Глава 13

— Слышал, тебе прописали постельный режим на шесть недель. Китнисс жестом приглашает меня в спальню. Она всё ещё заканчивает завтрак с подноса, а я подтаскиваю стул к её кровати и просто смотрю, как она ест. И это как всегда, доставляет какое-то странное удовольствие. — Если честно, — говорит она, — это даёт мне время подумать о всяком, и я только рада этому, разве что иногда мне бы хотелось бы думать… в другом месте. Значит она снова что-то планирует. Я вглядываюсь в неё задумчиво, и в голове складывается план. Но я должен действовать предельно осторожно. — Ну, не знаю, как я могу тебе помочь, кроме как попытаться не дать тебе заскучать. — На целых шесть недель? Работы у тебя будет по горло. — Я вкурсе. Я, вообще-то, принёс кое-что. Мне кажется, тебя это рассмешит. Я вытаскиваю записку из кармана и объясняю, откуда она взялась. — Не стесняйся, разрешаю смеяться, — говорю я, протягивая её. — Я, по крайней мере, смеялся. Но она не смеётся. Она читает внимательно, потом поднимает на меня взгляд. — Это мило, — говорит она. — Ты просто говоришь так. — Нет. И не смей ругать этого мальчика, — говорит она, возвращая мне записку. — Он был ко мне добр. Я краснею. — Ты рассказывал про свои альбомы… на арене? — Нет, — отвечаю я. — Я вообще мало о них говорил. Братья раньше надо мной подшучивали. Она качает головой. — Я бы хотела на них взглянуть. Или ты всё ещё собираешься оставить их мне в завещании? Я смеюсь. — Ну… да, наверное. Некоторые рисунки с ней, но это вряд ли её как-то удивит. Я шарю в куртке в поисках источенного карандаша, он у меня всегда с собой, и пишу новую записку под старой. Возвращаю ей бумажку вместе с карандашом: Можешь написать, что ты хочешь мне сказать? — Я могу принести их завтра утром, если хочешь. Она пишет: Вчера я встретила двух повстанцев из Восьмого. Восстание идёт плохо. Они направлялись к Тринадцатому. Думают, что он всё ещё существует. — Я была бы рада, — говорит она, наблюдая за моим лицом, пока я читаю. Существует? — Ладно, договорились. Ты ещё не устала от сырных булочек? Она продолжает писать: Они думают, что там всё ещё живут люди. Что у них есть ядерное оружие. И поэтому Капитолий их не трогает. Я поднимаю брови, а она в ответ пожимает плечами. Звучит отчаянно и неправдоподобно. Но не менее неправдоподобно и то, что Панем разваливается из-за того, что Китнисс предложила мне горсть ядовитых ягод. А это, похоже, действительно происходит. — Даже не смей думать о том, чтобы принести мне что-нибудь кроме сырных булочек, — говорит она. Я зажигаю одну из свечей в её комнате, легко целую листок бумаги, который мы исписали слишком большим количеством информации, и смотрю, как он сгорает. На следующий день я приношу самый новый из своих альбомов. В нём больше всего рисунков Китнисс, более качественные работы последних лет, и больше всего пустых страниц. Мы снова коротко переписываемся: Что ты хочешь сделать? Я хочу выяснить, действительно ли Тринадцатый ещё существует. А потом? Может, мы сможем передать им сообщение. Попросить помощи. Узнать, почему они не помогали раньше. Как? Она на мгновение постукивает карандашом по губам. Я пока не знаю. Мы обсуждаем возможность посланников, почтовых голубей, тайных кодов в будущих трансляциях, сколько мы сможем узнать о Тринадцатом в Капитолии, когда будем наставниками этим летом. К концу недели мы не становимся ближе к ответу, и наконец Китнисс говорит, что мы можем подумать об этом позже, возможно, поговорить с Хеймитчем, когда она снова сможет ходить. — У меня для тебя сюрприз, — говорит она однажды утром, ближе к концу первой недели. — У меня тоже есть альбом. Оказывается, это старая книга, которая много лет принадлежала её семье. Начала её семья мамы, они были аптекарями, и в книге есть зарисовки и описания лекарственных свойств местных растений. Потом её отец продолжил, добавив рисунки и описания съедобных растений. — Я хотела добавить туда ещё кое-что — то, что узнала сама или выучила в прошлом году в тренировочном центре. Но… я не художник. Ты…? Она протягивает мне книгу, и я осторожно беру её. Улыбаюсь, бережно перелистывая пожелтевшие страницы. — Значит, вот в чём секрет того, как стать Китнисс Эвердин. — Отчасти, — отвечает она. — Да. Я бы с радостью помог, для меня это честь. Я даже могу перекрасить некоторые старые рисунки. У тебя есть примеры того, что ты хочешь добавить? — Есть. А кое-что мне придётся тебе описывать. Я киваю. — Хорошо. Звучит отлично. Я в деле. — Тогда… начнём завтра? Я делаю паузу. Я много об этом думал. — Как насчёт понедельника? Я подумал… оставить воскресенье свободным. Для Гейла. Я знаю, это ваш день, и я не хочу… вмешиваться. Она выглядит удивлённой. — Ох. Я… он, может быть, ещё работает по семь дней… — Потом она смотрит на меня и решает принять моё предложение как жест дружбы. — Ладно. Тогда в понедельник. — В понедельник. Так проходят следующие несколько недель. Потихоньку долгая зима начинает отступать, и дистрикт с трудом возвращается к жизни. Шахты работают на полную. Поставки еды возобновляются. Над дистриктом висит тишина, которой раньше никогда не было. Ощущение, будто нас сбили с ног, и мы всё ещё ждём, когда снова сможем вдохнуть. Менее осторожных забирают за мелкие нарушения, неухоженный двор, слишком долгое шатание по площади, так что позорные столбы никогда не пустуют. Но пока нам удалось избежать новых публичных порок. Или чего похуже. Пока. Я провожу все дни с Китнисс, кроме одного, рисуя растения и раскрашивая их. Я спускаю её вниз к обеду и задерживаюсь ненадолго днём, пока она смотрит телевизор, каждый раз внимательно приковываем взгляд к экрану, когда упоминают Дистрикт номер Тринадцать. Репортажи Капитолия о Тринадцатом редкие, но всё же всегда показывают руины городской площади и, особенно, разрушенный Дом Правосудия. Теоретически остальная часть дистрикта могла уцелеть. Реальных доказательств ни в ту, ни в другую сторону нет. В некоторые дни мы почти не разговариваем, просто сидим рядом на диване, за столом или на её кровати: я рисую, она пишет. В другие дни, когда я рисую что-то по её воспоминаниям, мы постоянно разговариваем: её описание, мой первый набросок, её поправки, мой второй вариант и так далее. Иногда в тишине, если я не полностью погружён в работу, я начинаю слышать её дыхание. Слышу, как оно учащается. Как сбивается. Однажды я ощущаю лёгкое покалывание вдоль шеи и поднимаю взгляд, но она просто смотрит на меня. Она вздрагивает, будто я вырвал её из какой-то задумчивости, и румянец заливает щёки. — Знаешь, — осторожно говорю я, — кажется, мы впервые вместе заняты нормальным человеческим делом. — Ага. Неплохо для разнообразия, — отвечает она легко, но… её голос что-то скрывает. И тот взгляд, которым она на меня смотрит. Его трудно истолковать, учитывая всё остальное, или, скорее, трудно удержаться от естественного толкования. Если бы обстоятельства были хоть немного другими, да хоть чуть-чуть, мне, наверное, пришлось бы как-то отреагировать. Но поскольку обстоятельства именно такие, я обязан молчать. Апрель проходит, и снег наконец начинает таять. Китнисс начинает ходить, сначала на самодельных костылях, и вместе с подвижностью к ней возвращается беспокойство. После первых нескольких разговоров о её интересе к Тринадцатому, мы перестали это обсуждать. Теперь я вижу, как в её голове снова начинают крутиться шестерёнки, и чувствую смутную ответную тревогу. К тому же Семьдесят пятые Голодные игры, третья Квартальная Бойня, теперь меньше чем через три месяца. Я, как новый ментор, не получил никаких особых указаний и до сих пор всерьёз не задумывался о том, что мне придётся готовить ребенка, которого я, скорее всего, знаю. Даже детей из Шлака я неплохо знаю, благодаря тайным доставкам хлеба в самые тяжёлые дни репрессий. Возвращение в Капитолий несёт целую кучу проблем, начиная необходимостью играть роль, которая на самом деле и не совсем роль, заканчивая близостью с президентом Сноу, который, похоже, не может определиться — нужна ему наша смерть или наша свадьба. Если свадебные платья уже заказаны, то не за горами ли и капитолийская свадьба? Заставят ли нас сделать это во время бойни? Наверняка распорядители Игр уже предлагают такую идею, рейтинги были бы колоссальными. Мои доставки хлеба имели ещё одно последствие: друзья по школе – Сэмми, Куилл и Хендри снова постоянно со мной общаются. Они даже зашли ко мне одним Воскресеньем. Меня приглашают на борцовский турнир в конце апреля, где будет выступать Сэмми. Я уже выхожу из дома, направляясь в школу, когда появляется Порция. Я обнимаю её с энтузиазмом, а она внимательно меня оглядывает. — Ты выглядишь… чуть веселее. — Рад тебя видеть, — говорю я. — Тут были тяжёлые пару месяцев. Но, кажется, лёгкость моего тона выдаёт меня. — А что ты тут делаешь? — Я приехала с Цинной, — говорит она, показывая большим пальцем через плечо. — Вся команда Китнисс сегодня здесь, снимают её в свадебных платьях. Я просто поехала за компанию и решила воспользоваться случаем и навестить тебя. — А, — говорю я, бросая взгляд в сторону дома Китнисс. — А от меня что-то.. нужно? Скорее всего, нет. Платья явно не приведут Китнисс в лучшее настроение. Более того, я сразу начинаю бояться нашей следующей встречи. Порция качает головой. — Плохая примета, если жених видит свадебное платье невесты. И зрителям Капитолия не хотелось бы тебя там видеть. — Но… но ведь я увижу их по телевизору? Она улыбается. — Они смотрят на это иначе. Для них ты персонаж на экране. Они не думают о тебе как о Пите-зрителе, только как Пит-жених, который , как и должен, отсутствует. К тому же там шесть платьев, каждое со своим набором аксессуаров. Это будет длинная и скучная фотосессия. — Ну, и что ты хочешь делать? Я бы показал тебе свои недавние наброски, но они все у Китнисс. А после Тура я начал всего одну картину. — Почему бы нам не прогуляться? Покажешь мне дистрикт. Я качаю головой, услышав эту идею, но соглашаюсь. Мы идём на восток, к Шлаку, и я показываю ей шахты, дом, где раньше жила Китнисс. Мы проходим через луговину, где весенние полевые цветы наконец пробиваются из земли. Мы заходим в город и замолкаем, пересекая площадь. Мы идём в пекарню, и я хвастаюсь тортами на витрине, которые украшал два дня назад. Мы заходим внутрь, и у меня сжимается всё внутри, когда я знакомлю её с отцом, который сейчас управляет магазином, и с матерью, выходящей из заднего офиса. Мои отношения с родителями, несмотря на все попытки наладить их последнее время, по-прежнему натянуты, отягощены старыми обидами с обеих сторон. Я без понятия, что они думают об этой стилистке из Капитолия, и тому, насколько у нас хорошие отношения. Они лишь коротко отвечают на её дружелюбные вопросы. Я не могу перестать думать о том, что именно Порция подбивала меня рисовать; что именно Порция сказала мне, что я должен бороться за свою жизнь на арене. — Вот откуда я родом, — говорю я немного извиняющимся тоном. Мы проходим мимо школы, и вдруг я вспоминаю, что должен был быть там, поддерживая одного из своих самых старых друзей. Чёрт. Только-только я начал снова чувствовать связь со всем вокруг… — Эй, Пит, — говорит Порция с лёгким смешком. — О чем ты задумался? — А! Я просто думал… о школе, — мямлю я. Дело не в том, что я на неё сержусь, совсем не сержусь. Мне нравится Порция. Мне её не хватает, когда её нет рядом. Я искренне думаю, что и я ей нравлюсь. Но она является воплощением Капитолия, хочет она того или нет, и это очередное напоминание о том, что я не могу вырваться из этого гибридного существования: голодать вместе с Дистриктом, пировать в Капитолии, работать на Игры, и оставаться сыном пекаря. Двойной пленник, дважды ограждённый внутри Деревни Победителей, привилегированный и запертый одновременно. Мне нельзя привести Порцию в школьный спортзал на борцовский матч, так что мы идём в западные кварталы Дистрикта номер Двенадцать, где живут более обеспеченные люди. Потомки доносчиков времён Тёмных дней, которым дали большие дома и некую компенсацию за предательство своих товарищей-повстанцев. Но они голодают вместе со всеми нами, когда поставки еды прекращаются. Они обходятся целителями и аптекарями вместо больниц и врачей. Они ограничены образованием Двенадцатого Дистрикта и его ремёслами. К тому времени, как мы возвращаемся ко мне домой, день уже перетекает в вечер. Я завариваю кофе и выкладываю на стол всё, что осталось из еды. Порция в восторге, но ест совсем чуть-чуть. Перед уходом она говорит мне, что завтра я смогу увидеть свадебные платья Китнисс по телевизору и, возможно, если какое-то мне особенно понравится, они смогут подкрутить голосование. Я смеюсь, но отвечаю, что мне придётся посоветоваться с Китнисс. Она улыбается и говорит: — Уже понял секрет счастливого брака. Утром я никак не могу избавиться от тревожного чувства, которое Порция принесла с собой из Капитолия. Я знаю, что Китнисс будет не в настроении видеть меня – своего нареченного жениха, после всего, через что ей пришлось пройти вчера, так что сегодня мне придётся чем-то себя занять. Я и правда задолжал несколько извинений, поэтому выхожу пораньше, чтобы перехватить Сэмми до школы и всё объяснить. Я приношу последнюю партию сырных булочек его семье и меня приглашают остаться на завтрак. Кубок Сэмми стоит на каминной полке, он получил первое место, так что я верю ему, когда он говорит, что даже не заметил моего отсутствия. — Поздравляю! — говорю я. — И прости меня. Я уже выходил, когда приехали стилисты и вся команда подготовки чтобы снимать Китнисс в куче свадебных платьев. Кажется, это покажут по телевизору сегодня вечером или вроде того. — Так же, как и объявление о Бойне, — раздаётся за нашими спинами мрачный голос. Это мать Сэмми, вокруг неё четверо детей в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет. Я перевожу взгляд с неё на Сэмми и снова вынужден признать пропасть между мной, как Победителем, и моими друзьями, которые всё ещё могут стать трибутами. Этой зимой многие дети торговцев и городских семей брали тессеры. Так что вероятность того, что в этом году выберут кого-то из моих старых друзей, выше обычного. А Квартальная Бойня, это всегда хуже, чем просто обычные Голодные игры. В них всегда есть дополнительный поворот. В прошлый раз, например, трибутов было вдвое больше. Я спешу обратно в Деревню Победителей и иду к дому Китнисс, предупредить её, если вдруг она ещё не знает, но застаю только её мать. — Прим в школе, а Китнисс ушла. Кажется, она говорила, что пойдёт посмотреть, нет ли тебя или Хеймитча поблизости. — А я был в городе, — глухо отвечаю я. Я иду к Хеймитчу, но его нет дома. Возможно, она нашла его и увела прогуляться, поговорить о том, что крутится у неё в голове: о Тринадцатом и восстании в Восьмом. Я почти слышу саркастические ответы Хеймитча так ясно, будто нахожусь рядом с ними. С острым ощущением, что время утекает, я захожу в свою мастерскую и смотрю на текущую картину, не понимая, почему она так упорно не поддаётся мне и остается незаконченной. Это первая работа, не связанная напрямую с ареной. Вид из поезда, из последнего вагона с раздвижными окнами. Рельсы, белые поля, серо-голубое небо. Достаточно нейтрально. Но чего-то не хватает. Чего? С чем у меня ассоциируются рельсы? С разбитым сердцем, конечно. С пустотой. Возможно, с каким-то странным чувством свободы? Я добавляю облака – слои серого по белому, по серому. Я почти упираюсь носом в холст. Может, птицу в углу кадра, улетающую прочь. Да. Я почти вижу её, словно видел в жизни или по телевизору. Сойку-пересмешницу. Чёрную, с белым пятном на крыле. А на открытом горизонте… город вдалеке, серый и разрушенный, как сгнившие зубы. Серый по белому, по серому. На секунду я доволен этим разрушенным городом. Потом качаю головой, и какая-то муза, держащая меня в своих когтях, заставляет закрасить его далёким лесом. Всего лишь мазок, словно акварелью, тонкая линия деревьев на самом горизонте. Дом? Я ухожу из дома? Нет… Я тщательно возвращаю руины города, выглядывающие из-за деревьев. Мёртвый город, затерянный в лесу. Он занимает совсем немного места на холсте, но образ — цепляющий. Мне так кажется. Я переношу холст в гостиную и ставлю его посреди комнаты. Сажусь на диван и смотрю на него, смотрю, пытаясь понять, что именно меня в нём так завораживает. Сон пугает меня, потому что я даже не заметил, как заснул. Я снова на арене, стою в озере. Я босиком и чувствую песок между пальцами ног, четко чувствую каждый из десяти пальцев. Вокруг никого. Ничего, кроме Рога Изобилия неподалёку. Моё подсознание воссоздало арену с пугающей точностью: изгиб леса с одной стороны, с другой поля Цепа. Я только начинаю гадать, в какой день Игр я вернулся, как слышу вой переродков. Словно на автопилоте, я разворачиваюсь к Рогу и бегу. Нет Китнисс, которая застрелила бы переродка, прежде чем он настигнет меня, и меня хватают за ногу. Боль, та самая, настоящая боль заполняет меня всего. Волк играет со мной, переворачивая, зажав мою ногу в пасти, и я совершенно беззащитен. Он тащит меня ко входу Рога Изобилия, и лишь там, корчась и беспомощно извиваясь внутри, я вижу, какой именно переродок настиг меня. держит меня. Пятнистая шерсть и глаза, серебристые, как туман. Китнисс! Мне кажется, я выкрикиваю это имя, когда просыпаюсь. Но вместо этого слышу звонок телефона. Я застываю, скованный тем параличом, который всегда сопровождает мои кошмары. Я привожу легкие в движение – вдох, выдох. И затем начинается это покалывание.. по рукам, по ногам. Телефон уже перестал звонить, когда я сажусь. Может это была Китнисс, а может и кто-то из Капитолия. Сон так выбил меня из колеи, что я даже рад, что пропустил звонок, особенно если это была Китнисс. Я думал, что покончил с этим кошмаром: он повторялся несколько раз в месяц после окончания Игр, но уже давно меня не тревожил. В нём есть что-то глубоко извращённое, словно требующее толкования, которого я не хочу. Возможно, он говорит обо мне больше, чем мне хотелось бы знать. Вдруг телевизор сам собой включается. “Обязательно к просмотру”. Серьёзно? Я смотрю на часы и с изумлением понимаю, что уже 7:30. В эфире шоу Цезаря Фликермана. Свадебные платья Китнисс. Но почему это обязательно к просмотру в дистриктах? Сцена Цезаря установлена на ступенях Центра подготовки, а толпы на проспекте и соседних улицах, которые, по версии капитолийских редакторов, огромны. Но они замирают в ожидании, когда он начинает говорить. — Дамы и господа, — говорит он, широко улыбаясь толпе. — Мы снова рады видеть вас на нашем специальном выпуске, посвященному самой главной свадьбы тысячелетия! Наши самые неповторимые несчастные влюбленные из Дистрикта номер Двенадцать, Китнисс Эвердин и Пит Мелларк, находятся в самом разгаре подготовки к свадьбе. Когда она состоится? Это нам ещё предстоит узнать. Где она пройдёт? Голосование по этому вопросу начнётся на следующей неделе. А сегодня вечером мы, наконец, отдадим наши последние голоса за свадебное платье. Восторженные аплодисменты взрываются, когда мы с Китнисс появляемся на огромном экране за спиной Цезаря, на торжественной, неподвижной картинке. — Вы готовы увидеть наших финалистов? В ответ – визг и крики согласия. Но Цезарь с подмигиванием качает головой. — Но прежде, о прежде всего, нам нужно представить молодого стилиста, который просто покорил Игры! Он работает с огнём. Он работает с драгоценностями. С невероятно тонкими тканями. С шёлком. Цинна, Дамы и Господа! Цинна выходит откуда-то из-за кулис, Цезарь приглашает его сесть и сам устраивается напротив. На экране появляются одни из самых популярных костюмов Цинны для Китнисс. — Цинна, — говорит Цезарь своим привычным вкрадчивым голосом, которым он обращается к напуганным трибутам, — кто бы мог подумать, что Дистрикт номер Двенадцать может выглядеть так потрясающе! Вы просто чудотворец! Забавно. — У нас с Порцией необычные подопечные, — с улыбкой отвечает Цинна. Цезарь заговорщически хихикает. Экран за его спиной меняется, и перед нами, один за другим, появляются белые платья. Шесть… двенадцать… восемнадцать… Я сбиваюсь со счёта. — Итак, Цинна, после Тура Победителей вы были очень заняты, создавая двадцать четыре уникальных и великолепных свадебных платья для мисс Эвердин. Как вам это удалось? — У нас с моей напарницей Порцией уже много лет есть портфолио возможных дизайнов, — отвечает Цинна. — Нам не пришлось далеко искать идеи для начала. Кроме того, у нас очень преданная команда помощников. На каждое платье уходило от трёх до семи дней, от дизайна до пошива. Но работа всегда шла параллельно: мы одновременно занимались как минимум двумя, а чаще тремя платьями. — Потрясающе! Согласны? Новый шквал аплодисментов. — Итак, — продолжает Цезарь, — у нас уже прошло два этапа голосования, которые сократили число фаворитов среди этих невероятных платьев с двадцати четырёх до двенадцати, а затем с двенадцати до шести. Сейчас вы увидите финальную шестерку, дамы и господа, и сможете отдать свой последний голос, позвонив по номеру, который появится на экране в конце передачи. И у нас есть особый сюрприз. Цинна? — Да. Для финальной шестёрки у нас есть модель. Китнисс сама примерила все шесть платьев, и сейчас вы это увидите. Звучит драматическая музыка, камера эффектно приближается к огромному экрану. И вот я вижу Китнисс, она кажется больше чем в жизни, стоящую на фоне шести разных декораций и одетую в шесть разных свадебных платьев. Потому что я дал обещание Порции, я внимательно разглядываю наряды, пытаясь понять не то, какое из них мне нравится больше всего, а в каком Китнисс чувствует себя наиболее комфортно. Скорее, наименее некомфортно. Камера останавливается на каждом платье по отдельности, и за кадром звучит голос Цинны, который описывает их, используя термины, мне непонятные: полу-приталенное, завышенная талия, футляр. Некоторые и правда выделяются. Кремовое кружевное платье с крошечными розовыми розами, захватывающими верхнюю юбку. Тёмные волосы Китнисс с золотистыми прядями завиты в локоны, которые струятся по её спине. Пышное платье из атласа цвета слоновой кости с пышными рукавами. Китнисс украшена золотыми татуировками по всей руке. Белое, как снег, платье без рукавов, сверкающее будто усыпано бриллиантами. Украшенная драгоценностями фата спадает на её щеку. И, возможно, самое впечатляющее из всех, Цинна просто описывает его как бальное платье из шёлка и органзы, что совершенно не передаёт его великолепия. Вырез у него довольно низкий, открывающий верх плеч; юбка расходится, падая поверх облака органзы. Длинные рукава плотно облегают предплечья, а затем расширяются и струятся вниз, до самой земли. На шее у неё — нити жемчуга, а вуаль ниспадает с жемчужной короны. Я выпрямляюсь, увидев её такой. Мне нравится, как она чуть приподнимает подбородок. Цезарь завершает программу номером телефона для голосования. — Выдадим нашу Китнисс Эвердин замуж по самой последней моде! И тут у меня дрожат руки, пока я жду следующего объявления. Разумеется, Цезарь напоминает всем не переключаться. — Еще бы, ведь в этом году Голодным играм исполняется семьдесят пять лет, а это значит – настало время Квартальной бойни! Звучит гимн, та самая мелодия, которую я до отвращения наслушался на арене, и когда он затихает, на экране появляются слова: “Прочтение карты”. Я почти смеюсь над этим пафосом, а потом вспоминаю, что сейчас узнаю, какой ужасающий поворот примут предстоящие Игры. Сцена наверху лестницы внезапно темнеет, затем вспыхивает прожектор, в ярком свете которого стоит президент Сноу. Он выходит в центр сцены, и свет следует за ним. — Когда-то, много лет назад, это была большая, могущественная страна… — начинает он. Это всё та же старая история, история Панема, возникшего на руинах континента под названием Северная Америка, заточенного стремительным подъёмом морей, иссушенного засухами из-за разрушения климатических систем, отравленного химическим оружием и фабриками, развивающимися без всякого контроля. В последующей борьбе за ресурсы человечество почти полностью уничтожило само себя. Затем появился Капитолий и Панем. И то что осталось от человеческого рода заключили пакт о выживании, образовав тринадцать взаимозависимых дистриктов. Каждый из них сосредоточился на производстве жизненно необходимых ресурсов — угля, сельскохозяйственных культур, скота, древесины, камня, или на изготовлении крайне нужных товаров: транспорта, электроники, текстиля. Централизованное правительство в лице Капитолия контролировало распределение ресурсов по новой стране, обеспечивая единый закон и порядок. Но со временем Дистрикт номер Тринадцать возжелал оставить свои ресурсы себе и убедил остальные дистрикты помочь ему восстать против Капитолия и утвердиться в роли центральной власти. Наступили Тёмные времена. Долгая война (никогда не говорят, сколько она длилась), вновь поставившая человечество на грань исчезновения. У Капитолия не осталось выбора, кроме как уничтожить Тринадцатый Дистрикт, прежде чем война унесла слишком много жизней. Его уничтожение быстро положило войне конец. Но затем, чтобы наказать мятежников, не истребляя их в таком количестве, которое сделало бы уничтожение Тринадцатого бессмысленным, и чтобы напоминать грядущим поколениям Панема об их страшной склонности к саморазрушению, Капитолий учредил Голодные игры, как вечное напоминание о Тёмных временах. Ну, такова официальная версия. Я слышал и другие, но доверять им так же трудно, как и этой. Когда были установлены законы Игр, в них включили систему Квартальной Бойни – усиленную версию арены, предназначенную для того, чтобы каждые двадцать пять лет освежать память о войне у граждан, слишком привыкших к Играм. Каждая Бойня уникальна и была придумана ещё самыми первыми распорядителями игр. Сноу перечисляет их историю. — К двадцатипятилетнему юбилею, в напоминание о том, что бунтовщики сами выбрали путь насилия, каждый дистрикт голосовал за своих трибутов. Это ужасающая мысль. Я не знаю, как это проходило в других дистриктах, но прекрасно представляю, как всё было здесь, в Двенадцатом. Торговцы наверняка надавили, чтобы отправить детей из Шлака, подчёркивая, что наш дистрикт всегда был расколот сам против себя. — В пятидесятую годовщину, в качестве напоминания, что за каждого павшего капитолийца было убито двое восставших, дистрикты предоставили вдвое больше трибутов. Игры Хеймитча. Мне всегда было так интересно, но в то же время страшно узнать, как он сумел победить сорок семь соперников. — А теперь, в честь третьей по счету Квартальной бойни... У меня потеют ладони, когда маленький мальчик поднимается на вершину лестницы учебного центра, протягивая небольшой деревянный ящик. Президент открывает его и нарочито долго медлит, держа руку над конвертами внутри. Камеры задерживаются, меняют ракурсы. Крупный план ящика. Крупный план опущенных глаз Сноу. Общий план, одинокий свет, освещающий президента. Наконец он вытаскивает конверт и вскрывает его. Достаёт карточку. И Сноу читает: — Дабы напомнить повстанцам, что даже самые сильные среди них не преодолеют мощь Капитолия, в этот раз Жатва проводится среди уже существующих победителей.