Глава 25. Когда круг замыкается

Люди начинают выдавать себя не тогда, когда их ловят. Слишком поздно. В этот момент уже неважно, насколько уверенно они держат подбородок, как долго смотрят тебе в глаза и каким голосом требуют присутствия адвоката. Настоящая паника проявляется раньше: в торопливо удалённом сообщении, звонке человеку, с которым не разговаривал несколько лет, внезапном закрытии фирмы, существовавшей десятилетие, переводе денег между счетами посреди ночи. В потребности немедленно исправить то, что до вчерашнего дня даже не считалось проблемой. Виновный редко бежит прямо к выходу. Сначала он выключает свет, задёргивает шторы, проверяет замки, ах да, а еще сжигает бумаги, о которых никто пока не спрашивал, а потом всегда очень так искренне удивляется, почему все решили посмотреть именно туда. Джордж разбудил меня в шесть утра своим звонком. Я нащупала телефон где-то под подушкой, уронила его на пол, выругалась и только с третьей попытки увидела имя на экране. За окном ещё не рассвело окончательно, номер был залит серым светом, от которого мебель выглядела плоской и ненастоящей. Льюис спал рядом, отвернувшись к окну, одна рука лежала поверх одеяла на моей стороне, словно даже во сне он проверял, не исчезла ли я. — Что случилось? — спросила я вместо приветствия. Голос был хриплым, голова тяжёлой после двух часов сна и слишком большого количества документов, дат и финансовых цепочек. — Йонас засуетился, — сказал Джордж. Я села, одеяло сползло к поясу. От резкого движения закружилась голова, пришлось закрыть глаза и прижать пальцы к переносице. — Кто? — Йонас. Сон исчез, правда не совсем так, как обычно, когда мозг ещё некоторое время сопротивляется реальности и пытается убедить тебя, что любой разговор может подождать до кофе. Имя Йонаса прошло по нервам коротким электрическим разрядом, и тело моментально вспомнило всё, сразу готовясь к новому бою. Отдохнуть можно после победы в войне. — Что именно он сделал? — За последние четыре часа его представители связались с тремя людьми из старого персонала вечеринки. Один получил предложение о работе в Дубае, второй уведомление от адвокатов о нарушении соглашения о конфиденциальности, третьему попытались выкупить долю в компании. — Откуда мы это знаем? — Один из них написал адвокату Эммы, той самой девушки, которой в свою очередь позвонил Шарлю, третий оказался умнее и сохранил письмо. Я посмотрела на часы. Шесть ноль семь. — За четыре часа? — Он не спал. — Мы тоже. — Да, но мы не предлагаем людям срочно переехать в другую страну. Льюис пошевелился рядом, открыл глаза и несколько секунд смотрел на меня, пытаясь понять, почему я сижу на кровати и прижимаю телефон к уху с выражением, не обещающим ничего хорошего, да еще и шепчу. Я включила громкую связь. — Повтори, — сказала я. — Доброе утро и тебе, Льюис, — отозвался Джордж. — Доброе, — сонно ответил тот. — Что происходит? — Йонас начал зачищать людей. Льюис поднялся на локте. — Он знает про материалы? — Не обязательно. Но чувствует, что что-то изменилось. Возможно, кто-нибудь из тех, с кем мы связались для проверки документов, предупредил его. Возможно, его юристы заметили запросы. Или Дэмиан догадался, что у Шарля появилось что-то серьёзное. — Шарль говорил только с нами, — сказала я. — Его жена связывалась с адвокатом Эммы. Адвокат запросил архив клиники и банковские подтверждения. Достаточно одного человека внутри, чтобы информация ушла дальше. Я спустила ноги на пол. Холодный паркет неприятно обжёг ступни. На стуле лежал мой комбинезон, всё ещё не отправленный в командную прачечную после Монако, детская кепка висела на спинке, а кубок стоял на столе рядом с недопитой бутылкой воды. Победа занимала слишком много места в маленьком гостиничном номере. Даже ночью металлическая поверхность отражала свет с улицы, напоминая, что несколькими часами раньше я выиграла гонку, о которой мечтала три года. Сейчас кубок выглядел просто тяжёлой блестящей вещью. — Что ещё? — спросила я. На другом конце послышался стук клавиш. — Семейный офис Йонаса отправил запрос на ликвидацию двух компаний. Одна оплачивала аренду дома, где проходила вечеринка. Вторая проводила деньги букмекерскому посреднику. — Как быстро можно ликвидировать компанию? — Не так быстро, как ему хочется. Но можно вывести активы, заменить директоров и уничтожить часть внутренней переписки. — Резервные копии? — Уже запросили через юристов. И ещё кое-что. Джордж замолчал. Я ненавидела такие паузы. Они никогда не означали, что человек просто собирался подобрать более красивую формулировку. Обычно после них появлялось нечто, способное окончательно изменить смысл разговора. — Говори. — Один из аккаунтов, связанный с Йонасом, начал закрывать позиции на нелегальной платформе ставок. Льюис сел окончательно. — Ставки на что из? — На гонки. Чаще всего это Формула-1, младшие серии, виртуальные соревнования. В основном через цепочку подставных аккаунтов. — Он ставил на собственные гонки? — спросила я. Это что-то новое, я видела другого типа ставок, неужели еще и это ? — Похоже. — Это уже было в материалах? — Были переводы букмекерскому посреднику. Мы не знали, кто контролировал счета. Сегодня ночью с них начали выводить деньги на криптокошельки. Один кошелёк связан с устройством, которым пользовался личный помощник Йонаса. Я встала и подошла к окну. Внизу город медленно включался, понедельник выходной у нас, но не у 90% населения. По улице прошёл мусоровоз, возле входа в отель остановилось такси, мужчина в костюме курил под навесом, поглядывая на часы. Нормальное утро людей, которым не приходилось обсуждать, ставил ли пилот Формулы-1 деньги на исходы собственных гонок и закрывал ли несовершеннолетних девушек в доме после ухода спонсоров. — Значит, мы попали точно, — сказала я. — Именно поэтому звоню, — ответил Джордж. — Цепочка пришла в движение. Он пытается закрыть одновременно людей, компании и деньги. Если бы речь шла только о старой вечеринке, он давил бы на Эмму. Но он трогает букмекеров и семейный офис. Значит, боится всего архива. — Или Дэмиан велел ему чистить всё. — Возможно. Льюис подошёл сзади и положил ладонь мне на пояс. Тёплая кожа, сонное дыхание возле виска. Этот жест был настолько обычным, что на секунду разговор о преступлениях и финансовых схемах показался ещё более ненормальным. — Где София? — спросил он. — У родственников, — ответила я. — Она уехала после нашего диалога с Шарлем. Обещала хотя бы сутки не открывать ноутбук. Джордж фыркнул. — Она уже отвечает в чате. Я посмотрела на телефон. В общем чате появилось восемь новых сообщений. София: Я не работаю. Просто уточняю. Макс: Ты прислала таблицу. София: Таблица не считается работой, если я сделала её лёжа. Джордж: Это не так работает. София: Вы разбудили меня. Макс: Нас тоже разбудили. София: Ты написал в чат в 04:12. Макс: Я не спал. София: Это не оправдание, думаю нужно обратиться к психологу, он сможет подкорректировать твой график сна. Я улыбнулась. — Что делаем? — спросила я. — Ничего сами, — сказал Джордж. — Передаём движение по счетам юристам и следователям. Адвокат Эммы уже связался с полицией. Сохранены письма, записи попыток давления и запросы на вывод денег. Чем больше Йонас делает, тем больше создаёт новых доказательств. — Он может добраться до девушек. — Их перевезли. — Куда? — Я не знаю. И тебе не скажут. Это было правильно. Я всё равно почувствовала раздражение. Контроль вообще имел неприятную особенность: стоило лишиться его однажды, как потом хотелось знать абсолютно всё. Адрес, номер машины, имя охранника, да даже сколько окон в доме, кто имеет ключи, где ближайшая больница. Не потому, что информация действительно помогала, а потому, что её отсутствие слишком напоминало беспомощность. Возможно это была паранойя, хот она это и была — Хорошо, — сказала я. — Держи меня в курсе. — Не лезь к Йонасу. — Я ничего не сказала. — Тебе не нужно. — Джордж. — Ты пошла к Дэмиану после статьи. — И совершила ошибку. — Прекрасно. Повтори это ещё раз и запиши. — Я не пойду к Йонасу. — Обещаешь? Я посмотрела на Льюиса. Он приподнял бровь. — Обещаю. — Удивительно. — Могу забрать обратно. — Не можешь. Джордж завершил звонок. Несколько секунд я продолжала держать телефон возле лица, хотя экран уже погас. В отражении окна видела себя: спутанные волосы, растянутая футболка Льюиса, повязка за ухом, под которой медленно чесался шрам. И его руки у меня на талии. — Ты действительно не пойдёшь? — спросил он. — Нет. — К Йонасу. — Я поняла уточнение. — Просто после твоего «обещаю» всегда хочется проверить мелкий шрифт. Я повернулась к нему. — У меня есть мелкий шрифт? — Огромный. Обычно там написано: «обещание не действует, если Лиа разозлилась, испугалась, увидела мотоцикл или решила, что правила составлены недостаточно умными людьми». — Очень односторонний договор. — Основан на опыте. Он поцеловал меня в лоб. — Вернёмся в кровать. — Я уже не усну. — Тогда полежим. — Какой смысл лежать, если не спишь? — Ты правда спрашиваешь меня об этом? Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. — Господи, — сказала я. — Сейчас шесть утра, а ты уже начал. — Я ничего не сказал. — Лицо сказало. — Моё лицо ни в чём не виновато. В кровать мы всё-таки вернулись. Льюис включил новости без звука и положил телефон экраном вниз, когда увидел первый материал о «странной активности вокруг представителей Йонаса Рейнера». Журналисты пока не знали ничего конкретного. Один писал о возможном конфликте со спонсором. Другой о финансовой проверке. Третий утверждал, что Йонас готовил неожиданное заявление об уходе из спорта, хотя за два часа до этого его пресс-служба рекламировала новую коллекцию часов с его лицом. Информация ещё не появилась, но запах крови уже почувствовали. И медиа начали кружить. Как самые настоящие коршуны, готовые растерзать свою жертву ради сенсации. К девяти утра стало ясно, что Йонас паникует не один. Его отец связался с владельцем крупнейшего издания, пытаясь остановить готовящуюся публикацию. Мать позвонила человеку из попечительского совета фонда, который финансировал одну из молодёжных гоночных программ, и потребовала удалить архив фотографий с закрытого благотворительного мероприятия. Старший брат через знакомых пытался выяснить, кто из сотрудников полиции запрашивал данные о кипрской компании. Они двигались как семья. Очень слажено и дружно, хотя, этому как минимум есть оправдание: потонет один, за ним на дно пойдут и все остальные. Поэтому сейчас было очень важно закрыть все двери, счета, убрать все имена с этого и того света, удалить фотографии, которые могли всплыть. Словно проблема заключалась не в поступках Йонаса, а в том, что кто-то наконец получил возможность их увидеть. Джордж отправлял обновления каждые двадцать минут. Джордж: Удалили страницу агентства, которое набирало девушек. Через минуту: Архив уже сохранён. Потом: Личный помощник Йонаса пытался вылететь в Катар. Его остановили на паспортном контроле для беседы. Макс: Очень естественное поведение невиновного человека. София: Не пиши это публично. Макс: Я написал в закрытый чат. София: У тебя понятия «закрытый» и «публичный» разделяет примерно одна неправильная кнопка. Я сидела на краю кровати, ела холодный круассан и наблюдала, как человек разрушал себя быстрее, чем мы успевали собирать следы. В десять пятнадцать семейный юрист Йонаса направил Эмме письмо. И конечно же не напрямую, а через её адвоката. Предлагал пересмотреть условия старого соглашения, выплатить дополнительную компенсацию и полностью покрыть пожизненную психотерапию при условии, что она подтвердит отсутствие претензий к Йонасу. Я перечитала текст трижды. — Они предлагают купить её второй раз, — сказала я. Льюис сидел за столом с ноутбуком и разговаривал с представителем своей команды. Услышав, отключил микрофон. — Не купить. Заставить подтвердить их версию. — Формулировка «добровольно присутствовала на мероприятии». — Ей было семнадцать. — И они всё равно это написали. Ни извинений, ни признания, ни одной человеческой фразы, ничего что должен сказать человек в свое оправдание. Только «урегулирование», «отсутствие умысла», «ошибочная интерпретация» и деньги, которыми можно было оплатить лечение последствий того, чего, согласно письму, вообще не происходило. Эмма отказалась. Простым и красивым, а самое главное одним предложением через адвоката. Моя клиентка не продаёт правду повторно. Письмо попало в полицейский архив. В одиннадцать двадцать Йонас позвонил бывшему сотруднику безопасности. Тому самому, который сохранил записи с камер. Разговор длился семь минут. Сотрудник заранее предупредил адвоката и включил запись в соответствии с местным законодательством. Йонас начал спокойно, спросил о семье, о работе, напомнил, что когда-то помог оплатить операцию его матери, затем предложил деньги, потом работу, потом произнёс имя дочери и школу, в которую она ходила. Не угрожал напрямую, такие люди редко делают это прямо, если уверены, что слова могут записать. Он просто сказал: — Было бы неприятно, если бы прошлые ошибки повлияли на настоящее твоих близких. Я слушала запись в наушниках. Голос Йонаса звучал мягко, почти дружелюбно. Не было ни крика, ни грубости. Только спокойная интонация человека, привыкшего считать чужую семью частью переговоров и главный закон: при наличии денег сложно найти то, что нельзя купить. У меня начали дрожать пальцы, но не от страха, а от искреннейт ненависти. — Останови, — сказал Льюис. Я сняла один наушник. — Мне нужно дослушать. — Ты уже поняла. — Хочу знать, что он сказал. — Зачем? Я посмотрела на экран. — Потому что он делал это с людьми годами. И все слышали только по отдельности. Каждый думал, что остался с ним один на один. Теперь хотя бы кто-то должен услышать целиком. Льюис не стал спорить, лишь сел рядом, взял меня за руку и слушал остаток записи вместе со мной. Сотрудник безопасности отказался. Йонас перестал притворяться дружелюбным. — Ты не понимаешь, против кого идёшь. Фраза была знакомой, Дэмиан говорил иначе, но смысл оставался тем же. Это его любимое и базовое: посмотри, насколько я сильнее тебя. В двенадцать полиция получила запись. В двенадцать семнадцать крупнейшая спортивная компания, выпускавшая одежду с именем Йонаса, объявила о временной приостановке сотрудничества «до прояснения обстоятельств». Через девять минут производитель часов удалил его лицо с главной страницы сайта. Ещё через пять автомобильный бренд, для которого он снимался в рекламной кампании, сообщил о немедленном прекращении контракта. Они пока не знали всей информации. Но знали достаточно, чтобы начать спасать себя. Спонсоры вообще не обладают совестью в человеческом понимании. У них есть юридические отделы, индексы репутационного риска и люди, способные за полчаса удалить многолетнюю дружбу из социальных сетей. Вчера Йонас назывался «воплощением бесстрашия, скорости и молодого успеха». Сегодня эти же компании выпускали заявления о «нулевой терпимости». Его имя исчезало с сайтов быстрее, чем появлялись новые обвинения. Коллекцию часов переименовали, рекламные ролики скрыли, а фотографии удалили, благотворительный фонд, где Йонас числился амбассадором защиты молодёжи, закрыл страницу и пообещал внутреннюю проверку. Ирония была настолько мерзкой, что даже смеяться не получалось. — Они все знали слухи, — сказала я. — Не могли не знать. Льюис посмотрел на меня поверх телефона. — Слухи позволяют ничего не делать. — Пока не появляется риск потерять деньги. — Да. — Тогда они внезапно обнаруживают ценности. Он не ответил. В тринадцать ноль две вышел материал. но опять он был не наш и не от журналиста, которому мы передавали документы. Юристы ещё проверяли разрешённый архив и не собирались публиковать до получения согласия Эммы, кто-то другой успел раньше. Позже выяснилось, что это был бывший сотрудник личной команды Йонаса. Человек, которого ночью пытались отправить в Дубай, получил письмо о расторжении контракта и решил больше не защищать людей, уже назначивших его виновным. Он передал независимому расследовательскому изданию копию внутреннего архива. Там было всё, чего не хватало для неоспоримой связи. Оригинальный список гостей с датами рождения. Это был оригинальный файл с цифровой подписью агентства и историей изменений. Переписка личного помощника Йонаса, где тот отправлял ему фотографии девушек и указывал возраст. Ответ Йонаса: Семнадцать нормально. Только уберите её до утра Видео из коридора с точной временной меткой. Сообщение организатору после госпитализации Эммы: Решите через D. Никакой полиции Платёж в клинику. И отдельная папка по ставкам. На экране моего телефона заголовок занимал несколько строк.

НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИЕ ГОСТЬИ, ПОДМЕНЁННЫЕ МЕДИЦИНСКИЕ ДАННЫЕ И СТАВКИ НА СОБСТВЕННЫЕ ГОНКИ: ВНУТРЕННИЙ АРХИВ ЙОНАСА РЕЙНЕРА

Я не открыла сразу. Сначала позвонила жене Шарля. — Это ваши материалы? — Нет, — ответила она. Голос дрожал. — Но часть совпадает. — Лицо Эммы видно? — Нет. Издание закрыло имена и фотографии всех девушек. Адвокат уже проверяет. — Она знает? — Да. — Как она? На другом конце возникла короткая пауза. — Сказала, что впервые не чувствует себя единственной сумасшедшей в комнате. Я закрыла глаза. — Передай ей, что она ничего не обязана делать дальше. — Передам. Только после этого открыла статью. Она была написана без наслаждения чужим унижением, без грязных подробностей и даже без попытки превратить несовершеннолетних девушек в приманку для кликов. Авторы выстроили хронологию, привели документы, проверили метаданные, получили комментарии двух бывших сотрудников и специалиста клиники. Лица пострадавших скрыли, их имена заменили буквами. Йонаса не называли чудовищем, это просил ее требовалось. Документы делали это лучше любого прилагательного. Через подставные аккаунты Йонас ставил на собственные квалификационные результаты, сходы соперников и количество штрафов в гонках. Несколько ставок были сделаны на события, на которые он мог повлиять непосредственно. В одном сообщении помощнику он написал: Если не пройду в третий сегмент, счёт закроется в плюс. Не трогай до сессии В другом обсуждал вероятность контакта с конкретным пилотом. Не договорной исход в прямом смысле. Хуже. Человек, сидевший в машине рядом с другими гонщиками на скорости триста километров в час, рассматривал собственную ошибку, штраф или контакт как финансовую позицию. В архиве была ставка и на мой сход. Да-да, вы все правильно поняли, то, что было именно три года назад, Гран-при Монако. Сумма небольшая по его меркам, разбитая между четырьмя аккаунтами. Но на самом деле такой суммы хватило бы, чтобы жить 5 семьям минимум 70 лет ни в чем себе не отказывая Лиа Моро не будет классифицирована на финише. Сделана утром в день аварии. Я смотрела на строчку, пока цифры не начали двоиться. — Лиа? — позвал Льюис. Я передала ему телефон, он прочитал. Лицо стало неподвижным. — Он знал? — Не обязательно. — Ставка сделана утром. — Он мог просто ставить против меня. — В день, когда отказали тормоза. Я встала, прошла к окну, потом обратно. В теле появилось слишком много энергии, которую некуда было деть. Хотелось двигаться, что-нибудь разбить, позвонить Йонасу, Дэмиану, полиции, Морелю, любому человеку, способному ответить, кто именно знал о моей машине до старта. — Это связывает его с саботажем? — спросил Льюис. — Нет. Ставка не доказательство. Он мог делать такие постоянно. — Но почему именно на сход? — Потому что он меня ненавидел. Потому что считал слабой. Потому что знал трассу. Не знаю. Он работает в конечном итоге на Дэмиана Я снова посмотрела на экран. Четыре аккаунта, одинаковое время и переводы через посредника, связанного с фондом семьи Дэмиана. — София должна увидеть. — Уже видит. Общий чат взорвался сообщениями. София: Ничего не публикуем. Никаких выводов о связи с аварией. Макс: Он поставил на её сход утром. София: Я вижу. Макс: И? София: И это подозрительно. Не доказательство саботажа. Джордж: Платформа сохранила IP и устройства. Один аккаунт входил из командного отеля.

Кто имел доступ?

Джордж: Проверяем. Макс: Где Йонас? Ответ появился через минуту. Джордж: В семейном доме. Возле входа полиция. Я подошла к телевизору и включила новости. Вертолётная съёмка показывала длинную подъездную дорогу, закрытые ворота и несколько полицейских машин. У ограждения уже собрались журналисты. Репортёр говорил о финансовых преступлениях, давлении на свидетелей, возможном вовлечении несовершеннолетних и незаконных ставках. Потом ворота открылись, из дома вышли двое сотрудников полиции, а между ними Йонас, но без наручников, в тёмной куртке, кепке и очках, хотя день был пасмурным. Адвокат шёл рядом, что-то говорил журналистам, охрана оттесняла камеры. Йонас не смотрел по сторонам до момента, пока не дошёл до машины. Затем поднял голову и посмотрел прямо в объектив. Я ожидала увидеть страх или стыд, может быть ярость, что угодно человеческое, но он улыбнулся, не широко, только уголком рта. Так улыбаются люди, всё ещё уверенные, что происходящее является временным неудобством. Что семья договорится. Адвокаты найдут ошибку. Бренды вернутся после паузы. Пострадавших объявят лгуньями. Публика устанет и переключится на следующий скандал. Его посадили в машину. Репортёр уточнил, что Йонаса задержали для допроса по подозрению в давлении на свидетелей, финансовых нарушениях, незаконной организации ставок и возможном участии в сокрытии преступлений против несовершеннолетних. Вопрос о мере пресечения должны были рассмотреть после первичных следственных действий. — Он думает, что выйдет, — сказала я. — Возможно, выйдет до суда, — ответил Льюис. — Деньги, адвокаты, связи. — Но в паддок уже не вернётся. Этого я не знала наверняка. Ни одна гоночная команда ещё не выпустила окончательного заявления. Формально Йонас оставался пилотом, пока контракт не расторгнут. Но после внутреннего архива, ставок и полицейской машины даже самые трусливые руководители не могли сделать вид, что речь шла о личном скандале. Через двадцать минут его команда объявила о немедленном отстранении. Через сорок о расторжении контракта. Все бренды, которые утром «приостанавливали сотрудничество», к вечеру прекратили его окончательно. Даже производитель гоночных перчаток удалил его имя из каталога. Йонас исчезал из коммерческой реальности по частям. Но люди, которых он травмировал, не получали вместе с этим удалением ни прошлых лет, ни здоровья, ни возможности снова доверять собственным воспоминаниям. Я не чувствовала победы. Ждала. Думала, что в момент, когда его уведут полицейские, внутри что-то обязательно откроется. Станет легче дышать. Исчезнет один из образов, годами стоявших за моей спиной. Я мечтала об этом слишком долго: увидеть, как Йонас теряет красивую жизнь, спонсоров, команду, право улыбаться перед камерами и делать вид, что все истории о нём придуманы завистниками. Но когда это произошло, мне было только холодно. Потому что его уничтожила не моя месть. Его уничтожили собственные сообщения, деньги, видео, которые они записывали, чтобы в будущем повеселиться и посмеяться, девушки, которых он считал достаточно слабыми, чтобы они никогда не заговорили. И один сотрудник, которого он попытался выбросить раньше, чем тот успел понять, что хранит. Телефон завибрировал. Номер Дэмиана. Первое сообщение: Не перепутай чужую панику со своей победой. Я смотрела на экран. Льюис увидел имя. — Не отвечай. — Почему? — Потому что именно этого он хочет. Я открыла переписку.

Йонаса забрала полиция. Его команда расторгла контракт. Спонсоры ушли. Думаю, с определением победы он бы поспорил.

Ответ появился почти сразу. Дэмиан: Йонас всегда был слабым звеном. Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Не горячая и хаотичная, как во время разговора в Монако. Холоднее. Точнее.

Забавно. До сегодняшнего дня ты называл его семьёй.

Семья не означает слепоту к недостаткам.

Нет. Для тебя семья означает общий финансовый счёт и взаимное сокрытие преступлений.

Точки печати появились, исчезли, снова вернулись. Будь осторожна с формулировками. Особенно после нападения на меня.

Подай в суд.

Ты очень хочешь оказаться в суде?

Я очень хочу, чтобы там оказался ты.

Льюис провёл ладонью по лицу. — Лиа. — Я не иду к нему. Уже прогресс. — Ты просто пригласила его в суд. — Это безопасное общественное место. Дэмиан ответил: Ты считаешь, что падение Йонаса приблизило тебя ко мне. На деле он заберёт с собой только собственную грязь.

Твоя фамилия стоит в переводах.

Пауза. Дольше предыдущих. Я специально написала расплывчато. Не сказала, какие именно переводы мы нашли и сколько знали. Пусть решает сам, чего следует бояться. Моя фамилия стоит на тысячах документов.

Значит, следователям будет из чего выбрать.

Ты совершаешь ошибку, думая, что люди рядом останутся, когда поймут цену твоей войны. Я посмотрела на Льюиса. Он прочитал через плечо. — Напиши, что цена уже известна. Я усмехнулась. — Ты же просил не отвечать. — Поздно.

Они цену знают. В отличие от тебя, я не покупаю их молчание.

Ответ пришёл мгновенно. Нет. Ты покупаешь преданность собственной травмой. Джордж уже публично унизил себя. Льюис поставил под удар карьеру. Макс стал объектом расследований прессы. Сколько ещё людей должно пострадать, прежде чем ты признаешь, что разрушаешь всё, к чему прикасаешься? Слова нашли нужное место. Конечно. Он всегда знал, где оно находится. Я прочитала сообщение ещё раз. Льюис забрал телефон. — Хватит. — Верни. — Нет. — Я отвечу. — Именно поэтому не верну. — Он думает, что… — Мне всё равно, что он думает. Льюис положил телефон на высокий шкаф, куда я не могла дотянуться без стула, что было особенно унизительно. — Ты серьёзно? — Да. — Я гонщик Формулы-1. Думаешь, не достану? — Думаю, пока ты будешь искать стул, успеешь перестать реагировать. — Ненавижу твои методы. — Работают? Я посмотрела на шкаф. Потом на него. — Возможно. — Тогда садись. — Ты говоришь как София. — Она дала инструкции. — Конечно. Он выключил телевизор. Изображение полицейской машины исчезло, экран стал чёрным, и номер впервые за весь день перестал напоминать редакцию новостей, штаб расследования или комнату ожидания перед катастрофой. — Что ты делаешь? — спросила я. — Мы смотрим фильм. — Сейчас? — Именно сейчас. — Йонаса задержали. — Он останется задержанным, даже если мы два часа не будем обновлять ленту. — Дэмиан написал… — Дэмиан тоже переживёт без твоего ответа. — Не уверена. — Надеюсь. Льюис взял пульт и открыл список фильмов. — Выбирай. — Я не могу смотреть фильм. — Можешь. — Не смогу сосредоточиться. — Тогда будешь задавать вопросы каждые пять минут, а я притворюсь, что не раздражён. — Как романтично. — Именно ради этого люди вступают в отношения. Я села на диван. — Только не гонки. — Я и не собирался. — Не пожары. — Очевидно. — Не фильм, где кто-нибудь лежит в коме. — У тебя очень специфические ограничения. — И никаких измен. Льюис посмотрел на меня. — После последних статей? — Именно. — Остаются документальные фильмы о природе. — Там животные постоянно едят друг друга. — Комедия? — Если она действительно смешная. — Как определить заранее? — По отсутствию Адама Сэндлера. — Жестоко. — Зато честно. В итоге выбрали старый фильм об ограблении. Не слишком серьёзный, не слишком романтичный, с людьми в красивых костюмах, которые составляли сложный план, обходили охрану и крали нечто дорогое у ещё более неприятного богатого человека. — Тебе нравится, потому что это похоже на нашу жизнь, — сказал Льюис. — У них лучше одежда. Через пятнадцать минут я всё-таки начала смотреть. Хоть часть мозга продолжала возвращаться к телефону на шкафу, к ставке на мой сход, к улыбке Йонаса перед полицейской машиной, к сообщению Дэмиана о людях, которых я разрушала. Льюис заметил. Он все замечает, особенно то, что касается меня. Ничего не сказал. Просто притянул меня ближе, позволил положить ноги ему на колени и начал медленно водить ладонью по голени. Ритмично и без цели, как будто тело можно было убедить успокоиться раньше головы. На экране главный герой объяснял план ограбления. — Он слишком много рассказывает, — сказала я. — Это нужно зрителям. — Если бы София это увидела, выключила бы фильм на второй минуте. — Потому что они не используют защищённый канал? — Потому что один человек знает весь план. Нельзя так делать. — У нас знает весь план София. — София не человек. Она резервный сервер на 100 терабайт. В дверь постучали и мы оба замерли. Льюис поставил фильм на паузу. — Ты кого-то ждёшь? — Нет. Стук повторился. Три быстрых удара, потом два медленных. Я узнала почерк. — Макс. — У него есть почерк стука? — К сожалению. Льюис открыл Макс стоял в коридоре, держа четыре коробки пиццы. За ним Джордж пытался удержать два больших пакета с суши и упаковку напитков. — Мы принесли еду, — объявил Макс. — Я вижу, — сказал Льюис. — Тогда почему не помогаешь? — Потому что ты уже держишь. — Великолепная логика. Джордж протиснулся внутрь боком. — Он заказал пиццу на двенадцать человек. — Нас четверо, — сказала я. — Я голодный, — ответил Макс. — Ты не считаешься за девять. — Посмотрим. — А суши зачем? Джордж поставил пакеты на стол. — Потому что Льюис написал, что ты хотела суши. Я посмотрела на Льюиса. — Я ничего не говорила. — Вчера хотела. — Вчера. — Желания не имеют срока годности. Макс уже открыл первую коробку. — У суши имеют. — Не трогай их руками, — сказал Джордж. — Я беру пиццу. — Ты сначала трогал коробку. — И? — Потом полезешь в общую еду. — Я гонщик. У меня чистые руки. — Это не медицинский сертификат. — Ты опять гладишь рубашки и поэтому решил, что лучше всех? — Какая связь? — Не знаю. Ты начал. Они вошли в номер меньше минуты назад, а пространство уже стало слишком маленьким для количества голосов, коробок и чужих курток. Макс занял кресло, хотя на нём лежали мои вещи, просто сел поверх них и заявил, что ничего не заметил. Ну да, не ему же их гладить потом. Джордж начал раскладывать суши по видам с серьёзностью инженера, распределяющего комплекты шин. Льюис вернулся на диван и попытался включить фильм. — Стой, — сказал Макс. — Что мы смотрим? — Уже смотрим, — ответила я. — Я пропустил начало. — Это твоя проблема. — Начните сначала. — Мы посмотрели двадцать минут. — Значит, недалеко. — Нет. — Я не пойму сюжет. Джордж, не поднимая головы от контейнеров, сказал: — Богатые люди крадут у другого богатого человека. — Понятно. — Вот. Сюжет объяснён. Макс взял кусок пиццы. — Кто главный? — Тот мужчина, — показал Льюис. — Почему он главный? — Потому что фильм про него. — Слабое объяснение. — Макс, просто смотри. — Я смотрю. Через тридцать секунд: — А это кто? Я закрыла лицо ладонями. — Начните сначала, — сказал Джордж. — Иначе он не заткнётся. Льюис тяжело вздохнул и перемотал. — Я был прав, — довольно сообщил Макс. — Нет. Мы капитулировали перед террористом. — Результат тот же. Мы начали фильм заново. На третьей минуте Джордж спросил, почему система безопасности в казино не заметила подмену камер. На пятой Макс заявил, что охранник мог просто посмотреть назад. На седьмой Льюис попросил их обоих перестать анализировать художественные условности. На девятой я заметила, что пицца с ананасами стояла ближе всего к Максу. — Ты заказал ананасы? — Да. — Зачем? — Мне нравится. — Ты чудовище. — Сегодня арестовали настоящее чудовище, а претензии у тебя ко мне? — Одно не отменяет другое. Джордж внимательно посмотрел на кусок. — Там ещё халапеньо. — Идеальное сочетание. — Сладкое, острое и сыр, — сказал Льюис. — Это не сочетание. Макс откусил. — Вы просто боитесь сложных вкусов. — Ты ешь макароны без соуса, — напомнила я. — Потому что иногда хочется чувствовать вкус макарон. — У них нет вкуса. — Есть. — Мука и соль. — Значит вы их просто неправильно готовите Джордж рассмеялся. Фильм продолжался на фоне. Мы почти не смотрели. Макс съел два куска, затем заявил, что суши не насытили его «даже эмоционально». Джордж сказал, что еда не обязана выполнять функции психотерапии. Макс ответил, что тогда не понимает смысла десертов. Льюис попытался украсть последний ролл с лососем из моего контейнера. Я ударила его палочками по пальцам. — Это мой. — У тебя ещё три. — Этот последний. — Последний из четырёх. — Принцип. — У нас отношения. — Не коммунизм. Макс посмотрел на Джорджа. — Видишь? Ты ничего не потерял. В комнате что-то изменилось. Смех оборвался не полностью, но наткнулся на фразу и на секунду застыл. Макс понял. — Чёрт, — сказал он с набитым ртом. — Это прозвучало хуже, чем я хотел. — Удивительно, — ответил Джордж. — Я не имел в виду… — Знаю. — Могу уйти. — Не драматизируй. — Я не драматизирую. Предлагаю решение. — Просто ешь свою преступную пиццу. Макс посмотрел на меня, словно спрашивая, нужно ли вмешаться. Я едва заметно покачала головой. Джордж действительно знал. Льюис молча положил украденный ролл обратно в мой контейнер. Я подвинула его к Джорджу. — Будешь? Он посмотрел на меня. — Это подачка из жалости? — Нет. Я просто поняла, что он с огурцом. — Тогда буду. Неловкость отступила, но не исчезла. Подобные вещи вообще не растворяются от одной шутки и ролла. Но позволила нам продолжить вечер, не превращая каждое движение в заседание по вопросу чувств Джорджа. Через сорок минут Макс нашёл телефон на шкафу. — Почему он здесь? Льюис бросил на меня предупреждающий взгляд. — Потому что Лиа переписывалась с Дэмианом. Макс застыл с телефоном в руке. — Ты что? — Только сообщениями. — Это должно меня успокоить? — Физического насилия не было. — Потрясающе. Прогресс. Джордж протянул руку. — Дай. Макс открыл переписку. Надо поменять пароь. — Эй. — Поздно. Он прочитал. С каждым сообщением лицо становилось жёстче. — «Сколько ещё людей должно пострадать». Какой заботливый. — Он хотел, чтобы я почувствовала вину. — Получилось? Я не ответила. Макс посмотрел на меня. — Значит, получилось. — Не начинай. — Я не начинаю. Я заканчиваю. Он начал печатать. Я вскочила с дивана. — Что ты делаешь? — Отвечаю. — Нет! Я попыталась забрать телефон. Макс поднял руку над головой. — Верни! — Ты маленькая. — Я нормального роста. — Для гонщика. — Макс! Я встала на носки и схватила его за запястье. Он отодвинулся. Я полезла через кресло, наступила на коробку, крышка провалилась, оставшийся кусок пиццы перевернулся сыром вниз мне на носок. — Твою мать! Джордж согнулся от смеха. Льюис попытался отнять телефон у Макса с другой стороны. — Не отправляй ничего. — Я ещё не закончил. — Что ты написал? — спросила я. — «Лиа занята празднованием. Попробуйте никогда». — Удали. — Хороший ответ, — сказал Джордж. — Ты не помогаешь. — Я ничего не обещал. Макс держал телефон обеими руками, а мы с Льюисом пытались вырвать его. В процессе он отступил, зацепился за край ковра и упал на кровать. Я навалилась сверху, схватила телефон, Льюис удерживал его руку, а Джордж стоял рядом и давал крайне полезные комментарии: — Левее. — Чью сторону ты занял? — спросил Макс. — Зрителя. — Предатель. Я вырвала аппарат. Сообщение не отправилось. — Никогда больше не трогай мой телефон. — Ты сама оставила его в общем пространстве. — На шкафу высотой два метра! — Общем вертикальном пространстве. — Это не существует. — Теперь существует. Льюис сел на край кровати и посмотрел на мой носок. — У тебя пицца на ноге. — Я заметила. Макс приподнялся. — Не выбрасывай. Верх не коснулся пола. — Ты отвратительный. — Правило пяти секунд. — Она лежит сыром на носке уже минуту, — сказал Джордж. — Носок чистый? — Не отвечай, — попросил Льюис. — Я не хочу знать продолжение. Я сняла носок и бросила Максу. Он поймал его инстинктивно, понял, что именно держал, и сразу швырнул обратно. — Фу! — Чистый же. — Это другое. — Сложные вкусы тебя не пугают. Джордж сел на пол, уже не пытаясь скрывать смех. Льюис закрыл лицо руками. Макс заявил, что мы все психически нездоровы и именно поэтому он предпочитает есть один. Фильм к тому моменту дошёл до финального ограбления, но никто не знал, как именно герои туда добрались. — Нужно перемотать, — сказал Макс. Все трое одновременно закричали: — Нет! Он поднял руки. — Хорошо. Господи. Я вернула телефон на стол, но экраном вниз. Сообщение Дэмиана осталось без ответа. Впервые не потому, что мне запретили, забрали телефон или я не знала, что сказать. Просто в комнате происходило нечто важнее. И я была этому безумно рада. Макс спорил с Джорджем о том, можно ли считать суши бутербродом. Льюис вытирал соус с моей ноги влажной салфеткой и утверждал, что отношения с человеком, неспособным нормально донести пиццу до рта, не входили в его планы. За окном шёл дождь, капли дробно стучали по стеклу, экран телевизора освещал коробки, куртки и лица людей, которых Дэмиан называл моими жертвами. Они не выглядели жертвами. Уставшими да, возможно, злыми, иногда ранеными мной, друг другом и собственными решениями, но они оставались, потому что хотели. Джордж мог уйти после того, что произошло между нами. Макс после каждого раза, когда я не слушала его и заставляла вытаскивать себя из очередной катастрофы. Льюис после видео, статей, Джорджа и бесконечной необходимости встречаться в служебных коридорах. София после первого же расследования, превратившего её жизнь в таблицу рисков. Они всё равно приходили, с пиццей, с суши, с отвратительными и странными вкусами и сочетаниями, непрошеными советами и шутками, которые иногда попадали прямо в незажившее место. Фильм закончился. На экране герои уехали с деньгами, оставив богатого преступника разбираться с последствиями. — Нереалистично, — сказал Джордж. — Почему? — спросила я. — Слишком чисто. Никто не удалял компании, не переводил деньги через пять фондов и не пытался купить свидетеля. — Это фильм на два часа, — ответил Льюис. — Можно было добавить таблицу. — София испортила тебя. Макс потянулся за последним куском пиццы. — Завтра Йонаса выпустят? Вопрос вернул внешнюю реальность слишком резко. Джордж перестал улыбаться. — Не знаю. По давлению на свидетеля и попытке скрыть активы могут запросить содержание под стражей. Но решит суд. — Он заговорит про Дэмиана? — спросил Льюис. — Если поймёт, что семья его бросила, возможно. — Дэмиан уже назвал его слабым звеном, — сказала я. Макс медленно кивнул. — Значит, бросил. — Или пытается убедить нас. — Он бы мог спасти Йонаса? — спросил Льюис. — Раньше возможно. Сейчас слишком много документов. Попытка вмешательства только свяжет их сильнее. Джордж посмотрел на меня. — Ставка на твой сход уже передана следователям отдельно. Я сжала пальцы вокруг стакана. — Хорошо. — Они могут запросить данные команды того уик-энда. — Ещё лучше. — Это может снова поднять всё. — Оно никогда не опускалось. Он кивнул. Макс положил последний кусок обратно. Видимо, даже его аппетит имел предел. — Ты рада? — спросил он. Я задумалась. Вопрос не был обвинением. Просто Макс. Прямой до невозможности. — Нет. — Почему? — Потому что я представляла это иначе. — Как? Я посмотрела на выключенный экран. — Думала, когда Йонаса заберут, я почувствую, что вернула что-то своё. — Не вернула? — Нет. Моя авария всё ещё произошла. Девушки всё равно прошли через тот дом. Эмма всё равно проснулась в клинике под чужим именем. Его арест ничего не отменяет. Льюис положил ладонь мне на колено. — Но может остановить следующее. Я посмотрела на него. — Да. И вот это было ближе всего к облегчению. Мысль, что следующей девушки могло не быть, следующего свидетеля, которому назовут адрес ребёнка, следующего пилота, рядом с которым Йонас поедет, одновременно держа ставку на контакт. — Тогда этого достаточно на сегодня, — сказал Джордж. Макс снова взял кусок пиццы. — Раз достаточно, я доем. — Ты только что переживал. — Я умею совмещать. Льюис посмотрел на часы. Было почти два ночи. — Вам пора. — Почему? — спросил Макс. — Потому что это мой номер. Я подняла брови. — Вообще-то мой. — Тем более. — Ты нас выгоняешь? — спросил Джордж. — Да. Макс улёгся глубже в кресле. — Я не могу ехать. Я ел. — Это не алкоголь. — Пищевое опьянение. — Не существует. — Ты сегодня многое узнаёшь. В итоге выгнать их удалось только через сорок минут. Джордж собрал мусор, потому что не мог уйти, оставив коробки на столе. Макс пытался забрать остатки суши, хотя они стояли в тепле несколько часов. Льюис вырвал контейнер из его рук и выбросил. — Там была рыба! — возмутился Макс. — Именно поэтому. — Я бы съел утром. — И пропустил следующую гонку. — Конкурентная стратегия? — Да. У двери Джордж остановился. — Если ночью что-то изменится, позвоню. — Хорошо. — И не отвечай Дэмиану. — Все сегодня решили управлять моей перепиской? — Потому что твоя переписка обычно заканчивается международным скандалом. — Один раз. Макс рассмеялся. — Один раз за неделю. Я показала ему средний палец. — Вот. Эмоциональная нестабильность, — сказал он Джорджу. — Я свидетель. Они ушли. Дверь закрылась. В номере стало непривычно просторно. Льюис собрал оставшиеся стаканы, выключил верхний свет и вернулся на диван. Я забралась к нему под руку, положила голову на грудь. Сердце билось спокойно, размеренно. За окном дождь стал сильнее, город размылся за стеклом в длинные светлые полосы. Телефон снова загорелся. Уведомление новостей. Суд удовлетворил ходатайство о временном содержании Йонаса под стражей до следующего слушания из-за риска давления на свидетелей и уничтожения доказательств. Я прочитала. Положила телефон обратно. — Всё? — спросил Льюис. — Его оставили под стражей. Он медленно выдохнул. — Что чувствуешь? — Что завтра проснусь и окажется, что всё ещё продолжается. — Так и будет. — Очень утешительно. — Я не закончил. Оно продолжится, но уже без него в машине рядом с тобой. Я закрыла глаза. Один человек исчез из игры. Остался Дэмиан, самый терпеливый и пожалуй самый осторожный, хитрый, мерзкий, ненавистный. Тот, кто годами заставлял других пачкать руки, а затем называл их слабыми звеньями, когда они переставали быть полезными. Я вспомнила последнее непрочитанное сообщение.Сколько ещё людей должно пострадать? Льюис провёл пальцами по моим волосам. — О чём думаешь? — О том, что Дэмиан злится. — Хорошо. — Когда он злится, становится опаснее. — И делает ошибки. — Не такие, как Йонас. — Значит, придётся смотреть внимательнее. Я приподняла голову. — Ты говоришь «придётся» так, будто участвуешь. — Я участвую. — После сегодняшнего можешь передумать. — После пиццы с ананасами? — После всего. Он посмотрел на меня с лёгким раздражением. — Мы уже обсуждали. — Знаю. — И? — Проверяю мелкий шрифт. — Его нет. — У всех есть. — У меня написано: «Не исчезну, даже если Лиа решит, что так будет благороднее». Я положила голову обратно. — Очень плохой договор. — Подписан. — Я ничего не подписывала. — Устное соглашение. — В суде не выдержит. — Тогда не доводи до суда. Я засмеялась, уже почти засыпая. На столе стоял кубок Монако. На телефоне продолжали появляться новости о Йонасе. Мир не стал справедливым. Один арест не исправил систему, которая годами позволяла Йонасу существовать именно таким. Бренды ушли только после того, как оставаться стало дороже. Команда расторгла контракт лишь тогда, когда документы увидели все. Семья до последней минуты пыталась спасти имя, а не людей, но в конечном итоге круг замкнулся. Правда жаль, что не вокруг слуха, не вокруг статьи, которую можно было назвать клеветой, а вокруг его собственных слов, счетов и действий. Йонас почувствовал давление и начал уничтожать следы. Именно этим показал, где они лежали. Я заснула под звук дождя и дыхание Льюиса, впервые не проверив новости ещё раз. Йонас проиграл. Не мне. Всем людям, которых считал слишком испуганными, бедными, молодыми или зависимыми, чтобы однажды соединить свои истории. А утром нам предстояло заняться тем, кто научил его верить в безнаказанность.