Глава 15

Церемония Жатвы закончена, и всех нас — Китнисс, Хеймитча, Эффи и меня, Миротворцы строем проводят через Дом Правосудия, прямиком к выходу, и к ожидающей машине. На этот раз нам не дают час на прощание с родными и близкими. Это больше похоже на просто злобную выходку, без всякой цели. С ужасом думаю о последних словах, которые я уже примерно накидал у себя в голове, и чувствую мгновение искренней благодарности за то, что провёл один хороший день с матерью, что не забыл провести время с друзьями. Как только Китнисс осознаёт, что происходит, она почти падает и тут же начинает плакать. В поезде она подбегает к окну и прижимается лицом к стеклу, глядя на Двенадцатый, который остаётся позади нас. Вокзал исчезает, мы пересекаем линию забора, окружающие холмы и леса поглощают серые здания городской площади. Всё это совсем не похоже на прошлый год, когда её стоицизм казался мне почти чудом. Я немного тревожусь. А вдруг она не сможет настроиться на нужный лад для Игр? Или,видимо, теперь мой черед быть спокойным. — Напишем письма, Китнисс, — говорю я. —Пожалуй, так даже лучше. Оставим после себя что-то осязаемое. Хеймитч доставит конверты, если... придется. Она кивает и уходит в своё купе. Я поворачиваюсь к Эффи. — Ты забрала ту коробку с записями, Эффи? — Да, мой хороший, они в вагоне с телевизором. Вас еще остались какие-то посмотреть? Я пожимаю плечами. — Пересмотреть, я думаю. Но после ужина. Я иду в душ, переодеваюсь, потом какое-то время лежу на своей кровати. Пытаюсь сосредоточиться на предстоящей неделе. Узнать, кого выбрали на Жатве. На что обратить больше внимания в тренировочном центре. О чём Цезарь будет спрашивать меня в этот раз. Но мысли снова и снова возвращаются к прошлой поездке на поезде. Звук рельсов, их ритмичный стук и лёгкое покачивание, заставляет вспоминать ночи, проведённые в её постели. Как она сворачивалась рядом со мной. После того как я намеренно держал дистанцию последние пару месяцев, мои защитные стены опускаются. По крайней мере сейчас уже нет настоящей причины держать дистанцию. Всё, что будет сказано или сделано отныне и до конца, она сможет помнить как часть стратегии. Дом никак не будет ассоциироваться со мной, кроме той пары месяцев нашей дружбы. Поезд, сцена, арена. Временная площадка для фальшивых поцелуев и ложных обещаний. Место из моих ночных кошмаров, единственное, где меня когда-либо любили. Я достаю блокнот и просматриваю записи, страница за страницей. Но рука тянется к чистому листу, и осторожно, нерешительно, я начинаю рисовать, боясь, что из-под карандаша выпрыгнут волкообразные переродки. Но вместо этого рисую сюжет из старого мифа: Дочь лета выходит из трещины в земле – из врат подземного мира, навстречу матери, что ждёт её в поле с открытыми руками. Чёрт, из этого вышла бы отличная картина, думаю я, когда рисунок почти закончен и Эффи прерывает меня стуком в дверь, зовя к ужину. Пышный мир – вся зелень и залитые солнцем голубые оттенки, оживают на переднем плане; а под ним лишь отблеск оранжевых огней во тьме, пепельные плоды мёртвых деревьев… Мы с Эффи сидим напротив остальных за столом, и сторона Китнисс и Хеймитча выглядит мрачной и подавленной как никогда. Хотя между ними нет той поразительной схожести, что между ней и Гейлом, сейчас выражения их лиц удивительно похожи. Словно у грозовых туч появились лица. Хеймитч отказывается от вина, бросив в мою сторону недовольный взгляд, и смотрит на стакан воды так, будто может силой взгляда превратить её в алкоголь. — Мне нравятся твои новые волосы, Эффи, — говорю я в гнетущей тишине. — Спасибо. Я подбирала парик под цвет броши Китнисс. Думаю, тебе нужно дать золотой браслет на лодыжку, а Хеймитчу – на руку, тогда все увидят: мы одна команда. Не уверен, что Эффи пойдёт на пользу более близкий к нам образ, но это звучит достаточно безобидно. — Отличная мысль. Что скажешь, Хеймитч? Он не поднимает глаз от тарелки. — А, все равно. — Может, и Хеймитчу купим парик, — поддразнивает Китнисс, и он сердито смотрит на неё. Мы заканчиваем ужин в молчании, потом Эффи говорит, что пора смотреть запись Жатв. Я беру блокнот и присоединяюсь ко всем в купе с телевизором, как раз в тот момент, когда в трансляции начинается гимн. Я заранее распределил имена всех живых победителей по дистриктом в своём блокноте, чтобы быстро вычёркивать их, когда их объявляют. Кашмир и Блеск – брат и сестра из Первого Дистрикта, победители двух Игр подряд, около одиннадцати и двенадцати лет назад соответственно. Первый доброволец, разумеется, из Дистрикта номер Два – Брут, внушительный мускулистый мужчина лет сорока, вызывается на место юноши, победившего всего два года назад. Следом выбирают Энобарию, кажется, она выиграла первые Игры, которые я помню, когда мне было три или четыре года. В Капитолии её обожают, она постоянно даёт интервью, так что я хорошо её знаю. Её прижали к земле, и она выдрала горло нападавшему зубами (деталь, о которой я не помнил, или вытеснил, пока мы не пересматривали Игры). Теперь её зубы подпилены и покрыты золотом, как дань её самому знаменитому поступку. Как и её напарник по Дистрикту, она в отличной форме и почти выглядит так, будто рада снова участвовать во всём этом. К Профи присоединяется Финник Одэйр, безусловно самый знаменитый Победитель до того, как появились мы с Китнисс. Он выиграл десять лет назад, но ему всё ещё чуть за двадцать. И Мэгз, чрезвычайно пожилая женщина, которая вызывается добровольцем вместо Энни, девушки, победившей пять лет назад почти случайно и, судя по её интервью, с тех пор она немного сошла с ума. Мэгз – та самая запись, которую я сначала решил, что нам прислали по ошибке, и я не могу поверить своим глазам, когда она ковыляет к сцене, опираясь на трость. Кажется, она может умереть просто от физической нагрузки, не то что на арене. Это безумие. Есть ещё одна относительно недавняя победительница среди трибутов – Джоанна Мейсон из Седьмого, выигравшая на следующий год после Энни. Она стоит на сцене с мрачным выражением лица. Кроме неё, все остальные повторно выбранные сегодня победители выглядят на тридцать с лишним и старше, среди них есть ещё несколько пожилых трибутов, и большинство далеко не в такой форме, как Брут. За исключением представителей Одиннадцатого Дистрикта, которые, к несчастью, входят в число ближайших друзей Хеймитча, особенно Рубака, высокий и крепкий мужчина, которого я помню из Тура, он был вместе с Хеймитчем. И всё же Рубаке, похоже, под пятьдесят, и у него нет левой руки. Его напарница, Сидер, как минимум на десять лет старше. Хеймитч и Эффи вздыхают и время от времени делают тихие, печальные замечания, пока продолжается трансляция Жатвы. Я понимаю, что, чтобы пройти через это, нам с Китнисс, возможно, придется убить некоторых друзей Хеймитча. Старая паника, моё отвращение к убийству, снова поднимается во мне, но я мысленно подавляю её. В этом году мне нужно научиться справляться с ней лучше. Когда трансляция заканчивается, Хеймитч мрачно уходит спать, а вскоре за ним и Эффи. Я смотрю на свои записи и остро ощущаю, что Китнисс наблюдает за мной. Поэтому начинаю вырывать страницы с именами победителей, которых не выбрали, стараясь не вспоминать, как мы вместе работали над книгой о растениях, чувствуя её взгляд на себе… — Может, поспишь? — наконец говорю я. — Чем собираешься заниматься? — Еще раз прогляжу свои записи. Надо же уяснить себе, что нас ждет. Утром все обсудим. — Я смотрю на неё и пытаюсь улыбнуться. — Иди спать, Китнисс. Когда она уходит, я вставляю запись Игр Блеска, думая бегло пересмотреть сегодня выступления всех карьеристов, просто чтобы освежить в памяти их стиль боя. К тому времени, как дохожу до Брута, я устаю, да и узнавать о нём особенно нечего. Типичный профи в типичный год профи. Похоже, он любит мечи и ломать людям шеи. Он так похож на Като, что мне становится не по себе, а не родственники ли они? Впрочем, на арене мы в любом случае стали бы врагами. Но я всегда боялся, что моё предательство профи однажды обернётся против меня. Со временем я теряю концентрацию и возвращаюсь к своему рисунку. Решаю подарить его Порции, своего рода прощальный подарок. Время за этим занятием летит быстро, и когда я слышу, что кто-то входит в купе, трёхчасовая запись Брута уже почти на исходе. Это Китнисс, поверх шорт и футболки на ней халат. Она выглядит больной и встревоженной. Запись как раз подходит к моменту, когда Брутус после долгого поединка на мечах убивает своего напарника по Дистрикту, и я встаю, чтобы выключить её. — Не спится? — спрашиваю я. — Спалось, но недолго. На её лице ещё видны отголоски кошмаров, немой упрёк в том, что меня не было рядом, чтобы защитить её от них. — Хочешь рассказать? Она сглатывает и качает головой, и я, наконец, сдаюсь, раскрывая руки. Она сразу же шагaет в них и обвивает руками мою шею так крепко, что притягивает мою голову к своей. Я зарываюсь лицом в её длинные распущенные волосы, мои губы касаются её шеи. Её кожа прохладная и мягкая. Я чувствую, как её дыхание становится тяжелее, ощущаю как её грудь поднимается и опускается. Моё тело словно оживает после долгой спячки, и голод поднимается во мне, как кровь. Я жду, что она отстранится, потому что сам не смогу её отпустить, но она не делает ни малейшей попытки разорвать объятия. Появляется служащий Капитолия и вынуждает нас отстраниться. Он несёт поднос с кувшином и двумя кружками. Я чувствую запах тёплого молока с корицей. — Я принес вам одну про запас, — говорит он Китнисс. — Спасибо, — отвечает она, когда он ставит поднос на столик перед телевизором. — Добавил немножко меда, чтобы подсластить. И щепотку пряностей... Маленький человечек с тонкими усиками и слезящимися глазами смотрит на нас с задумчивым выражением, качает головой и уходит. — Что это с ним? Я осторожно устраиваюсь на диване. — Пожалел нас, наверное, — говорю я, не добавляя, что он явно поклонник саги о несчастных влюблённых. — Да уж, — ворчит она, садясь рядом и разливая молоко по кружкам. — Нет, правда. Не думаю, будто весь Капитолий безумно рад, что мы возвращаемся на арену. Или кто-нибудь из других победителей. Публика к ним привязалась. — Думаю, они забудут свои терзания, как только увидят кровь, — сухо отвечает она. Я не спорю. В конце концов, какие у меня доказательства? Мы всё равно никогда не узнаем. Но я откладываю эту мысль на потом. Я довольно умело играю на сочувствии публики Капитолия, возможно, это можно использовать. — Значит, пересматриваешь пленки? — Не совсем. Так, изучал отдельные боевые приемы. — Кто на очереди? — Сама выбирай. Она роется в коробке с записями, наконец вытаскивает одну и с любопытством смотрит на неё. Протягивает мне. Это Игры Хеймитча. — Эту мы еще не видели. Я качаю головой. — Не надо, Хеймитчу не понравилось бы. Мы тоже не смотрим собственные Игры. И потом, он в нашей команде, так что это бессмысленно. — А победитель двадцать пятого года здесь есть? — Вряд ли. Он уже наверняка умер, а Эффи дала мне записи только потенциальных соперников... Я беру кассету и некоторое время рассматриваю её. Мне всегда было любопытно, и, похоже, ей тоже. — А что? Думаешь, стоит взглянуть? Она пожимает плечами. — Это единственная Квартальная бойня. Вдруг выясним что-нибудь стоящее? А Хеймитчу можно и не рассказывать. Я задумываюсь, вспоминая измученное выражение лица Хеймитча. Убивая детей. Возможно, смотреть это ошибка. Но… — Ну если так… — соглашаюсь я. В награду за согласие чтобы смотреть запись, она сворачивается рядом со мной, как делала это на наших победных интервью в прошлом году, когда отчаянно пыталась доказать, что любит меня. Я не уверен, что вообще смогу сосредоточиться на экране, но на деле просмотр оказывается по-настоящему захватывающим. Прежде всего объявление Квартальной Бойни. На экране гораздо более молодой президент Сноу, хотя даже на тот момент он больше пятнадцати лет у власти. Я вспоминаю слова Хеймитча об отсутствии умных, стратегически мыслящих и нравственных людей во главе правительства. И тут же задаюсь вопросом: откуда Хеймитч вообще может это знать? Есть ли у менторов во время Игр способ получать такую информацию? И не только у менторов, любой бывший Победитель может проводить лето в Капитолии во время Игр, как Финник Одэйд, о чьих романах со спонсорами и другими важными персонами, котором слагают легенды. Независимо от того, ментор он или нет. Переходим к Жатве, она длится вдвое дольше и, хотя я знал об этом заранее, всё равно поражает количеством трибутов. На Жатве дистрикта номер Двенадцать трое детей из Шлака и одна городская девушка, кого-то мне напоминающая, блондинка по имени Мэйсили Доннер. — Точно! — внезапно говорит Китнисс, выпрямляясь. — Мамина подруга детства. — А вот, кажется, и твоя мама, — тихо говорю я. Китнисс с раскрытым ртом смотрит на трёх светловолосых девушек на экране. Всем им по шестнадцать или семнадцать, в их числе её мать, Мэйсили и ещё одна девушка, похоже, её близняшка. — Мадж… — выдыхает она. — Её мать, — говорю я, и в голове вдруг соединяются два факта. —Они были близнецами или вроде того. Отец как-то раз говорил. — Значок сойки-пересмешницы, — говорит Китнисс, и по её лицу видно, как у неё складывается полная картина. — Он принадлежал ей. Мадж дала его мне. Настояла, чтобы я взяла его на арену. Я только начинаю осмысливать это поразительное открытие, как выбирают двух парней из Шлака, вторым оказывается Хеймитч. Самоуверенный, с прямой спиной, такой молодой. Хотя он из Шлака, выглядит сытым и крепким. И с его тёмными вьющимися волосами и серебристыми глазами жителей Шлака, неожиданно красивый. — Ой, Пит! Надеюсь, это не он убил Мэйсили? — взволнованно спрашивает Китнисс. — По-моему, шансы слишком малы. Все-таки сорок восемь игроков. Но теперь и я начинаю этого бояться. Трибутов так много, что мы получаем лишь самые поверхностные представления о них, общие планы колесниц, пару кадров тренировок, короткие отрывки интервью с Цезарем. Даже профи уделяют меньше внимания, чем обычно. Но поскольку это Игры Хеймитча, экранного времени у него достаточно. В тренировочном центре он одиночка и держится отчуждённо, а на интервью он язвительный и заносчивый. Арена великолепна. Великолепна и абсолютно смертельно опасна. Все растения и вода ядовиты; даже самые безобидные на вид существа — бабочка, белка, разноцветная птица – смертельные переродки. На четвёртый день извергается вулкан, убивая двенадцать игроков. Идеальный пример Игр, где побеждают не профи – очевидно, задуманных так, чтобы трибуты погибали вдвое быстрее и всё не затянулось слишком долго. После извержения остаётся лишь тринадцать из сорока восьми. Но это лишает Профи преимущества и отдаёт его более сообразительным игрокам, таким как Хеймитч. Хеймитч с самого первого дня настороженно относится к горе, постоянно удаляясь от неё. У Рога Изобилия он получает набор припасов с достаточным количеством еды и расходует её крайне экономно. Он держится леса на противоположной стороны арены и постоянно движется в одном направлении, отказываясь отступать от него, по крайней мере надолго. На шестой день он достигает края леса и обнаруживает густую изгородь, отделяющую его от открытой равнины. Живая изгородь разворачивает его обратно, и он возвращается в лес, где натыкается на трёх профи. Он вытаскивает нож и, я не могу не улыбнуться, несмотря на то, что сейчас произойдёт, он размахивает им знакомым движением, бросаясь прямо в бой. Этот Хеймитч моложе, сильнее, быстрее, куда решительнее в стремлении спасти собственную шкуру, и он почти сразу совершает первые два убийства. Одному перерезает горло, другого вспарывает за считанные секунды. Но третий обезоруживает его и уже собирается перерезать ему горло его же ножом, когда вдруг падает на землю – дротик торчит у него в спине. Это заслуга самой Мейсили, которая, к глубокому изумлению нас с Китнисс, оказывается столь же хитрой, как и Хеймитч. В её наборе припасов был комплект дротиков, по-настоящему идеальное оружие для этой арены. Откуда у городской девушки такая меткость и сила броска я понятия не имею, но она использует смертельные яды ярко-синих цветов, превращая дротики в чрезвычайно эффективное оружие. Ещё до встречи с Хеймитчем она убивает ими троих трибутов. Я вспоминаю, как Мадж училась стрельбе из лука у Китнисс, и моё мнение о семье Доннер-Андерси резко меняется. — Вдвоем уцелеть будет легче, — хладнокровно говорит она Хеймитчу. — Убедила. Союзники? Я украдкой смотрю на Китнисс. Будто на моих глазах формируются истоки стратегии Хеймитча с нами. Это облегчение, видеть, как трибуты с обеих частей Двенадцатого объединяются мгновенно, без колебаний. За них сразу хочется болеть. Но союз двух трибутов из одного Дистрикта это рискованный шаг. Такой союз нелегко разорвать без последствий, по крайней мере в Двенадцатом это понимают именно так. В начале разумно объединиться с тем, кому почти полностью доверяешь. Но к финалу арены союз придётся разрушить, и если ты не профи, для которых союзы существуют, чтобы их нарушать, тебя ждёт ужасный выбор. Мы с Китнисс убедились в этом лично. Я начинаю всё сильнее нервничать за исход этих Игр. Поначалу всё складывается удачно. Они делят между собой оружие и еду из запасов профи, спят по очереди, придумывают, как собирать дождевую воду. Дважды они сталкиваются с трибутами-одиночками, у которых нет ни малейшего шанса против его скорости и её смертоносных дротиков. Хеймитч продолжает стремиться выбраться за пределы леса, и это их единственный повод для разногласий. — Зачем это? — спрашивает она. И тогда Хеймитч говорит, пожалуй, самую радикальную вещь, которую я когда-либо слышал на арене, и, возможно, одну из главных причин, почему эти Игры, насколько мне известно, больше никогда не показывали повторно. — Где-то же должен быть край, понимаешь? Арена не бесконечна. —Что ты там хочешь найти? — Не знаю. Но вдруг оно нам пригодится? Но по его уклончивому тону я понимаю, что он имеет в виду не совсем это. Он собирается найти способ буквально выйти за пределы арены, туда, где бы она не находилась. Возможно, я и умею видеть общую картину, но в прошлом году эта мысль даже не приходила мне в голову. Для меня арена казалась целым миром, бесконечным и под постоянным наблюдением. Там распорядители управляли погодой, активировали ловушки, сталкивали нас в бой, выпускали переродков, не позволяли нам победить вместе. Но арена, на самом же деле, конечна, а за её пределами… кто знает? У Профи, напавших на него, Хеймитч забрал паяльную лампу. Теперь он возвращается к изгороди и терпеливо прожигает в ней проход, пока Мэйсили стоит на страже, несмотря на её протесты. В этом есть смысл: к этому моменту они уже почти у финала и даже игнорируют сигнал к пиру, после которого в живых остаются лишь трое других трибутов. По другую сторону изгороди они оказываются на твёрдом, плоском утёсе. Он выглядит отвесным и очень высоким — каньон далеко внизу усеян острыми скалами. — Здесь Арена кончается, Хеймитч. Пошли обратно. И часть меня полностью с ней согласна. Они вполне способны справиться с последними тремя противниками. Но что потом? Лучшая дилемма в Играх. Капитолию мало просто сталкивать Дистрикты между собой. Нет, они заставляют трибутов одного Дистрикта оборачиваться друг против друга. Друг против друга. Брат против сестры. Даже двое влюблённых. Потому что, а зачем поощрять взаимопомощь, сотрудничество в любой форме? Союзы слишком опасны для тех, кто у власти. Хеймитч отказывается уходить. Он ни на кого не охотился, убивал лишь для самообороны, и не собирается начинать теперь. Тем более когда есть неразгаданная загадка. Значит, разорвать союз придётся ей. — Ну и ладно. Нас теперь всего пятеро. Можем попрощаться и сейчас. — Хорошо, — соглашается он. И хотя мне грустно, что он не возражает и даже не смотрит на неё, когда она уходит, я испытываю огромное облегчение, теперь их финальное столкновение гораздо менее вероятно. Мысленно я аплодирую этому поступку. Хеймитч зацикливается на утёсе. Он ходит вдоль края, словно ищет место, где можно было бы спуститься. В какой-то момент он случайно пинает камешек в каньон и наблюдает, как тот падает вниз. Затем садится, всё ещё раздумывая над своей загадкой, и вдруг камешек взлетает обратно вверх. С безумной улыбкой он хватает камень побольше и бросает его вниз. Тот тоже возвращается. Хеймитч начинает смеяться. И в этот момент воздух разрывают крики Мейсили, эхом отражаясь от стен каньона. Не раздумывая, Хеймитч бежит на звук и находит её умирающей в лесу, жертвой стаи розовых птиц с длинными, острыми, как бритва, клювами. Многие из них лежат мёртвыми вокруг неё, сражённые её дротиками. Она так и не приходит в сознание, и Хеймитч молча держит её за руку, пока не звучит пушечный выстрел. Камера переключается на последнюю из Профи – девушку из Первого Дистрикта. У Рога Изобилия — она убивает одного из оставшихся трибутов, второго находит в лесу, прямо перед тем, как его загрызают белки. Она обнаруживает прожжённую изгородь – след Хеймитча, и преследует его, вынуждая вступить в ближний бой: его нож против её топора. На это тяжело смотреть. Он получает страшные раны в живот, и его последняя отчаянная попытка метнуть нож выбивает ей глаз, но не убивает. Пока она, вероятно, в невыносимой боли, пошатывается, он успевает добраться до утёса. Когда она возобновляет погоню, он уже почти при смерти. Кровь просачивается сквозь его руки, зажимающие рану на животе. Когда она бросает в него топор, он не то что бы уклоняется, он падает. В самый нужный момент. Топор перелетает через край утёса, а она стоит, прижав руки к лицу, пока его тело бьётся в судорогах. Ему остаются считанные минуты, когда топор возвращается, и вонзается ей прямо в голову. Она умирает мгновенно, и Хеймитч становится победителем Игр, хотя спасают его с края утёса как раз вовремя. Я выключаю запись, и мы с Китнисс молча перевариваем увиденное. — У подножия скалы было силовое поле, — наконец говорю я — как и на крыше Тренировочного центра. Чтобы никто не вздумал покончить с собой. Хеймитч придумал способ сделать из него оружие... — И не только против соперников, но и против Капитолия тоже. Никто ведь такого не ожидал. Поле даже и не задумывалось как часть арены, а уж тем более – как подсобное средство для игроков, Капитолийцы остались с носом. Я обдумываю её слова. Для меня важнее не то, что он использовал поле как оружие, а то, что вообще догадался искать границу. Скорее это Капитолию понравилось меньше всего. Но, возможно, она права. —Значит, вот почему я не помню, чтобы этот сезон часто крутили по телевизору, — продолжает она. — Почти так же опасен, как наша выходка с ягодами! Она начинает истерически смеяться. И она права. Он отказался играть по их правилам. В конце концов, последний удар в той Квартальной Бойне нанесла сама девушка, своей роковой ошибкой. — Почти, но не так же, — раздаётся голос позади нас. Мы оба вздрагиваем, чувствуя себя виноватыми. Это Хеймитч, стоит и ухмыляется. В руке у него бутылка вина, и он делает большой глоток. Что ж… это мы нарушили негласное соглашение не смотреть его запись. Так что жаловаться нам не на что.