Глава 16

Болтовня моей команды подготовки стихает, когда я вхожу в свою комнату в Центре Подготовки, только что приняв душ. Их молчание пугающе ненормально. — Скучали по мне? — я спрашиваю, с небольшой улыбкой. — Ты ж наш бедолага, — говорит Калла. — Ну… да, — неловко отвечаю я. — Ого, какой ты, — говорит Антония. — Ты… Я опускаю взгляд на себя. — Что? В чём дело? — Ты просто секси, — резко заявляет Джулия. — Чем ты занимался с тех пор, как мы тебя видели в последний раз? Ах вот в чем дело. Я снова смотрю на себя. Совсем забыл – два месяца бега и силовых тренировок. Да, мышцы стали рельефнее. В прошлом году я был в хорошей форме после года борьбы, но теперь я суше, а часть веса потерянного на арене, так и не вернулась, а здесь это ценят. — И руки у тебя такие загорелые, — добавляет Джулия, хмурясь, подходя ближе. — Придётся поработать над всем телом чтобы кожа была одним тоном. — Вот тебе не повезло, — поддразнивает её Антония. Мне кажется я весь краснею, не важно загорелая кожа или нет. — Ведите себя прилично, дамы, — говорит Калла. — Сейчас не время для этого. Ну что, Пит, ложись на стол. Далее следует самая долгая подготовка за всё время. На этот раз, раз уж я должен выглядеть подтянутым, меня полностью депилируют. Потом покрывают бронзером. Втирают блестящий лосьон по всему телу. В прошлом году они едва обращали на меня внимание, просто делали свою работу и болтали между собой. Теперь же, после того как затронули эту тему, мне неприятно ощущать их руки на своём теле, и каждое случайный комментарий кажется двусмысленным. Как только меня отпускают, я поспешно хватаю халат, лежащий на стуле, и сажусь, скрестив руки на груди. — Какая жалость, — слышу я, как кто-то из них говорит, уходя, и в комнату входит Порция. — Он мог бы столько заработать. — Тсс, он же помолвлен, помнишь…? Порция подходит ко мне, и я встаю её поприветствовать. Она сначала ничего не говорит, просто на мгновение прижимается лбом к моему. — Долго они сегодня, — говорит она. — Я совершил ошибку, немного загорел этим летом, — отвечаю я, подтягивая рукав халата, чтобы проверить, совпадают ли оттенки рук. — А-а. — Порция… о чём они говорили? Она колеблется, и на секунду я уверен, что она что-нибудь выдумает, но вместо этого просто говорит: — Да так… что ты очень красивый. И что здесь за это неплохо платят. Я моргаю. — Разве победителей в этой… профессии… ещё недостаточно? — Разве бывает “достаточно”? — вздыхает она. После паузы я меняю тему. — Мы снова будем гореть в этом году? Она улыбается. — Не совсем. Но тебе понравится. Хочешь пообедать? После обеда мы просто болтаем о разном. В каком доме она живёт? Если бы ей ПРИШЛОСЬ жить в одном из дистриктов, если бы ПРИШЛОСЬ, какой бы она выбрала? Потом приходит время идти. Макияж мне делает она сама, а не Джулия. На меня надевают чёрный обтягивающий костюм, похожий на прошлогодний, и венчают его полу-короной, в честь нашей совместной победы на 74-х Играх. Но этот костюм запитан изнутри. Если его включить, он начинает тлеть оранжево-красным светом, словно уголь. Свет пульсирует и меркнет настолько реалистично, что я не могу оторвать глаз. Корона тоже светится, отбрасывая тени на моё лицо, уже затемнённое чёрной косметикой на веках и губах. Я выгляжу странно и зловеще, совсем не похожим на себя. — Это потрясающе, Порция. Она показывает, как выключить питание. — Пока оставь выключенным, включишь когда уже будешь в колеснице колеснице. Сэкономим батарею. В этом году, Пит, нам нужно, чтобы ты был отстраненным, словно выше всего этого. Не взаимодействуй с публикой. Даже не смотри на неё. Я киваю. — Пора идти. — Она улыбается. — Кажется, Китнисс уже спустилась. Это как-то странно, в прошлом году нас везде сопровождали. Спускаюсь на первый этаж Центра подготовки. Большое открытое пространство с бетонными полами и высокими потолками. Колесницы уже выстроены. Трибуты стоят группами, разговаривают друг с другом. Даже Китнисс, я вижу её у нашей колесницы, она разговаривает с другим трибутом. По её позе видно, что ей немного не по себе. И я быстро понимаю почему. Рядом с ней молодой мужчина, почти обнажённый, лишь блестящая сеть на бёдрах. Финник Одэйр, секс-символ Панема. Он слегка кланяется Китнисс и уходит до того, как я подхожу. Я замечаю лёгкое выражение отвращения на её лице, когда он отворачивается. — Что ему понадобилось? — спрашиваю я. Она поворачивается ко мне и наклоняется ближе. Её лицо, как и моё, покрыто плотным слоем макияжа. Она выглядит свирепой и устрашающей, у неё это получается куда лучше, чем у меня. Она тянется ко мне, и её губы почти касаются моих, когда она опускает взгляд и говорит: — Он предложил мне сахара и хотел выведать все мои тайны, — говорит она притворно-соблазнительным тоном. Я отворачиваюсь, чтобы скрыть, как сглатываю, и смотрю на удаляющуюся спину Финника. — Да ладно тебе. — Нет, правда, — отвечает она своим обычным холодным, саркастичным голосом. — Потом расскажу подробнее, а то сейчас у меня по коже мурашки бегают. Я смотрю на неё и думаю о том, насколько же, насколько она всё ещё невинна, несмотря на всё, через что она прошла, что делала или притворялась. Это яркий контраст с её стороной охотницы, прагматичной убийцы, которую я знаю. Вероятно, сдирать с меня кожу ей было бы так же дискомфортно, как и просто поговорить о сексе. Я никогда не осмеливался заводить эту тему. Все те ночи в поезде. И, насколько я могу судить, ей это даже не приходило в голову. И мне это даже нравится. Не знаю почему, если подумать, это не слишком хорошо говорит обо мне. Может быть, потому что это одна из её немногих уязвимостей, одна из немногих вещей, в которых я могу чувствовать себя защитником, даже если защищаю её лишь от самого себя. Нет, не совсем так. Китнисс не нуждается в какой-то особенной защите, я бы не смог защитить её лучше чем она сама. Других парней это, наверное, задело бы, но меня — нет, и никогда не задевало. Возможно, дело в том, что рядом с ней я могу быть полностью собой; нет нужды играть какую-то роль напыщенного мачо или рокового соблазнителя. Мы вместе были на грани смерти, но вернулись. Она знает, кто я. Я знаю, кто она. Есть особая безопасность в том, чтобы наконец понять точную географию наших отношений: и их бесконечность, и их чёткие пределы. Когда-то я, возможно, мечтал о другом пейзаже, но теперь мне комфортно двигаться по этой местности. И всё же, признаюсь… в самые эгоистичные моменты я желал, чтобы она была готова… хотя бы раз… Я встряхиваю головой, отгоняя эти мысли. Может, всё дело в словах моих стилистов. И Финник. Плюс, остальные трибуты все взрослые, и никто из нас не невинный. И этот томный воздух. Но сегодня в атмосфере есть что-то иное. — Как по-твоему, если бы только один из нас победил, сегодня он был бы здесь, участником этого жуткого маскарада? —Разумеется. Особенно ты, — отвечает она. Я улыбаюсь. — Почему – особенно? —Потому что у тебя слабость к красивым вещам, а у меня ее нет, — фыркает она, но в её глазах мелькает огонёк. — Капитолий сумел бы тебя заморочить, а там и купить навсегда. По мне пробегает легкая дрожь, и я не понимаю, с чего бы это. Ночь жаркая. — Чувство прекрасного – это еще не слабость, — отвечаю я. — Разве что в случае моего к тебе отношения... Я замечаю на её лице выражение, которого не видел с тех пор, как мы были одни в пещере и отчаянно флиртовали друг с другом, она ради спонсоров, я по-настоящему. Наполовину довольство, наполовину паника. Она не знает, как ответить. Я усмехаюсь, чтобы перевести в шутку, и в этот момент начинается музыка, а широкие двери Центра Подготовки открываются на Площадь. — Готова? — Я протягиваю ей руку и помогаю подняться в колесницу. Она подтягивает меня за собой и оглядывает с ног до головы. — Постой-ка, — говорит она, поправляя корону. — Видел свой костюм включенным? Мы снова всех поразим. — Это точно. Но Порция говорит, нам нужно быть выше этого. Не махать руками, ничего такого не делать, — Я оглядываюсь в поисках наших команд подготовки. — Между прочим, где наши стилисты? — Не знаю. — Она следует за моим взглядом. Колесница Дистрикта номер Четыре уже выехала на площадь. — Может лучше, проедем вперед и включимся? Мы включаем костюмы, и я с интересом рассматриваю её, чтобы увидеть, как наряд выглядит на ней. В прошлом году её огненный костюм изменил мою влюбленность в неё в самую настоящуюю одержимость. Возможно, она права насчёт меня… В этом году никакой костюм не способен усилить то, что я к ней уже чувствую. И всё же я всегда буду хранить в памяти тот нереальный образ, который увидел на арене под влиянием потери крови и травмирующих событий: исхудавшее лицо, широко раскрытые глаза, крошечные руки, сжимающие смерть – самое прекрасное, что я когда-либо видел. Мой идеал, за которой я пойду до конца. Она такая завораживающая в в этом чувственном, дымчатом макияже, с темными веками и затемненными бровями, на её лице отражается свет костюма, и это всё создаёт впечатление, что она стоит в огне и отбрасывает искры. Как всегда, Цинна сумел отыскать самое сердце, самый центр силы этой девушки и сделать его осязаемым. И я понимаю, какая это привилегия – быть с ней в паре, и чувствовать, что у нашей пары есть собственная сила. — За руки нужно держаться? — спрашивает она. — Думаю, это решили оставить на наше усмотрение. Она поднимает на меня глаза и встречается со мной взглядом. На мгновение всё вокруг слегка меркнет. Толпа беззвучна, музыка гимна приглушена. В её взгляде нет ни любви, ни желания. Есть нечто глубже. Та преданность, что связала нас на прошлой арене, даже вопреки Играм Капитолия, преданность вне времени и пространства. Она принадлежит нам, и нашему прошлому и будущему; она проста: мы были созданы для союза, а не для соперничества. Чтобы соединяться, а не предавать. Чтобы жить вместе, а не убивать друг друга. Всё так просто. Тёмный и серьёзный взгляд её глаз заставляет меня пожалеть о прежнем флирте. В этот момент я понимаю, не умом, а глубоко внутри, что никогда не покину эту арену без неё. Я ещё не знаю, как убедить её добровольно жить дальше без меня. Но, возможно, это будет не так уж трудно: она прирожденный боец, а я создан для самопожертвования. Это моя роль. Удел безответной любви – закончиться. И еще лучше, если она закончится не просто так. Мы дойдем до этого, в какой-то момент игр мы обязательно до этого дойдем, а она это тоже поймет. Без слов, оставаясь прикованными друг к другу глазами, мы тянемся друг к другу и берёмся за руки. Мы с Китнисс заканчиваем поездку у Тренировочного центра, и там нас уже ждут Порция и Цинна. Хеймитч тоже здесь, но он разговаривает с трибутами из Дистрикта номер Одинадцать. Увидев нас, он подходит, подзывая их с собой. Вживую Рубака ещё выше и внушительнее, чем Цеп, но у него нет руки. Сидер намного ниже ростом, её волосы уже седеют, но тело сухое, с видимыми мышцами, и абсолютно серьезное выражение лица. Она обнимает меня, потом Китнисс, и, похоже, что-то шепчет ей на ухо – Китнисс улыбается. Затем Рубака обнимает Китнисс за плечи и наклоняется, чтобы поцеловать её в губы. Она отскакивает на лице шок, а Рубака и Хеймитч смеются. Думаю, Хеймитчу стоит предупредить друга, кто теперь, скорее всего, станет первой целью Китнисс на арене. Нас с Китнисс, вместе с Рубакой и Сидер, миротворцы подталкивают к лифтам. Им, похоже, надоели нерасторопливые победители. Китнисс снова берёт меня за руку, и я сжимаю её. Позади слышится шорох, будто кто-то бежит в тяжёлом платье, и рядом с Китнисс появляется девушка. На ходу она стягивает с головы венок из ветвей и листьев. Мы стоим перед дверями лифта, ожидая, и я как следует её разглядываю. Джоанна Мейсон. Наверное, самая молодая победительница здесь, не считая нас с Китнисс. Когда она выиграла пару лет назад, то прославилась тем, что на интервью притворялась плаксивой и напуганной, почти всё время Игр пряталась на деревьях, а потом, взяв топор, перебила последних соперников, и слёзы, да и любые эмоции, мгновенно исчезли. У неё тёмные, торчащие в разные стороны волосы и большие карие глаза. — Ужасный костюм, да? — спрашивает она Китнисс,и она мгновенно замирает, как всегда, когда с ней пытаются разговаривать незнакомцы. — Мой стилист – самый круглый дурень в Капитолии. Наши трибуты уже лет тридцать носят наряды лесных деревьев. Вот бы поработать с Цинной. У вас просто потрясающий вид. Лицо Китнисс становится непроницаемым. — Да, — отвечает она сухо. — Он помогал мне разработать свою линию одежды. Ты бы видела, что Цинна делает с бархатом. —Видела. Во время вашего тура. Это чудо без лямок в Дистрикте номер два, темно-синее с бриллиантами? Такая прелесть, что я готова была протянуть руку через экран и сорвать его прямо с твоей спины. Китнисс делает крошечный шаг ближе ко мне и не отвечает. Джоанна, без капли смущения, расстёгивает своё коричневое платье с узором будто кора дерева, выскальзывает из него и с отвращением отпинывает в сторону. Я быстро отворачиваюсь, осознав, что теперь на ней нет ничего, кроме туфель. Мы впятером заходим в лифт, и стеклянные стены отражают оранжевое свечение наших костюмов. Я пытаюсь найти на потолке что-нибудь интересное, чтобы смотреть туда. — Ты же Пит? Я опускаю глаза немного вниз, смотрю на девушку и улыбаюсь. Стараюсь не опускать взгляд ниже рта, хотя её грудь определённо попадает в поле моего бокового зрения. — Ага. — Обожаю твои картины. А вот та с переродками? Как будто я всё это переживала заново. Значит, она провокаторша. Я не ведусь. — Спасибо. — Ты пишешь портреты? Я моргаю. — Пока нет. — Жаль. Я всегда хотела, чтобы меня кто-нибудь написал. Наверное, уже поздно. Она бросает взгляд на Китнисс, затем подмигивает мне, и тут до меня доходит. Я ухмыляюсь. На седьмом этаже она выходит, и я решаюсь взглянуть на грозное лицо Китнисс. Сдерживаюсь, пока Рубака и Сидер не выходят на одиннадцатом, а потом начинаю смеяться. — В чем дело? — говорит она, отпуская мою руку. Лифт останавливается, двери открываются. — В тебе, Китнисс. Разве не видишь? — Чего не вижу? Я выхожу в наши апартаменты и жду, пока она последует за мной. Она так трогательно сердится. — Почему они все так себя ведут. Финник с его сахарком, Рубака с поцелуями, а теперь эта девушка начала раздеваться, — Я пытаюсь стереть улыбку с лица, но её хмурые глаза только больше сверлят меня. — Они же играют с тобой, потому что ты... Понимаешь? — Нет, не понимаю. Я ищу подходящие слова чтобы как-то объяснить. — Например, не могла смотреть на мое обнаженное тело, даже когда я был при смерти. Ты такая... чистая Румянец проступает сквозь её плотный макияж. — Неправда! — возмущённо говорит она. — Да я целый год, когда видела камеры, чуть не срывала с тебя одежду! Ага. Да если бы. Как ей объяснить, что есть девушки, которые могут просто подойти к парню и выглядеть так, будто прекрасно знают, что делают, а есть те, которые выглядят так неловко даже тогда, когда принимает поцелуи на обнажённые плечи? — Да, но... Понимаешь, для Капитолия ты слишком чистая. По мне, так все идеально. Они тебя просто дразнят. — Нет, насмехаются! И ты с ними заодно! И я улыбаюсь, но совсем не из-за этого. Виной внезапное осознание, что ей это небезразлично. Что ей не нравится, когда её считают неопытной. И что она ревнует, а это должно быть так же неожиданно для неё, как и для меня. Но развивать эту мысль сейчас бесполезно, так что, пожалуй, придётся позволить ей немного посердиться. Другой лифт открывается, там Хеймитч и Эффи, оба улыбаются. Затем Хеймитч выходит и хмуро смотрит на что-то позади нас. Я резко оборачиваюсь и сердце уходит в пятки. — Кажется, в этот раз вам подобрали сочетающийся комплект! — ужасно говорит Эффи. Она говорит про безгласых. Наших слуг в Тренировочном центре. Рыжеволосую девушку с прошлого года, которую Китнисс встретила ещё давно. И рыжеволосого мужчину, которого мы оба знаем. Дарий. Миротворец, наказанный за попытку помочь Гейлу.