Глава 27. Почти всё

Несколько месяцев могут пройти по-разному. Иногда ты чувствуешь каждый день. Утро тянется до обеда, вечер не заканчивается, а одна неделя умудряется вместить столько событий, что в понедельник и воскресенье ты кажешься двумя людьми, случайно получившими одно лицо. Иногда жизнь превращается в набор аэропортов. Ты просыпаешься и несколько секунд не понимаешь, в какой стране находишься. Открываешь шторы, видишь очередной город, очередное стеклянное здание, очередной участок неба и пытаешься вспомнить, какой сегодня этап. В чемодане смешиваются командная одежда, провода, обезболивающее, распечатки телеметрии и вещи человека, с которым ты теперь официально состоишь в отношениях, но всё равно по привычке проверяешь коридор, прежде чем открыть ему дверь. После Монако сезон ускорился. Просто гонки начали наступать одна за другой, не оставляя времени осмыслить предыдущую. Мы переезжали, выступали, возвращались на несколько дней домой, встречались с журналистами, адвокатами, следователями и техническими специалистами, а затем снова надевали комбинезоны и делали вид, что главной проблемой в нашей жизни оставался износ задней резины. В Барселоне выиграл Льюис. Он стартовал вторым, обошёл Макса за счёт более поздней остановки и последние двенадцать кругов держал его за пределами секунды, отвечая на каждую попытку приблизиться новым лучшим сектором. Я приехала третьей, хотя большую часть гонки спорила с машиной, которая в быстрых поворотах вела себя так, словно передняя и задняя части познакомились только утром и ещё не договорились, в какую сторону собирались ехать. На подиуме Льюис сиял. Пытался скрывать. Получалось отвратительно. — Ты улыбаешься уже сорок минут, — сказала я, когда мы остались в коридоре за пресс-центром. — Я выиграл. — Я заметила. Ты трижды показал мне кубок. — Вдруг ты пропустила. — Стояла рядом. — Могла смотреть на Макса. — Он был недоволен. — Именно поэтому. Макс действительно был недоволен. Не поражением как таковым, а тем, что команда позвала его в боксы на один круг позже, чем он требовал. По дороге с подиума он успел объяснить это четырём сотрудникам, двум журналистам и автомату с напитками, возле которого остановился исключительно потому, что тот оказался единственным объектом, не способным возразить. В Шпильберге он вернул своё. Поул. Победа. Лучший круг. Полный набор, после которого Макс ходил по паддоку с лицом человека, считающего произошедшее естественным восстановлением мирового порядка. Я финишировала второй. Льюис четвёртым после контакта с пилотом. Йонас к тому моменту уже находился под домашним арестом, поэтому, разумеется, на трассе не присутствовал. Но его старые эпизоды продолжали всплывать, и журналисты всё равно умудрялись упоминать имя Йонаса в разговорах о каждом спорном манёвре, словно паддок несколько лет не замечал агрессию, а после ареста внезапно решил найти её следы во всех прошедших гонках. В Сильверстоуне выиграла я. Дождь начался за двадцать кругов до финиша, прекратился через семь, снова вернулся, и половина команд трижды изменила решение о шинах. София выбрала правильный момент для перехода на промежуточный комплект. Я оказалась впереди Льюиса, который на домашней трассе приближался так быстро, что на последних кругах почти перестала смотреть вперёд и управляла по его переднему крылу в зеркалах. Он не прошёл. После финиша обнял меня первым. Трибуны отреагировали странно: часть людей радовалась моей победе, другая расстроилась из-за Льюиса, а третья, судя по крикам, считала, что мы обязаны были остановиться перед линией и обсудить, кому нужнее. — Ты могла немного замедлиться, — сказал он вечером. — Могла. — И? — Не захотела. — Я выступал дома. — Я тоже когда-то жила в Англии. Почти считается. — Ты невозможна. — Зато первая. Он поцеловал меня и заявил, что в следующий раз не оставит ни сантиметра. Я ответила, что именно поэтому полюбила его. На следующий день заголовки писали о «романтической войне чемпионов», словно мы не гонялись, а выясняли отношения с помощью машин стоимостью в миллионы. В Спа-Франкоршам победил Шарль. Настолько неожиданно для его собственной команды, что после финиша они несколько секунд не могли решить, кого поздравлять первым и действительно ли стратегия сработала, а не просто случайно перестала быть катастрофой. Он провёл почти идеальную гонку, пережил два периода автомобиля безопасности и удержал Макса после рестарта. Я приехала пятой. Ненавидела каждую минуту. В пятничной практике обнаружилась проблема с днищем, квалификацию испортил жёлтый флаг, а на старте я оказалась за группой машин, которые были достаточно медленными, чтобы мешать, и достаточно быстрыми, чтобы их невозможно было спокойно обогнать. После гонки Шарль подошёл ко мне с кубком. — Хочешь подержать? — У меня есть свои. — Сегодня нет. — Уходи. Он рассмеялся и поставил кубок мне на колени. Я сфотографировалась с ним и выложила с подписью: Украла, потому что хозяин потерял бдительность. Шарль написал в комментариях: Верни. Он единственный трофей, который мне удалось получить. В Модьороде победил Оскар. Спокойно. Почти оскорбительно спокойно. Пока остальные жаловались на перегрев, стратегию, грязный воздух и резину, он просто ехал, увеличивал отрыв и отвечал по радио так, будто не выигрывал гонку, а подтверждал доставку продуктов. Ландо финишировал вторым и на пресс-конференции минут пять доказывал, что рад за напарника, при этом выглядел человеком, которого заставили поздравить брата с получением наследства. Я приехала третьей. Макс шестым после повреждения переднего крыла. Льюис сошёл из-за проблемы с силовой установкой. В тот вечер мы втроём сидели в маленьком ресторане возле отеля. Макс изучал таблицу чемпионата, Льюис пытался не выглядеть раздражённым, а я ела его картошку, потому что собственную заказала без гарнира и сразу пожалела. — Ты понимаешь, что теперь между нами одиннадцать очков? — спросил Макс. — Между кем? — Между нами тремя. — Понимаю. — И ешь его картошку. — Как это связано? — Не знаю. Просто замечание. Льюис отодвинул тарелку ближе ко мне. — Бери. Макс посмотрел на него с осуждением. — Вот почему она впереди тебя. — Из-за картошки? — Ты отдаёшь ресурсы конкуренту. — Обратись к стюардам. — Думаю. К Зандворту нас действительно разделяло почти ничего. Макс лидировал. Я отставала на четыре очка. Льюис ещё на три. Чемпионат превратился в таблицу, которую журналисты обновляли после каждой практики, каждого штрафа и любого слуха о возможной замене двигателя. Нас спрашивали, кто чувствовал больше давления. Кто был фаворитом. Не мешали ли мои отношения с Льюисом бороться за титул. Не боялась ли я, что Макс использует нашу дружбу. Мы отвечали одно и то же. Нет. Нет. Нет. Конечно, мешали. Конечно, боялись. Именно поэтому никогда не говорили об этом перед камерами. В Зандворте Макс выиграл перед домашними трибунами. Море оранжевого цвета двигалось вокруг трассы, дым от пиротехники висел над поворотами, а каждый его обгон встречали так, будто речь шла не о спорте, а об освобождении страны. Я стартовала второй, но ошиблась на рестарте и пропустила Льюиса. В конце гонки попыталась вернуть позицию. Мы прошли рядом через два поворота, едва не коснулись колёс, а потом он захлопнул траекторию настолько уверенно, что мне пришлось отступить. После финиша я была зла. Не на него, на себя. Но Льюис всё равно подошёл осторожно. — Ты сейчас собираешься меня ударить? — Нет. — Выглядишь так. — Я потеряла позицию на рестарте. — Такое бывает. — Не говори банальности. — Ты всё равно была третьей. — Ещё одна банальность. Он помолчал. — Я очень красиво тебя обогнал. Я посмотрела на него. — Умри. — Вот. Уже лучше. В Монце победила я. Машина Ауди впервые за сезон оказалась настолько быстрой на прямых, что соперники жаловались на неё ещё до квалификации. Я взяла поул, удержала старт, пережила медленный пит-стоп и вернулась в лидеры после обгона Шарля перед первой шиканой. Тифози освистали меня. Потом часть всё равно аплодировала. Итальянская публика вообще умела одновременно любить гонку и ненавидеть человека, который испортил её Феррари. Маттиа плакал. Отрицал это даже при наличии фотографии крупным планом. Мама прислала снимок телевизора и написала: Он плачет. Скажи ему, что это нормально. Я показала Маттиа. Он ответил: — Это пот. — На обоих глазах? — Было жарко. — В помещении? — Лиа, иди праздновать. Мадрид оказался хаосом. Новая трасса. Пыльное покрытие. Несколько участков, где никто толком не понимал, возможен ли обгон или только массовая авария. Болельщики заполнили город, журналисты три дня обсуждали организацию, а пилоты дружно жаловались на один поворот, построенный, по мнению Макса, человеком, никогда не видевшим автомобиль. Победил Льюис. Я финишировала второй. Макс третьим. На финише нас разделило меньше двух секунд. И именно после Мадрида таблица стала почти нелепой. Макс — сто девяносто одно очко. Я сто восемьдесят девять. Льюис сто восемьдесят семь. Три человека внутри четырёх очков. Несколько гонок до конца. Каждая ошибка теперь стоила не просто позиции. Она могла стоить чемпионства. И всё это время параллельно существовала другая жизнь. Йонас оставался под домашним арестом. Первоначальное слушание несколько раз переносили. Сначала защита потребовала дополнительного времени для изучения цифрового архива. Потом адвокаты оспаривали законность одной из записей. Затем в деле появился новый финансовый эпизод, из-за которого следствию пришлось расширить обвинения. Суда всё ещё не было. Только предварительные заседания, заявления, утечки и фотографии Йонаса у окна семейного дома. Он вышел под залог после нескольких недель содержания под стражей. Паспорт сдал. Электронный браслет носил на лодыжке. Связи со свидетелями ему запретили, доступ к финансовым счетам ограничили, а каждый выход из дома требовал согласования. Но свобода, даже ограниченная, не означала возвращения к жизни. Команда расторгла контракт окончательно. Спонсоры потребовали часть денег обратно. Банк заморозил кредитные линии. Несколько бывших сотрудников подали иски. Благотворительный фонд удалил его имя со всех проектов. Дом, который раньше был местом вечеринок и рекламных съёмок, теперь постоянно окружали камеры. Люди приезжали к воротам, оставляли плакаты, выкрикивали имена девушек. Семья наняла дополнительную охрану, но даже она не могла защитить от того, что происходило в сети. Йонас продолжал отрицать почти всё. Его адвокаты называли документы вырванными из контекста. Ставки развлечением, которым управляли помощники. Сообщения неудачными шутками. Несовершеннолетних людьми, предоставившими поддельные документы. Давление на свидетеля проявлением заботы о старом знакомом. Но старое лицо больше не возвращалось. Даже те, кто верил ему, верили уже не в безупречного мальчика для брендов. Они защищали обвиняемого человека, потому что выбрали сторону и теперь не могли отступить, не признав, что ошибались. За несколько месяцев Йонас потерял почти всё, что считал собой. Осталось имя, семья, деньги, часть которых всё ещё удавалось удерживать за границей и надежда, что суд можно затягивать дольше, чем общество способно помнить. С Дэмианом внешне ничего не происходило. Это беспокоило сильнее прямых угроз. Он перестал писать, не подходил в паддоке, не смотрел на меня демонстративно. На совещаниях с руководством чемпионата держался спокойно, отвечал журналистам о спортивных результатах и говорил, что не комментировал «семейные обстоятельства, не связанные с командой». Иногда всё же наносил маленькие удары. Не такие, чтобы обвинить напрямую. В Барселоне в сеть попала информация о моих медицинских проверках после травмы колена. В Спа журналист получил фрагмент внутреннего разговора Ауди, где я жаловалась на машину. В Зандворте кто-то распространил слух, что Льюис передал мне часть настроек. Перед Монцей появился старый контракт, по которому команда могла расторгнуть соглашение при «репутационном ущербе». Каждый раз источник оставался неизвестным. Каждый раз рядом находилась структура, когда-то связанная с семьёй Дэмиана. Но доказательств не хватало. Мы не отвечали. Ждали заключение лаборатории. Второй механик согласился говорить, но потребовал защиты семьи. Морель повторил показания под запись в присутствии адвоката, но без моего присутствия. Там был Льюис с Максом, Джорджу пришлось срочно отлучиться к семье. Финансовые журналисты нашли ещё две компании. Эксперты подтвердили, что исходный отчёт об аварии содержал невозможное расхождение между физическим положением педали и показаниями основного датчика. План двигался. Медленно. Настолько медленно, что иногда хотелось разорвать все договорённости, открыть телефон и опубликовать первую попавшуюся страницу. София каждый раз останавливала. — Мы строим не скандал, — говорила она. — Мы строим то, что останется после скандала. Журналисты постепенно успокоились. Не потому, что поняли границы. Просто появились новые темы. Другие аварии, контракты, переходы пилотов, борьба за титул. Наши отношения с Льюисом перестали быть срочной новостью и превратились в постоянный фон, который время от времени использовали, когда требовался лёгкий заголовок. Фанаты тоже разделились на более устойчивые группы. Одни поддерживали меня. Другие считали опасной лгуньей. Большинство просто хотело смотреть гонки и постепенно устало разбираться, кто с кем спал, кому угрожал и какие фонды оплачивали журналистские кампании. Агрессия не исчезла. Возле трасс всё ещё появлялись плакаты. В комментариях всплывали видео пожара. Иногда в толпе кричали, что я должна была остаться в коме. Но теперь эти голоса не заполняли всё пространство. Рядом всегда находился кто-нибудь, кто кричал громче. Катар встретил жарой, сухим воздухом и светом, от которого всё вокруг выглядело слишком чётким. Мы называли этап Дохой, хотя трасса находилась в Лусаиле. Город, отели, аэропорт и бесконечные переезды всё равно сливались для нас в одно место. Гонка проходила вечером, но дневная температура нагревала асфальт, оборудование и стены гаражей так сильно, что даже после захода солнца воздух оставался тяжёлым. Перед уик-эндом таблицу показывали на каждом экране. VER — 191 MOR — 189 HAM — 187 Три фамилии. Четыре очка. Журналисты называли это лучшей чемпионской борьбой десятилетия. Я называла причиной, по которой не могла нормально есть. — Ты снова двигаешь еду по тарелке, — сказала София утром перед гонкой. — Я ем. — Ты переложила яйцо слева направо. — Это тоже взаимодействие. Она сидела напротив в командной столовой, просматривая данные на планшете. После возвращения от родителей стала ещё хуже: отдохнувшей достаточно, чтобы требовать от всех дисциплины с удвоенной энергией. — Нужно хотя бы половину. — После брифинга. — Сейчас. — Софи. — Лиа. Мы смотрели друг на друга. Маттиа прошёл мимо, увидел и сразу развернулся в другую сторону. Умный человек. Я съела яйцо. — Довольна? — Нет. Но прогресс. Квалификация прошла почти идеально. Макс взял поул. Я уступила ему пять сотых и стартовала второй. Льюис четвёртым, потому что Шарль внезапно собрал круг, которого от его машины никто не ожидал, включая, судя по радио, собственных инженеров. На решётке перед стартом было непривычно спокойно. Вокруг. Никаких фруктов, никаких криков у мотоциклаС никаких вопросов о том, способна ли я войти в первый поворот. Только обычная нервозность чемпионской гонки. Макс впереди, а я рядом, Шарль за ним, Льюис за мной. Перед выездом Льюис подошёл к моей машине. Камеры сразу повернулись. Теперь прятаться не требовалось, но каждое прикосновение всё равно становилось новостью. Он наклонился к кокпиту. — Увидимся после финиша. — На подиуме? — На верхней ступени. — Моей? — Моей. — Тогда увидимся ниже. Он улыбнулся. — Береги шины в первом отрезке. — Не передавай мне стратегию. — Это общая информация. — Статья будет считать иначе. — Статья может пойти к чёрту. Он коснулся пальцами края Halo и ушёл. Макс по радио сообщил: — Вы закончили романтическую часть? Мы тут гонку начинаем. Я нажала кнопку. — Ревнуешь? — К потерянному времени. — Тебе никто не мешает найти девушку. — Зачем? Инженер оборвал канал прежде, чем разговор начал становиться ещё более полезным. Старт получился чистым. Макс сохранил лидерство. Я осталась второй. Шарль отбил атаку Льюиса, а позади несколько машин прошли первый поворот слишком широко, подняв облако пыли. Первые круги мы ехали почти одинаково. Макс не мог оторваться. Я не могла приблизиться достаточно для атаки. Грязный воздух нагревал передние шины, приходилось периодически отступать, охлаждать и снова сокращать расстояние. Лусаил требовал постоянной нагрузки. Быстрые длинные повороты не давали резине отдохнуть, а ошибка в одном секторе уничтожала следующий. — Разрыв восемь десятых, — сообщил инженер. — Темп хороший. — Баланс начинает уходить в недостаточную. — Видим. Коррекция на два клика вперёд. Я изменила настройку. Машина стала охотнее входить. На девятом круге впервые приблизилась в зону атаки. Вышла из последнего поворота лучше Макса, получила поток и пошла к внутренней части. Он закрылся поздно, но чисто. Пришлось остаться снаружи. Мы затормозили рядом. Макс удержал позицию. — Хорошая попытка, — сказал инженер. — Почти. — Продолжай давление. Льюис тем временем прошёл Шарля и находился в двух секундах позади. Три претендента на титул снова собрались в одной группе. Именно этого хотела публика. Именно этого я боялась. Потому что один контакт мог решить чемпионат не в пользу самого быстрого, а в пользу того, кто удачно оказался в стороне. На пятнадцатом круге Макс заехал в боксы. Мы остались. — План А плюс два, — сказал инженер. Ещё два круга. Я ускорилась. Первый получился хорошим, второй почти идеальным. Пит-стоп прошёл за две и три. Я вернулась на трассу рядом с Максом. Он уже разогрел шины. Я нет. В первом повороте он удержался впереди. Льюис остановился кругом позже и выехал позади нас, но сократил расстояние благодаря более свежему комплекту. К середине гонки всё ещё могло закончиться любым образом. Макс был первый, я же в секунде от него, Льюис ещё в полутора, Шарль постепенно отставал. София говорила спокойно, инженер предупреждал о температурах, машина работала, правда до сорок первого круга. Сначала я почувствовала короткий удар под ногами, он был не сильный, будто машина наехала на небольшой обломок, хотя трасса впереди оставалась чистой. Потом на руле загорелось жёлтое предупреждение. — У меня сообщение по высоковольтной системе. — Видим. Продолжай. Переключатель H пять. Я изменила положение, предупреждение исчезло, через секунду вернулось, но уже красным. — Потеря мощности. Машина перестала разгоняться, Не полностью правда, двигатель работал, но электрическая часть отключилась, скорость на прямой падала. Макс мгновенно ушёл вперёд. В зеркалах вырос Льюис. — Что делать? — Переключатель H семь. Подтверди. — Сделано. Ничего, Льюис прошёл слева. Я подняла руку, показывая проблему. — STOP CAR, STOP CAR, — резко сказал инженер. — Высоковольтная изоляция. Останови машину в безопасном месте. Не касайся корпуса при выходе обеими ногами одновременно. Страх пришёл раньше злости. Красное предупреждение по высоковольтной системе означало не просто сход. Возможность повреждения батареи, даже пожара, удара током при неправильном выходе. Я сбросила скорость и направила машину за ограждение в зоне безопасности. — Выключаю. — Подтверждаем. Остановись. Основное питание выкл. Жди команды. Машина замерла, гонка продолжала нестись мимо. Макс, Льюис, Шарль, Пьер, Оскар, Кими и все остальные. Каждая машина проезжала, унося очки, которые я уже не могла получить. Я выключила систему, красная лампа продолжала гореть. — Можешь выходить, — сказал инженер. — Не касайся одновременно машины и земли. Сначала встань на корпус, затем прыгни обеими ногами. Я отстегнула ремни, руки дрожали из-за того, как быстро нормальная гонка превратилась в неподвижный кокпит, красное предупреждение и запах нагретой электроники. Сняла руль, положила на корпус, поднялась, держась за Halo, на секунду замерла сверху, потом спрыгнула обеими ногами, не касаясь машины. Маршал подбежал, но остановился на расстоянии, пока индикатор оставался красным. Я сняла шлем, воздух ударил в лицо, машина стояла рядом, целая, внешне нормальная. Никакого дыма, никакого огня, только ненавистная красная лампа, запрещавшая приближаться. И ноль очков. Я швырнула перчатки на землю. Одна отскочила к ограждению. За ней хотела и отправить шлем, но сдержалась. — Чёрт! Камеры снимали. Разумеется. Я прошла за барьер, села на низкую бетонную стену и смотрела, как гонка продолжается без меня. На экране Макс лидировал, Льюис теперь находился вторым. Если так закончится, Макс увеличит отрыв, а Льюис обойдёт меня в чемпионате. Рациональная часть головы говорила, что впереди ещё этапы, что технические сходы случаются, что команда сделала всё возможное, что четыре потерянных очка в таблице не гарантировали титул, а один сход не отнимал сезон. Другая часть хотела вернуться к машине и разбить руль о стену. Когда меня доставили в гараж, гонка ещё шла. София ждала у входа, не обняла сразу, сначала посмотрела на руки, лицо, комбинезон. — Ток не почувствовала? — Нет. — Дым? — Нет. — Запах? — Только горячая электроника. Она кивнула. — Медицинская проверка всё равно. — Я в порядке. — Не начинай. — Софи, я не получила удар. — Ты только что вышла из машины с ошибкой изоляции. — И что врач увидит? — Насколько сильно мне хочется тебя ударить. Маттиа подошёл следом. — Мы забираем машину после разрешения маршалов. Первичные данные показывают внезапное падение сопротивления в высоковольтной цепи. — Почему? — Пока не знаем. — Компонент? — Возможно, разъём или повреждение жгута. — Новый блок стоял с пятницы. — Знаю. — Его проверяли. — Знаю. Я сорвала балаклаву с головы. — Тогда почему он отказал? — Лиа, — сказал Маттиа спокойно. — Мы узнаем. — Когда? После того как чемпионат закончится? — Не сейчас. — Именно сейчас! Я шла второй! Сотрудники вокруг старались не смотреть. Некоторые всё равно слушали. — Ты думаешь, я этого не понимаю? — голос Маттиа стал жёстче. — Думаешь, команда хотела потерять подиум и очки? Мы разберём машину до последнего соединения. Но кричать на людей до получения данных бессмысленно. — Я не кричу на людей. — Ты кричишь в помещении, полном людей. Я отвернулась. На экране Льюис приблизился к Максу. Пять кругов до финиша. — Мне нужно уйти. София поймала меня за локоть. — Сначала врач. — Господи. — Потом брифинг. — Машины ещё нет. — Будут предварительные данные. — А потом что? Посмотрим, как Макс празднует дополнительные очки? — Потом ты можешь злиться сколько угодно. — Очень щедро. Она не отпустила. Медицинскую проверку я прошла, никаких признаков электрического воздействия. Пульс высокий, давление тоже. Исключительно неожиданно для человека, только что потерявшего возможный подиум из-за детали, которую ещё вчера называли полностью исправной. Макс выиграл. Льюис приехал вторым. После финиша таблица изменилась. VER— двести шестнадцать. HAM — двести пять. Я — сто восемьдесят девять. Двадцать семь очков от лидера, шестнадцать от Льюиса. Не катастрофа конечно, но больше не равенство. Когда Льюис вошёл в гараж Ауди после обязательных процедур, я сидела в комнате для брифингов, всё ещё в расстёгнутом комбинезоне. На столе лежали первые графики. София стояла возле экрана, инженеры обсуждали временную шкалу отказа. Он остановился у двери. — Можно? Никто не ответил. Не потому, что были против. Просто все посмотрели на меня. Я кивнула. Льюис вошёл. — Ты в порядке? — Все сегодня решили начать с этого. — Потому что твоя машина сообщила о высоковольтной ошибке. — Со мной всё нормально. — А внутри? Я посмотрела на таблицу чемпионата на экране. — Прекрасно. Очень рада за вас с Максом. — Лиа. — Что? — Не делай вид, что я пришёл хвастаться вторым местом. — Я не делаю. — Делаешь. — Мне сейчас нужно обсуждать машину. — Тогда обсудим машину. Он сел рядом, через несколько минут пришёл Макс с кубком. Увидел моё лицо, посмотрел на кубок и передал его сотруднику в коридоре. — Я оставлю это снаружи. — Очень деликатно. — Иногда умею. Он сел с другой стороны. Джордж финишировал пятым и появился позже, когда мы уже знали немного больше. Ошибка возникла не в батарее. Повреждение находилось в жгуте проводки возле одного из высоковольтных разъёмов. Изоляция была нарушена в месте, которое не подвергалось обычному контакту с корпусом. На вибрациях провод постепенно перетёрся, система обнаружила утечку и отключилась. — Производственный дефект? — спросил Джордж. — Возможно, — ответил инженер. — Или повреждение при установке. — Его меняли перед этапом? — Да. — Кто устанавливал? Инженер назвал двух механиков. Я знала обоих, они паботали с Ауди годами, сначала в одной серии гонок, а в этом году вступили в Ф1. Поэтому это был не месяц, не сезон, а именно года, еще со времен моей реабилитации, когда мы разрабатывали болид. Люди, которые трогали мою машину чаще, чем я сама успевала до неё дойти. Люди, которым я автоматически доверяла, потому что в гонках иначе нельзя: либо доверяешь тем, кто собирает вокруг тебя тонны скорости, либо каждый выезд превращается в русскую рулетку. А в русскую рулетку играть очень не хотелось — Доступ после установки? — спросила София. — Проверяем журналы. — Камеры? Инженер помедлил ровно на секунду. — Не весь участок гаража перекрыт. Эта секунда врезалась сильнее ответа. Макс посмотрел на меня и я сразу поняла этот взгляд. Он даже не успел ничего сказать, но у него всё уже было написано на лице: снова опять и кто-то из своих, тот кто-то кто рядом, кто-то, кто улыбался, кивал, держал дверь, спрашивал, как самочувствие, а потом мог спокойно подойти к машине и сделать так, чтобы я не доехала. Чувствуете запах ? Запах любимого лицемерия и разочарования ! — Не начинай, — сказала я резко. — Я ничего не сказал. — Лицо сказало. — После всего ты сама думаешь то же самое. — Думаю. Я не хотела это признавать, не хотела, чтобы это прозвучало вслух. Потому что стоило признать и внутри снова поднималась эта отвратительная, липкая злость. Не чистая ярость, от которой легче дышать. Нет. Та, которая застилает глаза и заставляет кусаться даже в тех, кто стоит рядом не с ножом, а с протянутой рукой. Льюис положил ладонь на стол. — Не делаем выводов. И всё, этого хватило. Какая-то часть меня сразу поняла, что он прав. Другая, почему-то в этот момент более громкая и более злая, уже сорвалась с места. Во мне что-то дёрнулось. Не делаем выводов. Конечно. Очень удобно быть спокойным, когда твоя машина доехала, когда твои очки на месте, когда твоя гонка закончилась не остановкой из-за риска высокого напряжения, не сиреной в голове, не чужими руками на руле, которые говорят тебе: всё, Лия, стоп. — Очень удобно говорить человеку, который получил очки, — вырвалось у меня. Льюис отдёрнул руку от стола так, будто я не сказала, а обожгла. Мне сразу стало стыдно, мгновенно, так резко, что даже дыхание сбилось. Я знала, что ударила не туда, знала, что это грязно, знала, что он не заслужил, но злость уже стояла перед глазами густой чёрной плёнкой, и я не могла отодрать её руками, не могла остановиться. Внутри всё кричало: замолчи, замолчи сейчас же, пока не стало хуже. А рот, как назло, продолжал жить отдельно от головы. У меня вообще порой кажется, что вместо мозгов пудинг — Я не ломал твою машину, — сказал он тихо. Не оправдывался, не защищался, просто напоминил то, что вообще не должно было требовать напоминания. И самый адекватный тут был и навсегда останется именно Льюис — Я знаю. — Тогда зачем? Я посмотрела на него и возненавидела себя ещё сильнее за то, что следующая фраза всё равно пошла наружу. — Потому что ты теперь второй в чемпионате. В комнате будто что-то оборвалось. Льюис моргнул, сначала один раз медленно. И в этом движении было больше боли, чем если бы он закричал. Он смотрел на меня так, будто пытался понять, действительно ли я только что поставила его рядом с людьми, которые могли тронуть мою машину. Да вообще действительно ли это мог сказать человек, которого он любит. Наверное он даже задумался, а стоило все это тех усилий, что приложил. — И что? — спросил он, его голос стал чуть ниже и глуше. — Думаешь, я рад твоему сходу? — Не знаю, Льюис. Ты гонщик. Мы боремся за один титул. Я услышала, насколько мерзко это звучит, только когда договорила. Слишком поздно У него напряглась челюсть, не от злости даже, а от обиды, от того самого несправедливого удара, который особенно больно получать от человека, перед которым ты уже давно снял броню и считал самым близким тебе. Он не был просто соперником в этот момент. Не был машиной, номером, именем в таблице чемпионата. Он был человеком, который боялся за меня. Который видел, как меня вытаскивает из гонки опасность, от которой могло стать хуже, чем просто потерянные очки. И я это знала, вот что было самым отвратительным. Я знала и всё равно сказала, а все потому что язык враг мой и я всегда говорю то, что не хочется, то что не нужно, то что я не считаю правдой. — Если ты действительно не знаешь, рад ли я тому, что тебя заставили остановить машину из-за риска высокого напряжения, значит, за последние месяцы ты не поняла обо мне ничего. Он встал слишком резко, но без театра. Просто так, будто больше не мог сидеть рядом со мной. Мне показалось, что мы на этот момент стали самыми далекими в этой жизни людьми и виновата в этом я. Потому что я назвала его человеком, которому может быть выгодна моя опасность. — Я не это имела в виду. — Тогда не говори. — Я злюсь. — Злись на меня за обгон, за очки, за гонку, за то, что я не уступлю тебе ни одного поворота, если мы встретимся на трассе. Но не ставь меня рядом с человеком, который ломал твою машину. — Я не ставила. — Поставила. Он сделал паузу, короткую, но мне она показалась бесконечной. Все в комнате затаили дыхание. — На секунду. Но поставила. Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. Мне хотелось возразить, хотелось сказать, что он всё неправильно понял, что я сорвалась, что у меня в голове сейчас шумит так, будто двигатель разлетелся на максимальных оборотах. Хотелось оправдаться тем, что мне страшно, что я устала, что я больше не понимаю, кому можно доверять, что меня трясёт от мысли, что кто-то снова подошёл слишком близко к моей машине, к моей жизни, ко мне. Но ни одно из этих объяснений не отменяло того, что я ударила его туда, где он был без защиты. В комнате никто не двигался. София молчала, Макс смотрел в сторону, инженер опустил глаза в планшет, хотя уже давно ничего там не читал, Льюис же смотрел только на меня. Но не зло, наверное, если бы он так на меня посмотрел, то было бы проще. Он смотрел так, будто я не просто сказала глупость, а на секунду вычеркнула всё, что он пытался доказать мне месяцами. Что рядом со мной он не играет, не считает очки вместо пульса, не радуется моим падениям, даже если они приближают его к титулу И от этого взгляда стало хуже, чем от любой ссоры Потому что я видела: ему больно И, что страшнее, он имел на это полное право. Он вышел. Я осталась сидеть. Макс посмотрел на дверь. Потом на меня. — Молодец. — Заткнись. — Нет. — Макс. — Он пришёл сюда вместо празднования. Оставил подиум, прессу и команду, потому что боялся, что ты получила удар током. А ты сказала, что не знаешь, рад ли он сходу. — Я уже поняла. — Нет. Ты пока только злишься, что тебе об этом говорят. Джордж вмешался: — Хватит. — Почему? — Потому что она и так знает. — Она всегда знает после того, как кого-нибудь ударит. — Я никого не ударила. Макс посмотрел выразительно. — Словами тоже считается. Я встала. — Мне нужен воздух. София не остановила, наверное, потому что ещё несколько секунд, и я действительно начала бы бросать предметы. Телефон завибрировал в кармане уже в коридоре. Номер без имени. Я знала кто это может быть, иначе было бы неинтересно, не так ли ? Почему этот человек всегда появляется именно тогда, когда мне хуже всего. Дэмиан. Первое сообщение: Как тебе сюрприз? Я остановилась, в это время вокруг проходили люди, сотрудники команд, журналисты. Кто-то поздравлял Макса, который явно решил пойти за мной, но был остановлен журналистами. Другие обсуждал мой сход. Мир продолжал двигаться, а я смотрела на четыре слова, от которых руки стали холодными. Я открыла чат.

Слабовато.

Ответ пришёл через несколько секунд. В таблице выглядит убедительнее. Я сжала телефон.

Ты слишком хочешь, чтобы я поверила в твоё участие.

А ты слишком хочешь считать любое поражение случайностью.

Что тебе нужно?

Встретиться. Я почти рассмеялась, он серьезно думает что после Монако, после видео, где я его ударила и после всех обещаний не идти одной я к нему побегу ? Какой наивный и глупый.

Нет.

Точки появились сразу. У меня есть аргумент, который тебя заинтересует.

Передай адвокату.

Адвокат не связан с твоей машиной. Я посмотрела в сторону гаража. Внутри находились София, Макс, который все-таки избавился от надоедливых журналистов, Джордж и люди, проверявшие журналы доступа. Льюиса не было. Я должна была вернуться, показать сообщение, передать номер службе безопасности, сделать именно то, что обещала в доме мамы, как минимум не действовать одна, потому что мы вообще-то команда. Но как мы сделали выводы, сегодня понятие здравомыслия явно не мое.

Где?

Старая тестовая трасса за городом. Через два часа. Один разговор.

Почему закрытая трасса?

Ты лучше воспринимаешь угрозы рядом с асфальтом. Я перечитала. Потом написала:

Если это ловушка, ты слишком предсказуем.

Если бы я хотел ловушку, ты бы не получила приглашение. Он прислал координаты. Я удалила уведомление с экрана, но не саму переписку. И решила сознательно решила никому не говорить. Сказала Софии, что возвращаюсь в отель. Максу что хочу побыть одна, Джорджу что напишу позже, Льюису не сказала ничего, потому что он не отвечал. Это было справедливо. Нет. Конечно, не справедливо. ТОчнее справедливо, короч6 я это заслужила За мной приехала машина службы безопасности Ауди и я попросила отвезти к отелю. Поднялась в номер, переоделась, подождала десять минут и вышла через служебный вход, где уже стоял заказанный автомобиль. Каждый шаг был нарушением собственного обещания. Я знала, но продолжала. Трасса находилась далеко от города. Старая площадка, которую использовали для частных тестов, презентаций дорожных машин и корпоративных мероприятий. Ночью она не работала. Основной въезд был закрыт, но боковые ворота открылись, когда водитель назвал код. Внутри горели несколько фонарей. Пустые боксы, короткая прямая, тёмные трибуны. Дэмиан стоял возле пит-лейна. Один. По крайней мере, видимых людей рядом не было. Я попросила водителя ждать у ворот и вышла. Воздух оставался горячим даже ночью. Асфальт медленно отдавал накопленное за день тепло. Вдалеке работали генераторы, и этот ровный гул делал пространство ещё более пустым. Дэмиан был без пиджака. Белая рубашка, закатанные рукава, руки в карманах. Выглядел почти неофициально, будто позвал меня не обсуждать саботаж и семейные преступления, а просто прогуляться после ужина. — Ты приехала, — сказал он. — Не льсти себе. Мне было любопытно, насколько жалко будет выглядеть твоя угроза. — Сход с подиума выглядел достаточно эффектно. Я остановилась в нескольких метрах. — Ты признаёшь, что тронул машину? — Я сказал, что сход выглядел эффектно. — «Как тебе сюрприз». — Возможно, я следил за гонкой. — Ты всегда формулируешь так, чтобы потом адвокат мог объяснить смысл? — Полезная привычка. — Трусливая. Он улыбнулся. — Ты стала увереннее. — А ты хуже скрываешь страх. Улыбка не исчезла, но глаза изменились. — Думаешь, после Йонаса я боюсь? — Думаю, после Йонаса ты понял, что деньги не всегда успевают раньше документов. — Йонас уничтожил себя задолго до твоего возвращения. — Но ты помогал скрывать. — Ты говоришь как журналист. — У меня хорошие источники. — Вот поэтому мы здесь. Я скрестила руки. — Наконец. Дэмиан прошёл к краю трассы. Я не последовала. Он обернулся. — Не подходишь? — Здесь прекрасно слышно. — Боишься? — Тебя? Нет. Людей, которых ты мог спрятать вокруг, немного. — Ты приехала одна. — Это не значит, что никто не знает. Ложь. Он посмотрел чуть дольше. Возможно, понял. — Суд над Йонасом состоится, — сказал Дэмиан. — Рано или поздно он получит наказание за то, что сможет доказать обвинение. Возможно, потеряет свободу. Возможно, часть имущества. В любом случае его имя уже уничтожено. Ты добилась впечатляющего результата. — Я не устраивала его вечеринки. — Но направила свет туда, куда раньше никто не хотел смотреть. — Считаешь это комплиментом? — Признанием силы. Слова звучали неправильно из его уст. — Ты мстишь хорошо, Лиа, — продолжил Дэмиан. — Гораздо лучше, чем я ожидал. Не бросаешься напрямую после первой эмоции, собираешь людей, находишь документы и даже учишься ждать. — В Монако я ударила тебя. — Исключения делают характер живым. — Тебе понравилось? — Мне понравилось, что ты подтвердила статью. — А мне понравилось твоё лицо после. Он коротко рассмеялся. — Вот. Именно это я имею в виду. Ты больше не та девушка, которую можно было убедить подписать заявление и исчезнуть. — Ты не убедил. Я лежала в коме. — Потом подписала. — Потому что вы сказали, что авария произошла по моей вине. — И ты поверила. — Больше нет. — Поэтому стала опасной. — Для тебя? — Для себя прежде всего. Он подошёл ближе. — Йонас тебе оказался по зубам, Лука тоже. Хотя его в итоге убрала собственная неспособность понимать границы. Но я не они. — Ты повторяешь это при каждой встрече. Начинает звучать как просьба поверить. — Это предупреждение. — Тогда придумай новое. Дэмиан остановился. — Прекрати копать под мою семью. Как же прямо, Дэмиан. ХАХАХАХА. Я улыбнулась. — Вот зачем ты позвал. — Да. — Значит, мы попали точно. — Вы нашли достаточно, чтобы причинить неудобства, но не больше. — Неудобства обычно не заставляют встречаться ночью на закрытой трассе. — Я даю тебе возможность остановиться, пока ущерб ограничивается одним сходом. — Всё-таки сход. — Я сказал «пока ограничивается». — Очень осторожно. — Ты понимаешь смысл. Я рассмеялась. Просто это так интересно, что после месяцев расследования, угроз, статей, пожара, адреса мамы, Йонаса, Мореля и миллионов потраченных ими денег Дэмиан снова стоял передо мной и предлагал остановиться. Будто мы всё ещё находились в начале. Будто у него оставалась возможность вернуть меня в неведение. — Это всё? — спросила я. — Ты вытащил меня сюда, чтобы ещё раз сказать: не копай, иначе будет хуже? — Сегодня ты потеряла очки. — Технический сход. — В следующий раз можешь потерять больше. — Это угроза жизни? — Это напоминание, что Формула-1 опасна. — Особенно рядом с твоей семьёй. — Ты продолжаешь путать подозрение с доказательством. — Недолго осталось. Он посмотрел холодно. — Ты не понимаешь масштаба того, во что лезешь. — Уже понимаю лучше, чем тебе нравится. — Нет. Ты видишь несколько компаний, переводов и людей, которым не повезло. Думаешь, можешь разорвать одну цепочку и вся конструкция рухнет. — Если она такая прочная, почему ты нервничаешь? — Я не нервничаю. — Тогда не проси остановиться. На его лице впервые появилась настоящая злость. Небольшое напряжение возле рта, более жёсткий взгляд. Дэмиан редко позволял эмоциям стать заметными, поэтому каждый такой момент значил больше крика. — Ты считаешь победу в Монако доказательством неуязвимости, — сказал он. — Считаешь, что друзья, любовник и несколько журналистов превратили тебя в человека, которого нельзя сломать. — Нет. Я прекрасно знаю, что могу сломаться. — Тогда почему продолжаешь? — Потому что уже ломалась. Ничего нового ты мне не покажешь. — Могу. Слово прозвучало спокойно. По коже прошёл холод. Он заметил. — Вот, — произнёс Дэмиан. — Всё ещё понимаешь. — Понимаю, что ты можешь причинить вред. — Не только тебе. Я подошла ближе. — Тронешь маму… — Опять угрозы? — Нет, условие. — У тебя нет положения, чтобы ставить условия. — У меня есть документы. — Которые ещё никто не видел. — Ты не знаешь. — Знаю достаточно. Я посмотрела на него. Он тоже собирал информацию. Пока мы строили план, Дэмиан искал границы. Кто получил документы, какие редакции задавали вопросы, куда переместили Мореля, почему Шарль приезжал к маме. Возможно, он знал и о дурацкой фотографии больше, чем просто видел в сети. — Ты следишь за нами, — сказала я. — Ты публичный человек. — Не все встречи публичные. — Люди разговаривают. — Твои люди? — Все люди разговаривают, если правильно спросить. — Или заплатить. — Иногда это одно и то же. Я кивнула. — Хорошо. — Что хорошо? — Теперь я точно знаю, что продолжать стоит. Он усмехнулся. — Ты приехала, уже приняв решение. — Да. — Тогда зачем? Я задумалась. Честный ответ оказался неприятным. — Хотела посмотреть, боишься ли ты. — И? — Боишься. На этот раз он не улыбнулся, а я просто развернулась. — Лиа. Остановилась, но не обернулась. — Одного схода тебе действительно мало для понимания? — Если ты сломал машину, значит, оставил след. — А если не ломал? — Тогда слишком отчаянно пытаешься присвоить случайность. — В обоих вариантах ты проиграла очки. Я повернула голову. — Чемпионат ещё не закончен. — Я не про чемпионат. — А я про него. Победа интересует меня больше твоих театральных угроз. Это была не совсем правда, но мне понравилось, как она прозвучала. Я пошла к машине, Дэмиан не последовал и тем более не пытался остановить, только сказал в спину: — Когда всё начнёт рушиться, вспомни, что у тебя был выбор. Я открыла дверь автомобиля. — Он у меня и сейчас есть. Иногда после тяжёлого разговора самые простые действия начинают казаться чужими. Ты садишься в машину не потому, что точно знаешь, куда дальше, а потому что стоять на месте уже невозможно. Закрываешь за собой дверь и только после глухого хлопка понимаешь, что руки дрожат так сильно, будто всё, что ты до этого удерживала внутри, наконец нашло единственный способ выйти наружу. Водитель спросил, куда ехать, обычным спокойным голосом человека, который не имеет никакого отношения к тому, что только что осталось позади, и я назвала адрес мамы, а не отеля. Отель означал бы номер, пустоту и необходимость остаться одной с собственными мыслями, а я этого не хотела. Не сейчас. По дороге телефон лежал рядом экраном вниз, словно перевёрнутый экран мог отменить всё, что на нём уже было. Но я всё равно знала: пропущенные звонки. София. Макс. Джордж. Три от Льюиса. Наверное, они обнаружили, что я не вернулась в номер. Или служба безопасности сообщила, что я вышла через другой вход. Возможно, уже искали. Возможно, уже злились, волновались, пытались понять, где я и почему молчу. Я смотрела на телефон и не брала его в руки, потому что ответить значило снова впустить в себя весь этот шум, все вопросы, все голоса, к которым у меня пока не было сил вернуться. Поэтому первые десять минут я не отвечала. Потом написала в общий чат:

Я в порядке. Еду к маме.

Сообщения появились сразу. София: Где ты была? Макс: Что ты сделала? Джордж: Позвони. Льюис: Ответь мне сейчас. Я закрыла чат. Эта была самая настоящая трусость. И самое ужасное, что я это прекрасно знала, но сил на разговор не осталось. Поэтому оставив вещи в номере, села на ближайший рейс и улетела домой. Дом мамы встретил светом на кухне. Было почти два ночи, но она не спала. Сидела за столом в халате, с очками на кончике носа и старой коробкой перед собой. Услышав дверь, подняла голову. — Ты не в отеле. — Наблюдательно. — Мне позвонила София. — Предательница. — Она волнуется. — Все волнуются. Мама сняла очки. — Где была? Я повесила куртку. — Встретилась с Дэмианом. Она закрыла глаза. И мне почему-то очень сильно хотелось, чтобы она спросила не сошла ли я с ума. Но она не спросила. Просто несколько секунд сидела неподвижно, потом произнесла: — Одна? — Да. — После всего? — Да. — Он причинил тебе вред? — Нет. — Угрожал? — Как обычно. — Машина? Я посмотрела на неё. — Откуда ты знаешь? — Я смотрела гонку. Потом видела сообщение Софии о неисправности. А теперь ты приехала от Дэмиана ночью с таким лицом. — Он намекнул. — Признался? — Нет. — Конечно. Мама встала и поставила чайник. — Ты будешь ругать? — А поможет? — Нет. — Тогда зачем тратить ночь? Она достала чашку. — Льюис звонил мне. — Серьёзно? — Спрашивал, приехала ли ты. — И что сказала? — Что нет. — Теперь можешь написать. — Сама напишешь. — Не сейчас. Мама повернулась. — Ты снова сделала больно человеку и решила отложить разговор, потому что тебе тяжело? Удар попал точнее Дэмиана. — Я не специально. — Большую часть боли причиняют не специально. Я села. — Он злится. — Имеет право. — Я сказала ему после схода… глупость. — Какую? — Что не знаю, рад ли он моему сходу, потому что борется со мной за титул. Мама медленно поставила чашку. — Очень глупую. — Спасибо. — Ты сама сказала. — Я была зла. — А он? — Ушёл. — Правильно. — Мам. — Что? Ты хотела, чтобы я сказала, что он должен терпеть всё, потому что любит? Я провела ладонью по лицу. — Нет. — Тогда напиши ему правду. — Какую? — Что испугалась, разозлилась и ударила туда, где знала, что больно. Я открыла чат с Льюисом. Последнее сообщение: Пожалуйста, просто скажи, что ты в безопасности. Я написала:

Я у мамы. В безопасности. Прости. Я встретилась с Дэмианом и никому не сказала.

Ответ пришёл не сразу, прошло наверное пять минут, может десять. Потом: Мы поговорим завтра. Я заслужила, положила телефон. Мама поставила чай и вернулась к коробке. — Что это? — Старые кассеты. — Откуда? — Нашла при переезде. Часть лежала у тёти. — С пожаром? — Нет. Видео до него. Она достала маленькую кассету с выцветшей наклейкой. На ней папиным почерком было написано:

Лиа. Велосипед. Лето.

Я коснулась края. — Я не помню. — Ты была маленькая. Мама принесла старую камеру и переходник, который кто-то из родственников помог подключить к телевизору. Несколько минут возилась с проводами, ругалась на современные разъёмы и утверждала, что раньше техника была понятнее, хотя для просмотра одной кассеты требовалось устройство размером с кирпич. Экран мигнул. Появился двор нашего старого дома. Изображение дрожало, цвета выцвели, в верхнем углу стояла дата. Я ещё не умела нормально читать цифры на таких записях, но мама произнесла: — Тебе шесть. На видео маленькая я сидела на велосипеде. Таком красном, ярком красном. С белой корзиной спереди и дополнительными колёсами, одно из которых папа уже снял. Он стоял рядом. Такой молодой, намного моложе, чем в последних воспоминаниях, в футболке с пятном краски, джинсах и смешной кепке, которую мама всегда ненавидела. Он держал велосипед за сиденье, пока я кричала, что готова. — Не отпускай! — говорила маленькая я. — Не отпущу. — Обещаешь? — Обещаю. Папа посмотрел в камеру. Мама за кадром смеялась. — Ты врёшь, — сказала она. — Собираешься отпустить. — Она должна поехать. — Она упадёт. — Возможно. — Папа! — закричала я на записи. — Не отпускай! Он побежал рядом, велосипед качался. Я крутила педали слишком быстро, плечи были подняты, руки держали руль так, будто от силы хватки зависело движение. Потом папа отпустил. Несколько метров я ехала сама. Продолжала кричать ему, чтобы не отпускал, хотя он уже остановился позади. Когда обернулась, велосипед сразу повело в сторону. Я упала в траву, запуталась ногами и начала плакать. Папа подбежал, поднял меня, проверил колени. — Ты обещал! — кричала маленькая я. — Ты отпустил! — И ты поехала. — Я упала! — Потому что посмотрела назад. — Из-за тебя! Он сел передо мной на корточки. Лицо оказалось близко к камере. Я почти не помнила его таким. — Послушай, — сказал он. — Я могу держать тебя, пока ты учишься. Но если буду держать всегда, ты никогда не узнаешь, что умеешь сама. — Я не умею. — Только что ехала. — Недолго. — Все сначала недолго. Маленькая я всхлипнула. — А если опять упаду? Папа вытер мне лицо краем своей футболки. — Тогда сначала проверь, целы ли руки и ноги. Потом вставай. — А если больно? — Можно поплакать. — Долго? — Сколько нужно. Только не путай боль с приказом остановиться. Я замерла, мама тоже, на записи папа поправил руль велосипеда. — Боль говорит, что тебе больно, — продолжил он. — Страх говорит, что может стать больнее. Они оба иногда правы. Но решать всё равно тебе. Шесть лет, красный велосипед и разбитое колено. Он говорил обычные вещи ребёнку, который боялся снова сесть. Но слова прошли через годы так точно, что мне стало трудно дышать. Мама посмотрела на меня. — Я забыла этот момент. — Я тоже. Видео продолжилось. Папа снова поставил меня на велосипед. — Только не отпускай сразу, — потребовала я. — Хорошо. — И скажи, когда отпустишь. — Скажу. Он побежал, через несколько секунд убрал руку, но опять не сказал. А я ехала, на этот раз дольше. Проехала почти весь двор, повернула слишком широко, задела куст и всё равно удержалась. На видео раздался мой крик. И он был полон восторга. — Я сама! Папа поднял руки. — Я вижу! Маленькая я сделала ещё круг. Мама остановила запись. Экран замер на кадре, где отец стоял посреди двора и смотрел вслед. — Есть ещё, — сказала она. — День рождения. Море. Школа. — Можно оставить? — Конечно. — Я посмотрю. Она встала. — Сейчас? — Да. — Уже поздно. — Не усну. Мама положила ладонь мне на волосы. — Не смотри всё за одну ночь. — Почему? — Воспоминания тоже нужно переваривать. — Ты сегодня решила говорить цитатами? — Я твоя мать. Имею право. Она поцеловала меня в макушку. — Я наверху. — Мам. Она остановилась. — Спасибо. — За что? — Что сохранила. — Я не для тебя сохраняла. Я удивлённо посмотрела. Она улыбнулась. — Для себя. Потом поняла, что можно делиться. Мама ушла. А я осталась одна перед экраном. Следующая кассета называлась:

Лиа. Первый картинг.

Я вставила, изображение появилось не сразу, сначала рябь, потом крытая трасса, детские машины и папин голос за камерой. На этой кассете я уже была старше, на вид лет восемь. Стояла в слишком большом шлеме и спорила с инструктором, который не хотел выпускать меня в более быструю группу. — Она маленькая, — говорил мужчина. — Она справится, — отвечал папа. — Вы все так говорите. — Тогда дайте попробовать и получите доказательство. — А если испугается? Папа повернул камеру на себя, совершенно случайно. На несколько секунд его лицо заполнило экран. — Испугается, значит, испугается, — сказал он. — Это не означает, что нужно забрать у неё возможность. Камера снова повернулась ко мне. Я забралась в карт, а потом врезалась в ограждение на втором круге, вернулась, потребовала ещё попытку. Папа смеялся за камерой. На другой записи мы уже сидели на кухне. Наверное, мама оставила камеру включённой. Изображение было немного кривым, половину кадра занимала кружка. Папа чинил что-то маленькое, возможно, игрушечную машинку, а я рассказывала о девочке в школе, которая сказала, что гонки не для девочек. — И что ты ответила? — спросил он. — Что она глупая. — Не лучший аргумент. — Но правда. — Возможно. — А что надо было? Папа задумался. — Ничего. — Почему? — Потому что не каждый человек, который сомневается в тебе, заслуживает объяснение. — А как она поймёт? — Может, никак. — Тогда она будет думать неправильно. — Лиа, ты не можешь прожить жизнь, исправляя чужие мысли о себе. Я смотрела на экран. Папа продолжал чинить машинку. — Люди будут считать тебя слишком громкой, слишком злой, слишком упрямой. Иногда будут правы. Иногда нет. Если станешь отвечать каждому, у тебя не останется времени делать то, ради чего они вообще начали говорить. — Гоняться? — Например. — А если они скажут папе? Он улыбнулся. — Папа сам разберётся. По щеке скользнула слеза. Пока только одна, я не стала вытирать сразу. На видео отец закончил чинить игрушечную машину, поставил на стол и толкнул ко мне. Она проехала по поверхности, ударилась о кружку и остановилась. — Кривая, — сказала маленькая я. — Зато едет. — Плохо. — Тогда исправим ещё раз. — А если не получится? Папа посмотрел прямо на меня. Хотя даже не на меня, а скорее на ребёнка за столом. Но через экран казалось, что на меня сейчас. — Тогда будем разбирать, пока не поймём, почему. Я закрыла рот ладонью. Внутри что-то тяжёлое сдвинулось. Не отвечать каждому. Разбирать, пока не поймём почему. Боль не приказ останавливаться. Это были обычные слова, сказанные человеком, который не знал ни Дэмиана, ни Формулы-1, ни того, что его дочь однажды будет сидеть ночью в новом доме, потому что старый адрес опубликовали люди, пытавшиеся заставить её замолчать. Он не мог говорить со мной сейчас, тем более не мог знать ситуацию, он не оставлял послание. Именно поэтому оно было настоящим. Просто отец, который когда-то уже объяснил мне, как жить, а я забыла. Я поставила запись на паузу и сразу взяла телефон. Сначала открыла переписку с Льюисом. Написала:

Ты был прав. Я сказала ужасную вещь не потому, что сомневаюсь в тебе, а потому что испугалась потерять чемпионат и снова решила ударить первой. Это не оправдание. Прости. Я встретилась с Дэмианом одна, хотя обещала обратное. Он намекал на машину и угрожал близким, но прямо ничего не признал. Завтра расскажу всё. Я понимаю, если ты не захочешь говорить сразу.

Долго смотрела на текст. Отправила. Потом открыла общий чат.

Послезавтра утром собираемся. Я расскажу про встречу с Дэмианом. Да, я поехала одна. Да, вы имеете право меня убить. Сначала всё равно выслушайте.

Макс ответил мгновенно: Я начну. Джордж: Я помогу. София: Я составлю очередь. Я улыбнулась сквозь слезу. Льюис не ответил. Пока. Я не имела права требовать быстрее. Открыла папку с планом публикации. До заключения лаборатории оставалось несколько дней. Журналисты подтвердили большую часть финансовых связей, второй механик подписал согласие, Морель находился в безопасности, Эмма разрешила использовать документы без имени, Йонас в показаниях связал Дэмиана с сокрытием ставок и вечеринки. У нас было почти всё и самое главное, что это была уже сущесвтующая конструкция. И сегодняшнее сообщение после схода очень много подтвердило. Как тебе сюрприз? Он снова решил напугать и снова выдал больше, чем собирался. Я сохранила переписку в защищённую папку и отправила копию Софии. Потом посмотрела на замершего на экране отца. Молодой, живой, с отвёрткой в одной руке и игрушечной машиной возле локтя. — Почти поняла, — сказала я ему. Глупо, ведь он не мог услышать, но мне было нужно произнести. — Я почти всё собрала. Слеза дошла до подбородка. Я вытерла её и не выключила запись, пусть продолжает говорить. Впервые воспоминание о нём не тянуло меня назад, в огонь, лестницу и обещание выйти следом, оно вело вперёд. Дэмиан сказал, что у меня был выбор. Он ошибся только в том, каким видел этот выбор. Я не выбирала между молчанием и опасностью. Опасность существовала в любом варианте. Я выбирала, позволю ли страху снова решать за меня. До публикации оставалось совсем немного. До момента, когда вся система семьи Дэмиана перестанет быть нашей тайной и станет набором фактов, доступных каждому человеку с экраном. Он ещё мог ударить. Попытаться уничтожить документы, купить свидетеля, сломать другую машину, обрушить очередную статью на Льюиса, Джорджа, Макса, Софию, Шарля или маму. Я больше не могла обещать, что никто не пострадает. Мама была права, что такого решения не существовало. Могла только перестать идти к нему одна. На экране отец снова толкнул починенную машинку по столу. На этот раз она проехала мимо кружки, все также не идеально, но зато прямо. Я нажала воспроизведение. И осталась смотреть до рассвета.