Глава 12

— Когда мы уже будем есть торт? Я присел на корточки, и я стараюсь даже не дышать, оставаясь неподвижным, так что мои глаза на уровне столешницы, и я могу в деталях рассмотреть кусок шоколадного торта из Капитолия — гладкую, блестящую глазурь; идеально геометрическую форму тончайшей паутинки из сахарных нитей, украшающей верх; точную бело-коричневую шахматную структуру коржей. По сравнению с моим вариантом, который стоит рядом, капитолийский торт заметно аккуратнее. Но это уже прогресс. — Пекари не едят торты. Они их делают и смотрят, как их покупают другие. — Тогда кто вообще захочет быть пекарем? — нетерпеливо спрашивает Элли. — Есть собственный торт, — отвечаю я, — это жестоко. Зачем мне вкладывать столько труда во что-то, а потом… съесть это? Элли закатывает глаза, и я едва не улыбаюсь, выражение до боли напоминает Райана. Младшие родственники становятся со мной такими же нетерпеливыми, какими всегда были старшие. Когда-то она смотрела на меня снизу вверх, почти как на старшего брата. Но она быстро взрослеет, и жизнь у неё не легкая, это видно. В её лице есть отпечаток усталости от мира. Она слишком, слишком молода для этого тусклого опущенного взгляда светлых глаз. — Еда есть еда, торт есть торт, — говорит она. Я вздыхаю. — А я ещё думал сделать из тебя пекаря. Ты могла бы, знаешь — мама бы тебя взяла. — Я не Мелларк. Пекарня для детей Уилла и Райана. — Как будто кто-нибудь вообще на них женится, — фыркаю я, выпрямляясь. Потом смотрю на неё, и меня кольнула тревога. — В любом случае, как думаешь, когда тебе разрешат съесть торт? Он же на твой день рождения, глупышка. Она фыркает. — Ой, а я думала, на твой. Кому вообще нужен мой день рождения? Кому хочется, чтобы ему исполнилось двенадцать? Я улыбаюсь ей. — Думаю, в этой семье, я принял удар на себя, — говорю я, стараясь звучать совершенно искренне и вовсе не обеспокоенно. — С тобой всё будет в порядке. Я лишь надеюсь, что это успокоит её, потому что меня – ни капельки. А я то думал, что я раньше боялся Жатвы. Теперь же, нет утешения ни в моей собственной безопасности, ни в надежде на безопасность родных и друзей. В День Жатвы мне придётся выйти на сцену – соучастником, и стоять там, пока выбирают детей. Мне придётся отправлять их, готовить их, на арену, и я не могу… я просто не могу… даже представить себе это. Это невозможно. Хотя, конечно, я и о многом другом так думал. — Тебе пора домой, — говорю я. — Уже поздно. — Ну хотя бы кусочек, хотя бы от капитолийского. Пожалуйста? — Эта штука пролежала в морозилке несколько недель, наверняка противная. Я решительно провожаю её к входной двери, выхожу с ней на крыльцо и смотрю, как она завязывает шарф на шее. Несмотря на усталость от жизни, выглядит она всё-таки чуть более ухоженной. Дана получает от меня деньги, если ведёт себя прилично. И я позабочусь о том, чтобы она и её братья смогли как-то устроиться. — Ой-ой, — вдруг говорит она. Я резко выныриваю из своих мыслей и тоже это вижу. Двое Миротворцев только что вышли из дома Китнисс и теперь смотрят дальше в ряд, в сторону моего дома. Они спускаются с её крыльца и направляются к нам; их белая форма резко выделяется на фоне грязного снега. Они проходят мимо пустого дома рядом с Китнисс, проходят мимо дома Хеймитча. — Элли, — говорю я. — Элли, будет лучше если ты пойдёшь домой. Сейчас. — Но… Пит… — Просто иди, не переживай за меня. Просто иди домой. Увидимся завтра. Она колеблется, но она не дура. Она сбегает по ступенькам так, словно ничего не происходит, легко идёт по снегу, кивая Миротворцам. Отойдя от них, она оглядывается всего один раз посмотреть на меня, а потом срывается с места и бежит. Я понимаю, что всё это время задерживал дыхание, и теперь с болью выдыхаю. Пар клубится вокруг меня. Они мне незнакомы, как и почти все теперь. Одна женщина, один мужчина — кроме этого, ничего примечательного. Жёсткие карие глаза, черствые лица. Обычное дело. — Могу я вам помочь? — Мы ищем Китнисс Эвердин. Она здесь? Чёрт. Началось. — Нет. — Не возражаете, если мы осмотримся? — спрашивает женщина, одновременно подталкивая меня назад в дом. — Нисколько. Другой держит меня на мушке, пока она быстро осматривает верхний и нижний этажи. Впрочем, это далеко не тщательный обыск. Вернувшись на кухню, она заканчивает тем, что отрезает большой и уродливый кусок от более красивого из двух тортов, образца, который я привёз из Капитолия, и я лишь надеюсь, что он окажется таким же отвратительным, как я сказал Элли. Настоящая жестокость. Мне ужасно хочется спросить, что происходит, но я знаю, что не стоит. Вместо этого я небрежно говорю: — А вы проверили дом её кузена? — Да, — коротко отвечает она. — Пойдёмте с нами, мистер Мелларк. Сердце подскакивает к горлу. Я не знаю, что именно я сделал, но почти уверен, что я сейчас так же исчезну, как Крэй. Они ведут меня вдоль домов, затем поднимают по ступенькам к дому Китнисс. В этот момент из своего дома выходит Хеймитч и кричит: — Проблемы? — Почему бы вам не присоединиться к нам, мистер Эбернети? — Думаю, присоединюсь! Только ботинки надену, и сразу к вам. Он снова скрывается в доме, и мне странным образом становится легче. У него есть телефон, он может позвонить… кому? Не знаю. Кому-нибудь. Хеймитч вытащит нас из этого. Прим и её мать сидят вместе в гостиной — молча, с руками, сложенными на коленях. Я замечаю, что ужин уже готов, но так и не подан: он стоит на плите. Когда меня усаживают напротив них, я пытаюсь улыбнуться. Повисает тишина, пока тихо не входит Хеймитч и не присоединяется к нам. Он выглядит слегка озадаченным. — Ладно, теперь вы все расскажете нам всё, что знаете о передвижениях мисс Эвердин. Когда она была дома в последний раз? Мы с Хеймитчем смотрим на её родных. Говорит Прим. — В обед. Она собиралась разнести лекарства, а потом… побыть с друзьями. — С какими друзьями? Прим морщит нос. — Она не сказала, но… это могли быть Хоторны или Ливи. Она собиралась провести большую часть дня в Шлаке. А ещё это могла быть Мадж Андерси, они часто проводят время. Никакой реакции не следует, ни кивка, ни записей. — Сколько времени мисс Эвердин обычно проводит за пределами границ Дистрикта? — О чём вы вообще говорите? — спрашивает миссис Эвердин. Миротворец коротко усмехается. — Всем известно, что мисс Эвердин нарушает правила дистрикта и безопасности, незаконно выходя за пределы границ Дистрикта номер Двенадцать. Вопрос в том, как долго она уже там, и когда она обычно возвращается? — Мы все ничего об этом не знаем, — резко говорит Хеймитч. — И вы тоже. — Мы знаем, что сегодня она там. Мы знаем, что она там с раннего утра. Вот чего мы НЕ знает, так это вернется ли она вообще. — Мы этого тоже не знаем, — говорит Хеймитч. — Что ж, вам всем лучше надеяться, что вернётся. Я прикусываю губу. Могла ли она… действительно ли она… могла это сделать? С тех пор как начались репрессии, она не выходила за забор, понимая, что теперь за поимку пощады не будет. Возможно, сейчас, когда Дистрикт голодает, она ушла на охоту. Но я думаю, она пошла бы на это лишь в крайнем случае, если бы это было крайне необходимо для её семьи. Любая добыча, которой она поделится, будет смертным приговором и ей, и тем, кто её получит. Смогла ли бы она действительно оставить Прим, зная, какое наказание может последовать из-за её бегства? Оставила бы она меня? Это ведь она сама предложила мне бежать. Она выглядела искренней. А Гейл? Подозрительно что его нет на этой встрече. Тревога и ревность сжимаются внутри меня, но я подавляю их. Она бы не ушла, не дав знать. Должно быть другое объяснение. — Пит, — зовёт меня Хеймитч. — Ты играешь в шахматы? — Ну, я знаю как ходят фигуры, да, — отвечаю я. Я присоединяюсь к нему за кофейным столиком, и подтягиваю второе кресло-качалку. Хеймитч расставляет фигуры, а я рассматриваю свои руки. Если они рассчитывают, что Китнисс не вернется, сколько они собираются держать нас здесь, прежде чем забрать, чтобы…? Для дальнейших допросов, на колодки, на порку… или хуже? Хеймитч то и дело поглядывает на меня, я это чувствую. Наверное, хочет спросить, что я знаю, или, может, сам хочет что-то передать, не знаю. Оказывается, Хеймитч довольно хорошо играет в шахматы, а я отвлечён, так что он довольно быстро обыгрывает меня дважды, и его это скорее раздражает, чем радует. В третий раз я держусь увереннее, и это помогает скоротать время. Прим читает учебник. Её мать начинает что-то вязать. Становится совсем темно. — Так, — наконец говорит Миротворец, отчего мы все вздрагиваем. — Вы все пойдёте с нами на площадь. — На каком основании? — спрашивает Хеймитч. — Тред прика—. И тут у входной двери раздаётся шум. Мать Китнисс вскакивает, и я тоже хочу, но Хеймитч сжимает мою руку. Пока внимание Миротворцев отвлеченно, он беззвучно говорит: “Спокойно”. Миротворцы направляются к двери, мать Китнисс идёт за ними. Прим встаёт и занимает место у камина, нервно расправляя складки на юбке. — Здрасте, — говорит Китнисс. Прим, Хеймитч и я обмениваемся взглядами, полными облегчения. Моё облегчение, однако, смешано с горячим, болезненным ощущением, и я понимаю, что, несмотря на все уговоры самого себя, какая-то часть меня была уверена: она сбежала из дистрикта вместе с Гейлом. — А вот и она, как раз к ужину! — говорит её мама. Хотя ужин давно остыл. — Чем могу помочь, господа? — спрашивает Китнисс. — Глава миротворцев Тред велел передать вам сообщение. — Они тут несколько часов прождали, — добавляет её мать, за что получает от Миротворцев злобный взгляд. — Наверное, что-нибудь очень важное. — Можно спросить: где вы были, мисс Эвердин? — Лучше спросите, где меня не было, — говорит она, проходя через кухню и выходя на свет. В ней что-то такое… не так, но я не могу понять, что именно. Может, она просто движется осторожнее, но выглядит она менее грациозной, более неловкой, чем обычно. Она видит нас, и, когда наши взгляды встречаются, в её глазах читаются и удивление, и благодарность. — Ну так где тебя не было? — спрашивает Хеймитч. — Вообще-то, я собиралась поговорить с козоводом по поводу козочки Прим, но кое-кто, назвал совершенно неправильный адрес. — Говорит она сверля Прим взглядом. — Неправда, — говорит Прим, мгновенно подхватывая игру, как и Хеймитч. Мы все знаем, что она точно знает, где живёт козовод. — Я верно все назвала.. — А зачем было посылать меня к западному входу на рудники. — К восточному входу. — Нет, ты точно сказала: к западному. Я еще переспросила: у кучи шлака? И ты ответила: да. — У кучи шлака возле восточного входа. —Ничего подобного. Когда ты это сказала? — Вчера вечером, — усмехается Хеймитч. — Тебе называли восточный вход, — добавляю я. Китнисс сверлит меня взглядом, у нас богатый опыт в подыгрывании, и я улыбаюсь ей. — Прости, но я тоже сказал: восточный. Ты совсем не умеешь слушать. — Наверняка тебе и сегодня несколько раз говорили: пастух живет не там, а ты все равно сделала по-своему. — Лучше молчи. Мы с Хеймитчем смеёмся, но взгляд Китнисс всё ещё прикован ко мне. — Чудесно, Теперь пускай другие беспокоятся о том, чтобы эту безмозглую скотину кто-нибудь обрюхатил. — Что в сумке? — спрашивает Миротворец-женщина, и мы снова смотрим в их сторону. Её напарник улыбается. Напряжение снова поднимается во мне, когда я замечаю, что охотничья сумка Китнисс стоит на столе. Она без колебаний подходит к ней, хотя и с небольшой хромотой в шаге, и высыпает содержимое. — Сами смотрите. По какому-то чудесному стечению обстоятельств её охотничья сумка оказывается набита… совершенно безобидными вещами. Бинты. Конфеты. Теперь, когда когда появился неплохой повод, я подхожу к кухне, к Миротворцам, ближе к Китнисс. Поднимаю пакет с конфетами. — О, мятные, — говорю я и закидываю одну в рот. — Это мое! — восклицает Китнисс, пытаясь выхватить пакет. Я смеюсь и бросаю его Хеймитчу, тот передаёт Прим, и она тоже начинает смеяться. И вот только сейчас она звучит естественно. — Вы вообще не заслужили вкусного! — заявляет Китнисс. —Да? Потому что мы правы? — я подхожу к ней и обнимаю. Чувствую как она легонько дергается, затем резкий вдох, который она растягивает в раздражённый стон. Я смотрю на неё и вижу боль в её глазах. Она ранена. Что-то, или кто-то, причинило ей боль. — Ладно, — тихо говорю я. — Прим и вправду сказала: западный. И вокруг тебя одни идиоты. Довольна? — Так уже лучше, — отвечает она. Она приоткрывает рот – часть нашего притворства, предупреждаю я себя, хотя это может быть и привычкой после тура. Как бы то ни было, я целую её, и поцелуй длится ровно столько, чтобы ощутить, как её нежные губы твердеют, встречаясь с моими. Словно последний акт спектакля. Она сглатывает и моргает, глядя на Миротворцев. — Вы хотели мне что-то передать? — От главы миротворцев Треда. Он велел сообщить, что с этого дня ограждение вокруг Дистрикта номер двенадцать круглосуточно будет находиться под напряжением. — А раньше не так было? — спрашивает Китнисс, почти саркастично. Значит, она уже вкурсе. — Он думал, вы пожелаете обрадовать своего кузена. — Спасибо. Передам. Он будет спать гораздо спокойнее, зная, что местная охрана больше не дремлет. Китнисс. Мне хочется сжать её руку в предупреждении. Но я восхищаюсь ей, всегда восхищаюсь ей. Миротворцы уходят. Я не уверен, что бы они сделали с нами, если бы Китнисс не появилась, но они явно этого ожидали. Но непосредственная угроза миновала. Я выдыхаю. Китнисс чуть не падает, и я поддерживаю её. — Что с тобой? — тихо спрашиваю я. —Да так, ударилась левой пяткой. И копчику тоже сегодня не поздоровилось. Нахмуриваюсь, и помогаю ей дойти до кресла-качалки, где сам сидел до этого, и усаживаю её, чтобы мать могла осмотреть. — Что случилось? — спрашивает она, стягивая с Китнисс ботинки. Та прикусывает губу. — Поскользнулась, упала... В повисшей недоверчивой паузе она фыркает и добавляет: — На льду. Мать Китнисс диагностирует перелом пятки и сильный ушиб копчика. Ей прикладывают снег и велят держать ногу приподнятой. Она ест рагу рагу в гостиной, а мы едим, в основном молча, за кухонным столом. Прим возвращается к ней, и они тихо разговаривают, пока мама не приносит чай, добавив в него немного успокоительного сиропа. Я помогаю, когда она бинтует ногу Китнисс. — Я помогу тебе подняться, — говорю я, когда её глаза начинают слипаться. Я закидываю её руку себе на плечо и помогаю встать. Но она едва держится на ногах, и я просто подхватываю её на руки. Она прижимается лицом к моему плечу, пока я несу её наверх. Она такая маленькая и лёгкая. — Какая из комнат твоя? — спрашиваю я, касаясь губами её волос. Она указывает, и я заношу её туда, испытывая странное чувство. Хотя мы уже проводили ночи вместе – делили спальный мешок, делили постель, это кажется куда более личным, словно я вторгаюсь в её пространство со всеми своими тёплыми и нежными, горячими и ревнивыми, непристойными мыслями. Её комната, как и моя, обставлена Капитолием, и в ней почти ничего нет, только кровать, комод и пара стульев. Я укладываю её, накрываю одеялом и смотрю на её хрупкое лицо. И этой девушки так боится президент Сноу. Я задумываюсь, а что будет дальше? Сколько ещё нам придётся жить под этим гнётом и постоянным страхом возмездия? — Спокойной ночи, — устало говорю я. Но она хватает меня за руку, не давая уйти, и смотрит на меня с таким странным выражением. — Не уходи. Подожди, пока я засну. Это мольба с поезда, из моей территории, вторгающейся в её, где мне нет места, нет будущего. Но я не могу отказать. Я сажусь на край кровати рядом с ней и кладу вторую руку поверх её ладони. Она часто моргает, сон подступает быстро, но она сопротивляется. Оттягивает момент, когда её настигнут кошмары, которые приходят, когда спишь в одиночестве. Я улыбаюсь ей. — Я чуть было не решил, что ты передумала. Ну, когда опоздала к ужину. Зачем я это говорю, не знаю. Наверное, часть меня всё ещё злится, что она вышла за забор, а она явно это сделала и подвергла опасности всех остальных. А ещё часть меня хочет напомнить ей, что именно я согласился уйти с ней. — Нет, — говорит она тихо, но твёрдо. — Я бы сказала тебе. Она подтягивает мою руку к своей щеке и прижимается к ней, продолжая смотреть на меня сонными глазами. И вот почему я никогда не смогу сдержать обещание данное ей, и себе. Я никогда не смогу быть для неё просто другом. Я не хочу, и она мне не позволит. Что-то, в самой её глубине, связано со мной, так же неразрывно, как весь я связан с ней. Возможно, это и не так уж велико — а может, даже и недостаточно. Но оно есть. — Останься со мной, — приказывает она заплетающимся голосом. Она имеет в виду сейчас, в этот последний момент перед тем, как уснуть. Если бы осмелилась, попросила бы большего, чтобы я остался с ней на ночь, чтобы охранять её сон от кошмаров. Но для меня обязательство всегда будет больше. Оно охватывает все ночи, всё время, все дни тоже. Ради Капитолия или нет. Есть Гейл или нет. Когда бы я ей ни понадобился. — Всегда, — обещаю я, когда она закрывает глаза. Вернувшись домой, я роюсь в коробках, которые привёз в Деревню победителей, когда переехал сюда из пекарни, но так и не разобрал. Нетронутыми с тех пор лежат мои детские альбомы с рисунками, три штуки, содержащие в себе восемь лет жизни. Прошлым летом я сложил их вместе, спрятал в ящик с носками и написал записку, на случай, если не вернусь с Жатвы. Это был импульсивный жест шестнадцатилетнего мальчишки, чья невинность теперь кажется неузнаваемой по сравнению с семнадцатилетней разбитой тенью, которая заняла его место. В записке я завещал альбомы Китнисс: “В случае моей смерти прошу передать это Китнисс Эвердин.” Это снаружи. Внутри всё ещё хуже: “Китнисс, это может тебя удивить, но я хочу, чтобы они были у тебя. Ты меня вдохновляешь.” Сначала я смеюсь, какой наивный глупый мальчишка, думаю я. Потом мне становится стыдно. Это не похоже на меня. Насколько же я стал циничным, если чувствую такое превосходство над собой прежним? Почему я презираю этого мальчика и его влюблённость в девушку, которая его не любит? Становится ли мне проще, не так больно и не так жалко, если я отвергну ту часть себя? Возможно… если бы всё пошло так, как могло пойти, это бы стало странным сюрпризом для Китнисс, получить такое наследство. И, зная её теперь, немного неловким. Но разве я не подавлял это достаточно долго? Всю любовь к ней, переплетающуюся во мне со всеми остальными ранами, настолько, что иногда трудно отличить боль, причинённую Капитолием, от боли, причинённой ею. Любви не обязательно быть взаимной, чтобы быть настоящей. Ей не обязательно быть взаимной, чтобы иметь значение. Она просто, со всей своей сложностью, является неотъемлемой частью меня. И была ею с того самого момента, как она спела первые ноты в школе. Это говорит обо мне не меньше, чем о ней. Пора, наконец, признать это открыто. Она вдохновляла меня. Быть больше самого себя. Быть выше своих обстоятельств. И дело не только в том, какая Китнисс загадочная и волшебная, раздражающая и притягательная. Дело во мне, в том, кем я являюсь на самом деле, в том, что именно в Китнисс откликается во мне. То, что я ценю, и всегда ценил, находит своё воплощение в ней. Горькое сожаление. Разбитое сердце. Так всё должно было закончиться. Если бы не Игры. А Игры, и моя собственная игра внутри них, сдвинули линию сюжета. Сделали так, что моя любовь к ней значит куда больше, чем жалкий порыв. Она стала огнём для Панема. Но не только гневом, не только бунтом. В самом центре этого вдохновения была любовь; а из любви рождается преданность, затем верность и, наконец, жертвенность. То, что Панему было нужно увидеть. Почувствовать, за всё это время. И я начал это. Так вышло, что в конце концов, каким бы ни был наш огонь, сгорим ли мы сами или сожжём Капитолий, это будет отчасти потому, что я любил Китнисс Эвердин. И этого достаточно.