтобы поравняться со мной, и, когда она приближается, все мысли просто о том, чтобы быть с какой-то другой девушкой исчезают. — Охотилась? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Не совсем. В город собрался? — Да. Обещал поужинать со своими. — Ладно, давай провожу немного, — говорит она. Я бросаю на неё взгляд, когда она идёт рядом. Она выглядит взволнованной. Но ничего не говорит, пока мы почти не доходим до города. — Пит, ты бы согласился бежать со мной из дистрикта? Я резко останавливаюсь и беру её за руку, заставляя остановиться тоже. Мой инстинктивный ответ – безоговорочное “да” при мысли о том, чтобы навсегда уйти с ней в дикую местность, но, как и всё остальное, приходится взвешивать с учётом более масштабной задачи. — К чему такие вопросы? — отвечаю я. Её ответы вырывается быстро, хоть и тихо, но голос строгий: — Я не смогла убедить президента. В Дистрикте номер восемь – восстание. Нам пора уносить ноги. Я не спрашиваю, откуда она это знает и когда узнала. Просто по одному её голосу я понимаю, что это правда. — Нам двоим?.. Конечно, нет. Кого еще позовешь? — Маму и Прим. Твоих родных, если они согласятся. Наверное, Хеймитча. Все, кого, по её мнению, накажут, если мы сбежим. Меня пробирает холод, который совсем возник не из-за погоды. — А как насчет Гейла? — спрашиваю я. — Не знаю, — уклончиво отвечает она. — Кажется, у него на уме другое. Этого достаточно чтобы понять, что она уже говорила с Гейлом, и скорее всего, только что, в лесу. И он не согласился. Нет, он не из тех, кто убегает от неприятностей, особенно если знает, что в её планах есть я. Но, опять же, он и не видел того, что видели мы. Китнисс права: если она уйдёт, ему тоже нужно уйти, так же сильно, как и мне. Если наказания и правда последуют. Но не хватало мне ещё о Гейле беспокоится. — Ещё бы, — говорю я. — Да, разумеется, Китнисс. Я готов. Её лицо расслабляется. — Правда? Чёрт. Ну конечно. Конечно. Она должна знать, что я сделаю почти всё, о чём она попросит. Но преданность это палка о двух концах, в её случае. А её союз с Гейлом куда прочнее и давнее нашей дружбы. Она никогда не сможет его оставить. — Ага, — говорю я, мягко сжимая её руку. — Вся беда в том, что ты не готова. Она злится, и резко выдёргивает руку. — Ты меня плохо знаешь. Собирай вещички. Она резко продолжает идти вперед, а я следую за ней медленнее, удивленный её эмоциями. — Китнисс. Китнисс, остановись. Она останавливается и ждёт меня, пиная ботинком землю. — Нет, я правда готов бежать, если хочешь. Просто вначале надо посоветоваться с Хеймитчем. Как бы не сделать хуже для всех... Убедить Хеймитча, без сомнений, будет трудно. Но нужно хотя бы попытаться. Пока я думаю о Хеймитче, до меня доносится звук, от которого меня пробирает дрожь из-за его пугающей знакомости. Хлопок кожаного ремня, встречающейся с человеческой кожей. Он слабый, но отчётливый и доносится со стороны города. — Что там? Китнисс выглядит озадаченной и просто качает головой. — Идём, — говорю я, хватая её за руку и мы торопимся в сторону городской площади. Там уже собралась толпа, по краям, словно в День Жатвы, и я не могу разглядеть, что происходит. Наконец я нахожу пустой ящик у стены одного из магазинов и запрыгиваю на него. Протягиваю руку Китнисс, чтобы помочь ей подняться, но замираю, когда наконец вижу, что творится на площади, и толкаю её обратно вниз. — Слезай! Слезай скорее! Снова шлепок кожи – хлыст со свистом рассекает воздух. Ещё один звонкий удар, он встречается с телом. Гейл Хоторн привязан к столбу на площади, полностью обмякший, с обнажённой спиной, иссечённой кровавыми полосами. Над ним стоит миротворец с хлыстом. — Китнисс, иди домой! — кричу я Китнисс. — Я буду через минуту, честное слово! Но она меня не слушает, прорывается сквозь толпу, пока не оказывается в самом её переднем ряду. Я вижу, как в этот миг она пытается охватить всё взглядом, понять, что происходит. А потом с криком бросается вперёд, закрывая собой Гейла от хлыста, и он попадает по ней. Кровь ударяет мне в голову. Я спрыгиваю с ящика и пробиваюсь через толпу. Я гораздо неуклюжее Китнисс, люди пытаются меня удержать, но в конце концов я, спотыкаясь, вваливаюсь на площадь и вижу, как с другой стороны приближается Хеймитч, вероятно, со стороны Котла. — Не надо! — кричит Китнисс. — Вы его убьёте! На неё направляют оружие, и я судорожно рвусь вперёд. Хеймитч спотыкается о кого-то, уже лежащего на земле. — Тихо! — орёт он. Мы с Хеймитчем добираемся до Китнисс почти одновременно, но одним взглядом он приказывает мне замереть. Он переводит дыхание и поднимает Китнисс на ноги, не отрывая глаз от миротворца, которого я раньше никогда не видел. — Ну вот, замечательно, — саркастически говорит Хеймитч. Я чувствую, как толпа вокруг нас наблюдает с застывшим ужасом, затаив дыхание. — Ей через неделю фотографироваться в свадебном платье. Что я скажу стилисту? Я бросаю взгляд за его плечо на миротворца, лежащего на земле. Это Дарий, один из самых молодых и дружелюбных. Я внимательно смотрю на нового, незнакомого миротворца и замечаю, что на нём форма Главы миротворцев, но это не Крэй, который был здесь главным столько, сколько я себя помню. Он худощавый, жилистый, с холодными глазами. — Она прервала публичное наказание сознавшегося преступника, — он цедит сквозь зубы, но его голос каким-то образом разносится по всей площади. Хеймитч не выглядит ни впечатлённым, ни испуганным. — Да пусть хоть подорвала Дом правосудия, мне плевать! Посмотри на щеку! Думаешь, такой шрам заживет за неделю? Я восхищаюсь быстрой реакцией Хеймитча: за всей абсурдностью ситуации он использует нашу единственную возможную защиту. Теперь Китнисс принадлежит Капитолию; она не под его контролем. — Меня это не касается, — говорит миротворец, но уже менее жёстким тоном. — Ничего, дружище, коснется, — не отступает Хеймитч. — Вернусь домой – первым делом звоню в Капитолий. Пусть выяснят, кто вас уполномочил портить прелестное личико моей победительницы! — Схвачен браконьер. Зачем она вообще вмешалась? Китнисс шевелится, но я хватаю её за руку. — Это ее двоюродный брат. — быстро говорю я. — А это моя невеста. Так что если у вас к нему претензии, сначала придется иметь дело с нами. Хеймитч бросает на меня недовольный взгляд, но я не позволю, просто не позволю, снова оставить меня в стороне. Что бы ни случилось, я победитель, и я должен стоять с ними. Не имеет значения, что моя победа была случайной и выживание обернулось катастрофой. Это всё, что от меня осталось. Старший миротворец смотрит на меня секунду, узнавая, затем оборачивается к ряду миротворцев за своей спиной. Это знакомые лица, и они выглядят мрачно. Один из них внезапно выходит вперёд. —Осмелюсь доложить, сэр: преступник получил достаточное число ударов – для первого правонарушения. А смертные приговоры приводятся в исполнение специальным расстрельным отрядом. — Это местный стандартный протокол? Собравшиеся миротворцы подтверждают это неровными кивками. На мгновение ситуация может повернуться в любую сторону, затем новый начальник рявкает, приказывая нам увести Гейла. Он проводит рукой в перчатке вдоль хлыста, и брызги крови Гейла попадают на нас. Раздаётся общий гул, когда он отворачивается и направляется к Дому Правосудия. Большинство зевак поспешно разбегаются. Нам некогда расслабляться. Нам всем очевидно, что нужно как можно быстрее убраться с площади. Я нахожу кого-то с ножом, Хеймитч достает доску-прилавок для продаж, и пока Китнисс стоит, оглушённая, с опухшей и кровоточащей раной на лице, мы срезаем верёвки и осторожно укладываем Гейла на доску. Меня резко накрывает воспоминание об изуродованном теле Катона. Я надеялся никогда больше не видеть ничего подобного вне арены. Пара парней, шахтёры примерно возраста Гейла, выходят вперёд, чтобы помочь нам с Хеймитчем нести его. Когда мы поднимаем Гейла, я смотрю на девушку. — Китнисс, нам надо идти, быстрее! — шиплю я, пока она стоит, всё ещё оцепеневшая, как тогда, после укусов ос-убийц. Она резко приходит в себя, и в этот момент одна из её подруг из Шлака хватает её за руку. — Помощь нужна? —Можешь дойти до Хейзел? Прислать ее к нашему дому?Только пусть не берет ребятишек. — Снег приложи, — говорит ей Хеймитч. Когда мы покидаем город и выходим на пустую дорогу к Деревне победителей, Хеймитч спрашивает одного из шахтёров: — Что случилось? — Насколько мы поняли, он пошёл продать индейку, которую добыл, Крэю. Но наткнулся на этого нового, Ромулус Тред его зовут. Никто не знает, что стало с Крэем. — Я видел его сегодня утром в Котле, — мрачно говорит Хеймитч. — В общем, Тред сразу приказал отвести его на площадь, заставил под дулом оружия признаться в браконьерстве и распорядился о порке. Думаю, ему дали не меньше сорока ударов. — Хорошо еще, птица была всего одна. Появись он с обычной сумкой трофеев… — Парень соврал, будто нашел индейку на территории Шлака: дескать, она сама перепорхнула через забор, а он добил ее палкой. Это тоже против закона. Но если бы Тред узнал, что Гейл шастал по лесу с луком, – убил бы на месте. — А Дарий? — спрашиваю я. — Он уже на двадцатом ударе сказал, что пора прекращать. Только не так любезно, как Пурния: вывернул Треду руку, и тот его стукнул кнутовищем в лоб. Теперь бедолаге не поздоровится. — Да уж, теперь нам всем придется несладко, — зловеще говорит Хеймитч. Ко всему прочему, начинает идти снег, нагнетая обстановку. Я думаю: не это ли начало зачистки? С кого они начнут, чтобы наказать Китнисс? С Гейла, скорее всего, он слишком высовывался. Чтобы наказать меня? С моей семьёй? Мы добираемся до дома Китнисс, и я впервые вижу работу её матери и сестры как врачей. Мать Китнисс словно оживает, берёт ситуацию под полный контроль. Мы укладываем Гейла на стол, Прим посылают за лекарствами. Мать растирает травы, добавляет капли жидкости из маленьких пузырьков в таз с кипящей водой. В воду макают тряпки, и затем она подходит к пациенту, вдумчиво, оставив личные привязанности в стороне. — Глаз не задело? — вдруг спрашивает она Китнисс, будто способна одновременно охватить взглядом всю комнату. — Нет, это просто опухоль. Я смотрю на неё с тревогой. Выглядит ужасно – глаз фиолетовый, распухший. Я не уверен, что сейчас она сказала бы правду, а сам я даже не вижу глаза, чтобы понять, ранен ли он. — Приложи еще снега. — Ты можешь его спасти? — спрашивает Китнисс, и я ненавижу себя за это, но от тона её голоса у меня кровь стынет в жилах. — Не волнуйся, — отвечает Хеймитч. — До Крея тоже стегали жителей почем зря, и всех доставляли к ней. Я перевожу взгляд с него на мать Китнисс. На фоне нынешнего кризиса трудно помнить, что подобные беды существовали всегда, задолго до нашего рождения и будут существовать ещё долго после того, как нас не станет. Я вздыхаю, хватаю чистое кухонное полотенце и выхожу за снегом. Его сейчас в избытке, валит густо. Я набиваю полотенце снегом, возвращаюсь в дом и делаю то, что всегда делаю: забочусь о Китнисс. Она не сопротивляется, когда я подвожу её к одному из стульев, отодвинутых от стола, усаживаю и прикладываю снег к её лицу. Она кажется мне сейчас дальше, чем когда-либо, и я просто стараюсь не думать об этом, загнать это чувство глубже, глубже. Хеймитч расплачивается с двумя шахтёрами, пришедшими с нами, и предупреждает, что не знает, что теперь будет с их бригадой. Появляется мать Гейла. Молча и беззвучно она подвигает табурет к столу и берёт его за руку. Мать Китнисс работает, обходя её: очищает раны своим травяным настоем, аккуратно укладывает изорванную кожу, наносит мазь и затем накладывает повязки. Когда перевязка почти закончена, Гейл наконец начинает выходить из бессознательного состояния. Я знаю, как ужасно просыпаться от сна в ослепляющую боль, и даже мне его немного жаль. Китнисс напрягается при звуке его стонов. — Он приходит в себя, — говорит мать Китнисс, оборачиваясь к Прим. — Нужно ему дать выпить что-то чтобы поправить боль. — Этого мало, — внезапно говорит Китнисс. — Этого мало. Я представляю себе, что он чувствует. А ваши травки хороши от мигреней. — Добавим успокоительного сиропа. Настойка скорее от воспаления, Китнисс… — Дай же ты ему нормальное лекарство! — вопит она. — Дай! Кто ты такая, чтобы решать, вытерпит он или нет! Гейл начинает шевелится и издаёт сильный стон. — Уведите её. Китнисс бьётся и кричит в ярости, когда мы с Хеймитчем хватаем её за руки и тащим прочь. Я никогда раньше не слышал таких слов, тем более из её уст, которыми она проклинает свою мать. Мы уводим её в спальню на первом этаже и удерживаем на кровати, пока она не перестаёт сопротивляться и не обмякает, заливаясь слезами. Даже тогда мы не доверяем её покорности и продолжаем держать. Мне трудно на неё смотреть, и я перевожу взгляд на Хеймитча и вижу, насколько серым стало его лицо. — Хеймитч, я волнуюсь, — шепчу я. Он смотрит на меня, и свет падает так, что его выражение кажется почти печальным. — Прямо перед.. площадью, она сказала, что нам не удалось убедить Сноу, а в Восьмом Дистрикте вообще восстания. Она предлагает нам всем бежать. Хеймитч приподнимает брови, затем пожимает плечами. Что бы он ни думал об этом, обсуждать он это не станет. В конце концов в комнату заходит мать Китнисс, чтобы заняться ею, и мы оба выпрямляемся. Я смотрю на Китнисс сейчас и вижу на её лице единственную эмоцию – отчаяние. Мать наносит на порез ту самую травяную мазь и бальзам. Потом просто держит её за руку и гладит по руке, пока Хеймитч рассказывает ей, что произошло на площади. — Значит, опять началось? — говорит она. — Как раньше? — Похоже, — отвечает он, и я словно сдуваюсь. Половина меня надеялась, что Хеймитч отмахнётся от всего этого как от случайности, обычного случая показательной дисциплины в Дистрикте, вышедшего из-под контроля. Но если даже он не может приукрасить происходящее, значит, всё действительно плохо. — Кто бы подумал, что мы когда-нибудь вспомним старину Крея добрым словом? Эти слова перекликаются с тем, о чём я размышлял во время тура, когда видел явные признаки того, что некоторые дистрикты охраняют куда более жёстко, чем Дистрикт номер Двенадцать. Наш мэр мягкий, ничем не примечательный человек. Наш главный миротворец, Крэй, не питал особой страсти к наказаниям. У него была страсть к алкоголю, к молодым и отчаявшимся девушкам дистрикта, к свежей дичи, неважно откуда она взялась. Но не к тому, чтобы обеспечивать соблюдение законов против преступной деятельности, например, браконьерства, которая приносила ему пользу не меньше, чем кому-либо ещё. Раздаётся звонок в дверь, и мы все вздрагиваем. Китнисс вскакивает с кровати. — Они его не получат! — А может, пришли за тобой, — говорит Хеймитч с небольшой иронией в голосе. — Или за тобой, — огрызается она. — Дом-то ваш. Ладно, пойду отопру. — Нет, я сама, — говорит мать Китнисс. Мы все идём вместе, следуя за ней по коридору, затаив дыхание, пока она открывает дверь. Почти ещё большим потрясением оказывается увидеть не миротворца, а молодую девушку, Мадж Андерси, дочь мэра, с небрежно накинутым на голову зелёным плащом. Она находит глазами Китнисс и протягивает ей маленькую коробочку. — Для твоего друга. Это мамины. Она разрешила вам передать. Возьмите, пожалуйста. И, развернувшись, она снова скрывается в метели. — Сумасшедшая, — говорит Хеймитч. Вернувшись на кухню, Китнисс молча передаёт вымокшую коробочку маме. Внутри неё маленькие пузырьки с прозрачной жидкостью. Она наполняет шприц содержимым одного из флаконов и вводит его Гейлу в руку. Лицо Гейла, блестящее от пота и искаженное болью, сразу расслабляется. — А я и не знал, что Мадж – знакомая Гейла, — я рассуждаю вслух. Я смотрю на Китнисс, в ожидании ответа, и на её лице появляется странное, собственническое выражение. — Мы продавали ей землянику, — коротко отвечает она. — Ясно, любительница ягод, — говорит Хеймитч таким тоном, который невозможно истолковать неверно. Я прокручиваю в голове наши школьные годы, пытаясь найти хоть какой-нибудь намёк, подтверждающий его слова. Девчонок, болтавших о Гейле; было достаточно, тех, кто утверждал, что проводили с ним время. Красивый, отстраненный — запретный плод, особенно для девочек из моей компании, Гейл всегда был объектом слухов, правдивых или нет. Но Мадж была такой же одиночкой, как и Китнисс. Если за весь учебный год я и обменивался с ней парой фраз, то лишь потому, что она была дочерью мэра, но она не была угрюмой, просто кивала и шла дальше. Я никогда не слышал и не видел ничего, что связывало бы её с Гейлом. — Она мне подруга, — твёрдо говорит Китнисс. Прим говорит: — Давайте мы все перейдем в гостинную? Я принесу вам рагу. Мы с Хеймитчем и Китнисс сидим вместе, ужиная. Но каждый из нас, погружен в свой собственный мир. Я удивлён, что события этого вечера не выбили меня сильнее, сейчас я чувствую только оцепенение. Тревогу и оцепенение. Я знаю, что это лишь временное спасние. Боюсь идти домой сегодня вечером, потому что там всё важное померкнет, моё сердце снова разобьётся, и я забуду всё, что обещал ей, всё, что обещал себе. Я снова окажусь во власти своей боли и ревности. Мы с Хеймитчем уходим вместе. На земле уже лежит плотный слой снега, а новый снег валит густой стеной под резким углом. Нас ждёт ещё один серьёзный снегопад, эта зима бесконечная. Я одет не по погоде, и к тому времени, как добираюсь до дома, я промок насквозь, а руки у меня синеют от холода. Дейтсвуя на автомате, я разжигаю огонь, подбрасываю угля. На кухне я вижу остатки нашего обеда с девчонками и мою посуду, пытаясь хоть как-то вспомнить их лица, столько всего произошло с тех пор. Пол скользкий от мыльной воды и растаявшего снега, стекшего с меня, и я делаю неловкий шаг, теряю равновесие и падаю на кухонный пол. Я просто сижу там, злясь на себя, на Китнисс, на Хеймитча. Я тянусь к протезу на ногу – остаток той проклятой арены и символ всего, что пошло не так в моей жизни. Ненужный, нелюбимый, я вероятно, вообще неспособный быть любимым. Запертый здесь – в этом доме, в этом дистрикте, под надзором бесформенных ужасов, стерегущих все выходы. За все мои беды, за всё притворство, за меч, которым я получил, за челюсти переродков, сомкнувшиеся на моей ноге. За моё разбитое сердце, на железнодорожных путях, черт знает вообще где. За все ночи, когда она прижималась ко мне. Я умру за всё это. Я умру, скорее всего, казенным на площади, прямо под окнами моей старой спальни, в назидание будущей молодежи Панема, чтобы никто не смел, даже в малейшей степени, перечить Капитолию. И, отшвыривая протез подальше от себя, я лишь надеюсь, что это случится как можно скорее.