Глава 11

Утром я просыпаюсь ещё до того, как встало солнце. Смотрю в окно, и понимаю, что солнца вообще сегодня не будет. В этой буре есть что-то ненастоящее, словно ею управляют распорядители Игр. Настали тяжелые времена – прибыл новый Глава миротворцев, и меры у него крайние. Китнисс считает что чтобы избежать ужасного конца, нам нужно бежать из Дистрикта, и чем быстрее – тем лучше. И тут вот эта метель, поздней зимой, когда по всем законам должны бы пойти мягкие тёплые дожди, пробуждающие весенние полевые цветы. Я ворошу угли в печи, затем кухня разогревается от жара духовки. Несмотря ни на что, распорядок остаётся. Людям всё равно нужен хлеб. Я захожу к Хеймитчу и оставляю ему хлеб в комнате. Он, скорее всего, отсыпается всё утра. Потом иду к Китнисс. Перед тем как тихо войти, делаю три глубоких вдоха. Всё примерно так, как я и ожидал. Гейл всё ещё без сознания на кухонном столе, его перевязанная спина мокрая, но дыхание ровное и спокойное. Китнисс сидит рядом, на табурете, где сидела его мать. Она положила голову на стол и уснула, но одной рукой крепко сжимает его ладонь. Смотреть на это тяжело, несомненно. Но у меня никаких прав ревновать, по крайней мере – реальных прав. Я был в стороне. Он годами был с ней в лесу. Если кто здесь и лишний, так это я. Я почти вижу это: как он смотрит Игры, с ужасом наблюдая за ней, но не в силах оторваться. Как слышит, как какой-то чужак признаётся ей в любви. Знал ли он, что её поступки на арене исходили от желания выжить, а не любовь? Наверняка должен был понять, если вообще знал её. Но смотреть на это всё равно должно было быть невыносимо. Это просто невыносимо видеть. Я ставлю хлеб на столешницу и осторожно тормошу её, будя. Она шевелится и смотрит на меня, прямо в глаза, словно понимает, что причиняет мне боль, и ненавидит это, но ничего не может с собой поделать. Лицо у неё серое, измождённое. Это тревожно напоминает тот миг перед ягодами, когда она должна была меня убить. — Отправляйся в постель, Китнисс. Я за ним присмотрю. — Пит, — говорит она. — Насчет нашего вчерашнего разговора… — Знаю. — Я качаю головой. Я всегда знал. — Можешь не объяснять. Она так долго продолжает смотреть на меня, что мне становится тяжело, и я с тревогой думаю, что вообще можно ответить. Она молчит. А что она может сказать? Ничего из того, что бы она могла сказать не изменит факта что она сделала свой выбор. Я пойду за ней. А он нет. Так что она останется здесь и примет любое наказание, которое на неё обрушится, потому что ни при каких обстоятельствах она его не оставит. Я не знаю, что это означает для нашей якобы помолвки и свадьбы. Я не знаю, что она думает на счёт Квартальной Бойни, когда от нас снова будут ждать представлений в Капитолии. Хеймитч будет недоволен, но я знаю, а у меня есть все основания полагать, что если Китнисс Эвердин что-то решила, ничего не сможет изменить её решения. Именно поэтому я жив и сижу здесь, предлагая присматривать за парнем, которого она на самом деле любит. — Пит… — снова говорит она. На её лице нет ни тени счастья. Она прилагает все усилия чтобы выглядеть по-настоящему расстроенной. — Иди спать, хорошо? Я сажусь у стены. Через некоторое время входит Прим и вздрагивает, заметив меня. Она улыбается мне, осторожно проверяя повязки. Я думаю о прошлогодней Жатве, о том, какой она тогда была: немного младше, но куда меньше, куда испуганнее, делая те неуверенные шаги к сцене. О тех последних мгновениях, прежде чем я сам стал трибутом. Вся та часть дня хранится в моей памяти с какого-то странного ракурса, будто я вижу её только под безумным взглядом человека, который вот-вот упадёт в обморок. Она жива. Её сестра жива. Я жив. Невозможная ситуация. Вопреки всему. — Как он? — С ним всё будет в порядке. Он пока будет под морфлингом, пока не пройдёт волна самой острой боли. У тебя когда-нибудь был очень сильный солнечный ожог? — Да, я постоянно обгораю. — Я тоже. Этим летом напомни мне показать тебе кое-что от солнца, тебе будет лучше. Он какое-то время будет именно так себя чувствовать, словно у него очень-очень сильный ожог. Он справится. Правда, пропустит много рабочих дней. Я хмурюсь. — Он… примет деньги? Она тихо смеётся. — Он ничего не берёт. А вот его мать возможно. — Спасибо, буду знать, — говорю я. Она некоторое время внимательно меня разглядывает. — Хорошо что ты зашел. Я рада, что ты сейчас с нами. Мы за тебя переживали. — Что? В смысле? — К тебе редко кто приходит. Эм… я много общалась с людьми, у которых были… ампутации, и иногда они впадают в депрессию. — А… — я с любопытством смотрю на неё. — Тебе приходилось когда-нибудь… — Да, я помогала. Я потрясен, глядя на её спокойное, неподвижное, улыбающееся лицо. — Может, ты была бы готова к арене лучше, чем я, — говорю я. — Это всё-таки другое, правда? Тут происходят аварии в шахтах. Дела плохи, возможно, можно было бы направить больше сил на их предотвращение. Но это несчастные случаи. А то, через что ты прошел… и то, что ты видел… — Я был немного в депрессии, — признаюсь я. — Нога это лишь часть. На самом деле причины везде. Я всё время боюсь, что люди захотят, чтобы я об этом говорил, поэтому проще их избегать. — Может быть, тебе стоит об этом говорить. Я улыбаюсь. — Ты совсем не похожа на Китнисс, да? — Наверное, не в этом смысле. Гейл шевелится, и мы оба поворачиваемся к нему, но он снова затихает. — Ты знаешь, зачем мать Мадж принимает… морфлинг? — Думаю, из-за головных болей. Китнисс говорит, у неё бывают сильные приступы, длящиеся по нескольку дней. Поэтому Мадж так часто сюда приходит. Ну и ещё, я не уверена, что её родителям понравилось бы, что Китнисс учит её охотиться. — Что? Прим смеётся. — Да, представляешь? А с виду то и не скажешь. Но она сама попросила Китнисс научить её. Китнисс всегда хотела, чтобы я тоже научилась, но у меня это плохо получалось. Я задумчиво смотрю на Гейла, гадая, не было ли правды в словах Хеймитча. — Пит, ты ведь всё равно будешь с нами завтракать? — Ты имеешь в виду… — я смотрю на неё. Как бы мне хотелось, чтобы у её сестры была хотя бы десятая часть такой проницательности. — А. Я и так всегда знал про её чувства к Гейлу. По сути, ничего не изменилось. — Хорошо. Тебе не стоит слишком много времени проводить в одиночестве. И мы не будем донимать тебя вопросами. К тому же… ты хорошо влияешь на Китнисс. — В каком смысле? — Ты… заставляешь её улыбаться. Это удар прямо в грудь, высоко и остро. Боль такая, что не вызывает жалости к себе. Она заставляет жалеть её – девочку, в жизни которой было так мало улыбок, особенно после смерти отца. — О, — говорю я. — Ну, я насчёт этого не уверен… но для меня это точно полезно. Её мать входит на кухню и, следуя её примеру, принимается осматривать повязки. — Думаю, позже утром мы попробуем снежный компресс, — задумчиво говорит она. Потом она смотрит в окно кухни. — Прим, наверное занятий в школе не будет. — Да, мне тоже так кажется. — Пит, ты ел? Я качаю головой. — Давайте вы посидите пока в другой комнате. Мы поедим хлеб и оставшееся рагу. Очевидно, готовка сегодня не вариант. — Вы скоро сможете его переложить? — Снежный компресс лучше наносить прямо тут, может быть грязно. А после этого переведем его в гостевую спальню. Через пару дней он уже сможет вернуться домой. Она приносит в гостиную чай, нарезанные буханки хлеба, в который я добавил апельсиновую цедру и корицу, масло и остатки говяжьего рагу с картофелем, и мы едим в тишине. Она рассматривает меня, прямо как это делает Прим, таким мягким, ненавязчивым, но внимательным взглядом. — Ты похож на своего отца, — вдруг говорит она. Я краснею. А Китнисс похожа на своего отца, того самого человека, которого её мать выбрала вместо моего. — Я удивилась, когда ты сказал, что он вообще когда-то говорил с тобой… обо мне. — Ну, то есть… не так уж много. Может всего пару раз. — Мы были очень хорошими друзьями в детстве, и мне было жаль… жаль расстраивать его. Он, похоже, довольно быстро переключился, — добавляет она. — Я была этому рада. Ну… я бы не стал приводить брак моих родителей как пример супружеской идиллии. Но я и так уже достаточно их опозорил, так что ничего не говорю. Мне кажется, раз уж за столом зашла речь о любовных треугольниках и браках, мне стоило бы упомянуть что-нибудь о помолвке и всех поцелуях во время Тура. Но я, честно говоря, не знаю, что именно Китнисс им рассказала. Они, конечно, понимают, что это всё просто наша тактика. Поэтому я просто доедаю завтрак и мою посуду. Я вроде как должен присматривать за Гейлом, но делать особенно нечего, тем более что Прим и её мать тоже здесь. Когда я слышу, как Китнисс начинает издавать какие-то звуки наверху, утро почти кончилось, и я тихо ухожу до того, как она спускается. Прим спрашивает, уверен ли я, и может мне стоит остаться, ведь если такая погода продержится, я буквально застряну дома. Но я говорю, что у меня достаточно запасов, да и дом всё равно нужно отапливать. На улице наступило небольшое затишье в буре, в том смысле, что ветер словно мягко закручивается в круги, будто пытаясь определиться с направлением. Но белое небо и белая земля неотличимы друг от друга и не дают никакой надежды на скорое облегчение. Я тащусь по снегу, ориентируясь по верхушкам маленьких железных заборов, ограждающих дворы домов. Я соскальзываю на крыльцо Хеймитча и захожу внутрь. Он всё ещё в отключке. Хлеб не тронут. Я подкидываю дров в огонь, потом снова выхожу в метель и пробираюсь к себе домой. Поскольку буря, похоже, надолго, я готовлю дом к худшему. Я закрываю вентиляционные отверстия наверху, чтобы сберечь уголь, и переношу постель и часть одежды в гостиную, сваливая всё на диван. Я измотан и опустошён, спал прошлой ночью всего часа три, поэтому зарываюсь в кучу одеял и одежды и уже почти проваливаюсь в приятный, лёгкий сон, когда звонок телефона вытаскиевает меня обратно. Телефонные звонки обычно означают Эффи или кого-нибудь ещё из Капитолия. Может быть, Порция. Возможно, они увидели прогноз погоды и звонят узнать, как у меня дела. Я, пошатываясь, иду в кабинет, беру трубку, и проходит мгновение, прежде чем я слышу ответ. — Привет, — говорит Китнисс. — Хотела убедиться, что ты спокойно дошел. Я моргаю, глядя на телефон. — Китнисс, наши дома находятся в трех шагах. — Я знаю, — говорит она серьёзно, — но сейчас пурга, и... — Ладно, все хорошо. Спасибо, что позвонила. Наступает длинная пауза. Я всё ещё слышу её дыхание на другом конце линии. — Как там Гейл? — спрашиваю я, будто только что не был у них. — Поправляется. Мама и Прим наложили снежный компресс. — А твоё лицо? — Мне тоже дали снега. Видел сегодня Хеймитча? — Навестил.Он пьяный в стельку. Ну, я затопил печку, оставил свежего хлеба… — Есть один разговор к... к вам обоим, — говорит она, и в её голосе слышится странное напряжение. Это любопытно. Она больше не собирается бежать в лес. Значит, придумала какой-то другой план? Я даже не могу представить, какой. Но, по крайней мере, она меня не исключает. —Давай подождем, пока буря уляжется. До тех пор все равно ничего не случится. — Да, ничего такого, — соглашается она. Снова пауза. — Ну… спасибо ещё раз, что позвонила, — наконец говорю я. — Ты там точно будешь в порядке? Я боюсь, нас может замести снегом, и… — Зависит от того, сколько продлится буря, — отвечаю я. — Пока у меня всего хватает. Не уверен насчёт завтрашнего завтрака, смотря как будет на улице. — Я понимаю. Мне будет не хватать… хлеба. Но ты лучше оставайся у себя, если такая метель… — И ты тоже, — говорю я ей. В следующие два дня, пока буря не утихает, я не один раз жалею, что не остался у Эвердинов. Китнисс звонит по утрам, чтобы проверить, как я, и на второй день она звонит дважды. Это был долгий разговор обо всём на свете, который начинается с наших любимых блюд в Капитолии и заканчивается всем, что мы можем вспомнить о четвёртом классе. Вот насколько нам скучно. Один раз я получаю звонок и от Порции. Она расспрашивает меня о свадебных церемониях в Дистрикте номер Двенадцать. Видев роскошные публичные церемонии знаменитостей Капитолия, я знаю, что у нас всё проходит совсем иначе. В наших церемониях я, можно сказать, эксперт: пекарня делает особый хлебец, который мы поджариваем в печи, скрепляя союз, и это главный момент всей свадьбы. — В целом, любой хлеб, а не какой-то особый, — подытоживаю я. — Просто… если можешь себе позволить, стараешься взять что-нибудь получше обычного. В конце концов она объясняет, что помогает Цинне работать над свадебными платьями. — Для Китнисс? Сколько их нужно? — Тут есть небольшой… нюанс, — деликатно говорит она. — Поскольку свадьбу будут транслировать, аудитория Капитолия голосует за место проведения, угощение… и наряды. Так что мы работаем над довольно большим количеством вариантов. Я заставляю себя не выдыхать медленно и раздражённо. — Мне вас жаль. Выглядит как куча работы, когда вы могли бы… заниматься чем-то другим. — Ну, это не пропадёт зря. Платья, которые не пройдут в финал, всё равно кому-нибудь понадобятся. Так что какие у тебя предпочтения? Кружево, шёлк, атлас, перья, пайетки, жемчуг? Для свадьбы, которой не суждено случиться? — Я.. Мне кажется у меня нет предпочтений. У нас тут свадебные платья не особо роскошные, так что я видел только те, что по телевизору, и я не сильно обращал на них внимание. — Ладно, но… Китнисс же была в куче платьев за этот год. Если бы у тебя был выбор, какое-нибудь из них могло бы быть тем самым? Больше всего мне вспоминается платье без рукавов из Дистрикта номер Одиннадцать, то, которое показывало чуть больше, чем следовало. Но мне кажется, что,если я в этом признаюсь, то я отдам часть чего-то очень личного и, возможно, неловкого. — Мне понравилось оранжевое, — импульсивно говорю я. А потом, добавляя, потому что то платье явно слишком простое для свадьбы в Капитолии: — Мне понравились пышные рукава. — Принято, — говорит Порция, и в её голосе слышен смех. На третий день буря стихает, но сугробы такие высокие, что выйти из дома невозможно, по крайней мере, через главный выход. Но я твёрдо намерен выбраться на солнце хотя бы ненадолго. Я поднимаюсь наверх, в свою холодную спальню, открываю окно и спрыгиваю на снежный наст, он всего в нескольких футах подо мной. Небо сегодня такое синее, словно облаков никогда и не существовало. Отсюда я вижу главную площадь Дистрикта, над снегом торчат только крыши домов. Там уже есть движение: люди начинают расчищать снег. И в Шлаке тоже, там маленькие дома исчезли под сугробами, и люди прокапывают тропинки, чтобы добраться до дверей. Я проверяю, идёт ли всё ещё дым из домов Хеймитча и Китнисс. Потом, почувствовав себя куда лучше от солнца на лице, возвращаюсь внутрь и начинаю печь. Сахара у меня осталось так мало, что его едва хватает на одну порцию теста, и уж точно его не хватит на булочки с глазурью. Но и чего-то совсем простого мне не хочется, поэтому я экспериментирую с сыром, который я вообще-то не особо люблю, но у меня есть два огромных куска. Расплавленный внутри и посыпанный сверху, запечённый до хрустящей корочки, это выходит куда лучше, чем я ожидал. На следующее утро меня будит телефонный звонок от Китнисс. — Привет, — говорит она. — Расчистили тропу к площади. Хочешь пойти в город со мной? И правда: люди с лопатами расчистили узкую дорожку к моей двери, и между моим домом, домом Хеймитча и домом Китнисс. Я разогреваю в духовке оставшиеся сырные булочки и выхожу. Это жутковато – стены снега, на несколько футов выше меня ростом, словно идёшь по тоннелю. В доме Китнисс все выглядят усталыми, но в порядке. Свежий хлеб принимают с восторгом, даже с большим, чем обычно. Мне очень нравится угощать Китнисс, она так любит еду, она кусает пару раз, потом говорит: — Ты издеваешься?! — и тут же проглатывает ещё пару булочек. — Ты от нас это скрывал, — говорит она, с обвиняющим тоном. — Ничего я не скрывал! — смеюсь я. — Просто последние пару дней освободили время для экспериментов. Мы идём к Хеймитчу, где, как и следовало ожидать, обычные ужасающие запахи за эти дни стали ещё сильнее. Тем не менее ясно, что он заставлял себя есть и следил за печкой. Мы будим его без особых трудностей, и он соглашается пойти с нами в город, единственная его жалоба на то, что мы все какие-то абсурдно ранние пташки. Кажется, мы молчаливо согласны, что Деревня победителей не самое безопасное место для разговоров, так что мы уже далеко от неё, когда Хеймитч наконец заговаривает: — Итак, мы решили бежать навстречу неизвестности? — Нет, уже нет, — холодным голосом отвечает она на его сарказм. — Все же нашла в своем замысле кое-какие изъяны, солнышко? Может, есть новый план? Я плетусь за ними по узкой тропе, и Китнисс быстро оглядывается на меня. — Нужно поднять восстание. Хеймитч смеётся. Просто смеётся. — А мне нужно срочно выпить, — говорит он. — Расскажете потом, как все получилось, хорошо? — Ты-то что предлагаешь? — Мое дело маленькое – проследить, чтобы свадьба прошла без сучка без задоринки. Я сделал звонок и, не вдаваясь в подробности, перенес фотосессию. — У тебя телефона нет, — говорит она. — Благодаря Эффи уже есть. Представляешь, она даже предложила мне стать посаженым отцом невесты. Я сказал: чем скорее, тем лучше. — Хеймитч… — Китнисс. У тебя ничего не выйдет. По тропе навстречу к нам идут трое мужчин с лопатами, и Китнисс с Хеймитчем замолкают. Когда они проходят мимо, мы выходим на площадь. Здесь снег убран гораздо лучше, чем в остальном городе, и это открывает нам обзор на все изменения, которые каким-то образом успели произойти за три дня с начала метели. Новый плакать на Доме Правосудия. Миротворцы, расставленные по всей площади. Миротворцы на крышах домов с пулемётами, точно так же, как в Дистрикте номер Одинадцать. В центре площади позорный столб (для официальных порок, надо полагать), колодки и… виселица. То, что я видел раньше только на старых фотографиях. Они готовятся к казням. Мы не просто не успокоили дистрикты. Китнисс и я навлекли ещё больше бед именно на свой. Тот, который столько лет был забыт и предоставлен сам себе настолько, что большинство из нас, вероятно, даже не знает всех преступлений, за которые теперь могут наказать. Я подхожу и становлюсь рядом с Китнисс, и она смотрит на меня с ужасом. Что мы наделали? Чего мы не сделали? Как всё это могло начаться из-за тех ягод? Я жалею, что вообще их нашёл. Я не должен был. Я специально отошел в сторону, раздражённый тем, что Китнисс не доверяла мне защищать её в лесу, и я наткнулся на них у ручья. Если бы я их не нашёл, я бы случайно не убил ими Лису. И у Китнисс не было бы простого способа бросить вызов распорядителям Игр, заставить их сдержать слово и позволить нам обоим победить. Я и так был на волосок от смерти. Без ягод она не смогла бы так быстро их прижать, я бы наверняка истёк кровью, и вопрос был бы решён. А может, и нет. Наверняка уже давно тлел какой-то гнев, существовала подпольная подготовка к восстанию, а Китнисс просто стала искрой. Возможно, даже моя смерть, и возвращение Китнисс домой единственной победительницей, не смогло бы всё это сдержать. Могла ли она сама по себе стать вдохновением? Не знаю. Но я точно знаю одно: жёсткие меры Капитолия в Дистрикте номер Двенадцать – прямое следствие того, что мы оба остались живы и были недостаточно влюбленны. — Быстро же работает этот Тред, — замечает Хеймитч, вырывая меня из этих мыслей. В тот же момент мы видим дым, поднимающийся с дальней стороны города. Там, где Котел. Китнисс вздрагивает. — Надеюсь, там сейчас никого не.. — Да нет. Этим людям хватило ума убраться подобру-поздорову. Будь ты немного постарше, тебе бы тоже хватило. Ладно, пойду загляну в аптеку за денатуратом. Он уходит, и я съёживаюсь от его слов. Обычно свой ликер он покупал в Котле. — Зачем нужен... — спрашивает Китнисс. Потом её глаза расширяются. —Мы не дадим ему это пить. Хеймитч убьет себя или, по крайней мере, ослепнет. У нас дома отложено несколько бутылок белого. — У меня тоже. — Иногда Хеймитч для нас как собственный очень проблемный ребёнок. —Надеюсь, это поможет ему продержаться, покуда Риппер придумает, как вернуться к своему делу. Я смотрю на окно своей старой спальни, выходящее на площадь. — Ну мне надо навестить родных. — А мне – Хейзел, — говорит она. Я бросаю взгляд на Миротворцев, они все какие-то незнакомые. Интересно, не отозвали ли всех прежних обратно в Капитолий. — Давай провожу. А в пекарню зайду на обратной дороге. — Спасибо. Мы идём на восток, к Шлаку, и проходим мимо городских домов. Наверное, ещё слишком рано, но даже если так, то странно, на дороге ни души. Мы видим людей, которые смотрят на нас из окон, но, как только мы проходим, они отстраняются. Они знают, или догадываются, что теперь мы теперь с мишенью на спинах, после того инцидента на площади. Порка Гейла могла подтолкнуть Китнисс к решению восстать, но одновременно она могла и похоронить саму возможность восстания в Дистрикте Двенадцать. Если такая возможность вообще когда-то существовала. Я никогда раньше не был в доме Гейла. По сути, я лишь однажды заходил в старый дом Китнисс в Шлаке, после всех празднеств по возвращении из Капитолия после Игр, когда я провожал её домой. Меня тогда поразило, насколько он был маленьким, и ещё больше удивляет, что дом Хоторнов почти такой же небольшой, несмотря на то что семья у них гораздо больше. В единственной спальне три кровати, ещё две стоят в гостиной. Мы застаём Хейзел, которая с тревогой ухаживает за своей младшей дочерью, покрасневшей от кори. Китнисс говорит Хейзел, что Гейл будет готов вернуться домой через пару дней и сможет вернуться в шахты через пару недель. — Можно не торопиться, — отвечает Хейзел. — По слухам, рудники закрыли вплоть до особого распоряжения. Это означает, что когда шахты снова заработают, шахтёрам придется нагонять, смены будут длинее, повышенные нормы добычи. Ужасно. — Ты тоже не работаешь? — спрашивает Китнисс. — Я бы рада. Людям страшно ко мне обращаться. Я вспоминаю, что Хейзел держит прачечную. — Это, наверное, из-за снега — добавляю я с надеждой. — Рори с утра обежал всех соседей. Говорят: ничего не запачкалось. Её второй по старшинству сын обнимает её. — Как-нибудь обойдется. Китнисс оставляет деньги на столе и обещает что-нибудь передать от мамы для младшей девочки. После чего мы выходим из дома и стоим на холодном воздухе, каждый погружённый в свои мысли. — Возвращайся, — говорит она мне. — Я хочу заглянуть в Котел. — Вместе пойдем, — отвечаю я. Мне так тревожно от мысли, что она туда пойдет одна, вдруг она наткнётся на новых Миротворцев и это закончится очередным инцидентом. Они, наверное, только и ждут возможности её споймать. — Нет, — говорит она. — Разве мало бед я тебе причинила? Я смотрю на неё и улыбаюсь. — Думаешь, если я пропущу эту маленькую прогулку... станет легче? Она сомневается, и стоит, словно приросла к месту, и тогда я беру её за руку, и мы петляем по Шлаку, пока не выходим к Котлу. По сути, это просто старый склад, где раньше хранили уголь, до того как проложили прямой путь от шахт к вокзалу. Главный вход в шахту чуть дальше, и, как и ожидалось, металлические двери закованы цепями. Котел горит, растапливая снег вокруг. Несколько человек пришли посмотреть на пожар, но больше ничего не происходит. Китнисс указывает на чёрную жидкость, текущую по улице. — Это все угольная пыль из прошлого. Надо бы навестить Сальную Сэй. — Не сегодня, Китнисс. От наших визитов сейчас никому не станет легче. Мы возвращаемся в город и заходим в пекарню через главный вход, чтобы я мог избежать встречи с матерью, которая, скорее всего, сзади в кабинете. Отец стоит за прилавком и помогает Китнисс выбрать пирожные. — Такая, сильная буря была, — говорит отец. — Зима вообще выдалась тяжёлая. Надеюсь, это была последняя. Я уже готов к весне. —Мы все уже готовы, — легко отвечает он. — Ты можешь заказать для меня сахар и масло? У меня почти всё закончилось… . . . На следующий день я снова возвращаюсь, с сырными булочками, и мать Китнисс объявляет, что Гейл достаточно окреп, чтобы отправляться домой. Он явно стремится поскорее уйти и быстро ест завтрак. Китнисс предлагает проводить его обратно в Шлак, но он говорит: — Нет. Рори взял тессеры. Мне нужно… поговорить с ним наедине. Нет никаких признаков того, что между ними появилось взаимопонимание. Конечно, они могут избегать проявления нежности в моём присутствии. Хотя в этом нет необходимости. А может, их связь настолько давняя и глубокая, что ей вообще не нужно внешнее подтверждение. Я уверен, что за то время, что он здесь лежал, поцелуев было достаточно. — Он с ума сойдёт, когда увидит, что теперь на площади, — тревожится Китнисс. — Ты всё время ждёшь, что Гейл взорвётся или что-то в этом роде, — успокаивающе говорит Прим. — Но на самом деле он гораздо лучше контролирует свои эмоции, чем ты думаешь. — Ты не видела его, когда я рассказала ему про Восьмой Дистрикт, — отвечает Китнисс. — Если бы на мне тогда была форма Миротворца, он сам бы меня застрелил. В следующие две недели, по мере того как погода улучшается, всё остальное становится только мрачнее. Железнодорожные поставки отменяют совсем или они оказываются куда меньше, чем ожидалось, и в лавках и продуктовых магазинах начинает не хватать еды. День пакетов – ежемесячный день, когда из Капитолия присылают дополнительную еду в качестве приза за нашу с Китнисс победу в Голодных играх, приходит с испорченными продуктами, кишащими крысами. Не хватает даже зерна и масла для ежемесячных тессер. Как и предсказывала Хейзел, шахты остаются закрытыми две недели, так что половина дистрикта не может позволить себе купить еду, даже если бы она была. Я благодарен, что заранее заказал свежие припасы. Я могу помочь, если всё сделать осторожно, очень осторожно, я бы мог помочь хлебом, где нужда сильнее всего. Но даже тем, кому повезло больше, в конце концов грозит голод просто из-за тотальной нехватки пищи. Процессы пришли в движение и теперь мрачно ясно, в чьих руках вся власть.