Глава 28. Льюис, прости меня.

       Уже позже, когда этот день станет казаться мне почти неправдоподобным в своей мягкости, я буду вспоминать его не по громким фразам и не по тому, что именно мы друг другу сказали, а по запаху карри, въевшемуся в рукава моей толстовки, по мокрой траве у его дома, по двум собакам, которые первыми решили, что меня всё ещё можно впустить в этот мир, даже если сам Льюис на тот момент, кажется, не был в этом уверен. Тогда мне будет странно думать, что между одним страшным разговором и следующим витком нашей войны вообще существовало это утро неровное, простуженное от недосыпа, пахнущее специями, дождём и чужим домом, в котором я раньше чувствовала себя почти своей, а теперь стояла с кастрюлей в руках, как человек, пришедший не в гости, а на собственный суд. Я приехала к Льюису чуть раньше девяти, хотя всю дорогу убеждала себя, что это неприлично, навязчиво, слишком резко и вообще похоже на вторжение. Но затем машина останавливалась на светофоре, я смотрела на своё отражение в тёмном стекле и понимала, что ждать до обеда будет ещё хуже. Время после ссоры не течёт нормально. Оно не двигается ровно от минуты к минуте, не складывается в привычную линейку дел, сообщений, кофе и случайных мыслей. Оно густеет, как сироп, цепляется за руки, прилипает к горлу, заставляет каждые пять секунд тянуться к телефону и проверять, не случилось ли чуда, не написал ли он первым, не решил ли вдруг, что злиться слишком утомительно и можно просто позвать меня обратно. Льюис не написал. После вчерашнего он прислал только одно сообщение «Поговорим завтра» и в этих двух словах было больше холода, чем в любой длинной претензии. Я перечитывала их столько раз, что в какой-то момент буквы перестали быть буквами и стали просто маленькими чёрными следами на экране, похожими на следы шин после слишком позднего торможения. Карри я готовила почти до рассвета. Его любимое: острое, густое, с бататом, нутом, кокосовым молоком, обжаренным луком, чесноком, имбирём и таким количеством специй, что мама в какой-то момент появилась на кухне в халате, посмотрела на меня, на кастрюлю, на россыпь баночек вокруг и спросила, не пытаюсь ли я приготовить ужин или химическое оружие. Я ответила, что это мирное предложение. Мама посмотрела ещё внимательнее и сказала, что мирные предложения обычно не заставляют людей кашлять в коридоре. После этого она всё равно села на край стула и осталась со мной, хотя было почти три ночи, хотя ей давно нужно было спать, хотя она прекрасно понимала, что я не пришла бы на кухню в такое время только из-за внезапной любви к кулинарии. Раньше я уже готовила ему карри. Один раз, в период, когда мы ещё встречались урывками, будто воровали друг у друга не любовь, а время: полчаса между перелётом и брифингом, ночь в номере, утро, которое приходилось заканчивать раньше, чем хотелось, потому что на трассе ждали люди, камеры, машины и наша почти смешная попытка делать вид, что мы просто коллеги. Тогда я решила, что человек, способный выдерживать перегрузки, обгоны на пределе сцепления и пресс-конференции после провальных гонок, наверняка переживёт и мой ужин. Технически он пережил. Практически я перепутала количество перца, рис сожгла до состояния музейного экспоната, а в соус выжала столько лайма, что у Льюиса на секунду дрогнул глаз. Он всё равно съел две тарелки и сказал, что это было «интересно». Позже я выяснила, что «интересно» у него означало всё, что невозможно назвать вкусным, не обманув человека, но и невозможно назвать отвратительным, если дорожишь своей жизнью. С тех пор я научилась готовить это нормально. Во всяком случае, мне так казалось. В ту ночь я дважды вылила соус, потому что первый получился слишком кислым, второй — слишком острым даже для человека, привыкшего к опасности, а третий мама молча попробовала, помолчала с таким лицом, будто оценивала не еду, а степень моей внутренней катастрофы, и сказала: «Нормально. Только не думай, что кастрюля извинится за тебя». Я сказала, что знаю. Но всё равно аккуратно переложила карри в тяжёлую кастрюлю с крышкой, завернула её в полотенца, поставила в термосумку и на рассвете стояла у окна, слушая, как дом просыпается, а я, наоборот, будто окончательно разваливаюсь на части. Еда не исправляет ложь. Не стирает страх, который ты причинила человеку. Не возвращает доверие одним запахом кокоса и пряностей. И всё же прийти к нему с пустыми руками я не могла. Мне нужно было не оправдание, а хоть какой-то предмет, за который можно держаться, пока собственная смелость ведёт себя как плохо закреплённая деталь перед стартом: вроде бы на месте, но ты уже слышишь, как она дребезжит. У его дома было тихо. То самое плотное утреннее тихо, когда город ещё не разогнался, машины едут реже, воздух остаётся влажным после ночи, а люди, встречающиеся на улице, кажутся случайно вынесенными наружу из чужих снов. За невысоким забором темнела мокрая зелень, на дорожке лежали мелкие листья, прилипшие к камню. Я вышла из машины, взяла термосумку двумя руками и сразу почувствовала, как тяжесть кастрюли отозвалась в предплечьях. Так, наверное, и должна была выглядеть моя вина: неудобной, горячей, неподъёмной, но почему-то всё равно недостаточной. Код от двери у меня всё ещё был. Я стояла перед панелью дольше, чем нужно, глядя на цифры так внимательно, будто они могли внезапно стать другими. Можно было позвонить. Можно было дать ему выбор не открыть. Можно было поступить правильно хотя бы теперь, после того как вчера я снова решила за всех, снова исчезла, снова сделала то, что обещала больше не делать. Но в этом «можно» было слишком много честности, к которой я оказалась не готова. Я боялась не того, что он не откроет. Я боялась, что он откроет и посмотрит на меня так, как вчера: не злым, не кричащим, не уничтожающим взглядом, а усталым. С усталостью человека, которому ты больно сделала не впервые, и именно это было самым страшным. Я ввела код. Замок щёлкнул почти буднично, как будто дом не знал, что впускает внутрь проблему. В прихожей пахло деревом, чистой тканью и чуть-чуть псиной — тёплым, живым запахом, который раньше меня всегда смешил, потому что Льюис мог выглядеть на красной дорожке так, будто вокруг него невозможно представить ни одной шерстинки, но дома всё равно были пледы с собачьей шерстью, игрушки у дивана и миски на кухне. Свет внизу был выключен. Шторы прикрыты. На консоли лежали ключи, кепка, очки, какие-то бумаги, которые он, вероятно, бросил вечером, не разобрав. Один кроссовок стоял возле лестницы, второго не было видно, и от этой мелочи почему-то стало больнее. Дом не выглядел обиженным. Дом выглядел так, будто вчера сюда вернулся человек, который слишком устал, чтобы убрать за собой, но всё равно заставил себя дойти до спальни. Собаки услышали меня раньше него. Сначала наверху раздалось недоверчивое постукивание когтей, потом короткое сопение, потом целая маленькая буря скатилась по лестнице. Роско бежал первым, деловитый и важный, будто лично отвечал за безопасность объекта. Второй — молодой пёс, которого Льюис временно взял у знакомых, пока те были в отъезде, — едва не снёс коврик, потому что радость у него явно опережала навыки торможения. Они остановились в двух шагах, одновременно втянули носами воздух и сразу решили, что человек с кастрюлей не может быть полностью плохим. Роско ткнулся мордой мне в колено. Второй пёс обошёл вокруг сумки и сел так близко, что я едва не споткнулась. — Я знаю, — шепнула я им. — Это не для вас. Роско посмотрел на меня с выражением существа, привыкшего слышать от людей очевидную неправду. Я прошла на кухню, поставила сумку на остров и осторожно вынула кастрюлю. После ночи без сна движения были странно точными, как перед гонкой, когда тело делает всё правильно просто потому, что не может позволить себе развалиться. Я сняла куртку, повесила её на спинку стула, достала из пакета хлеб, завернутый в бумагу. Потом замерла посреди кухни, не зная, что делать дальше. Вчера, когда я думала о том, как приеду, вся сцена казалась одновременно ужасной и понятной. Я скажу: прости. Он скажет что-нибудь холодное. Я выдержу. Объясню. Он снова отвернётся. Я всё равно буду говорить. В моём воображении всё было как на трассе: есть точка торможения, апекс, выход, ты можешь ошибиться, но геометрия всё равно существует. В реальности никакой геометрии не было. Была кухня Льюиса, две собаки, кастрюля карри, мои ладони, пахнущие куркумой, и лестница, с которой в любой момент мог спуститься человек, перед которым я не имела права защищаться. Я открыла шкаф, нашла тарелки. Поставила две на стол. Потом убрала одну. Потом поставила обратно, потому что убрать её означало заранее признать, что он не сядет со мной завтракать. Потом зачем-то достала стаканы, хотя пить никто не просил. Одна ложка выскользнула из пальцев и ударилась о пол с таким звонким, чужим звуком, что собаки одновременно подняли головы. Наверху стало тихо. Потом послышались шаги. Льюис появился на лестнице через несколько секунд — босой, в тёмной футболке и серых спортивных штанах, с растрёпанными волосами и лицом человека, которого вырвали не только из сна, но и из последнего места, где он мог не думать обо мне. Он остановился на середине лестницы. Посмотрел сначала на собак, потом на меня, потом на кастрюлю. Его взгляд не был удивлённым настолько, насколько я надеялась. Скорее он выглядел так, будто часть его всю ночь знала: я приду. И эта часть заранее устала. — Ты рано, — сказал он. Не «что ты здесь делаешь». Не «как вошла». Не «уходи». Просто «ты рано», будто мы действительно договаривались о времени, а я нарушила только расписание. — Я не спала. — Видно. Я могла бы обидеться. В другой день обязательно бы обиделась, сказала бы что-нибудь про его утреннюю дипломатичность, про то, что он сам выглядит как доказательство вреда недосыпа, и, скорее всего, он бы улыбнулся. Но сегодня у меня не было права превращать всё в шутку первой. — Я приготовила карри, — сказала я. Льюис спустился ещё на несколько ступеней, но на кухню не прошёл. Роско тут же подбежал к нему, начал крутиться у ног, требовательно фыркая. Второй пёс поддержал идею всем телом: хвостом, лапами, этим почти детским нетерпением, которое не понимает человеческих трагедий и очень этим спасает. — Пахнет сильно, — сказал Льюис. — Это хороший знак. — Не всегда. — В этот раз хороший. Он кивнул, но не улыбнулся. Только провёл рукой по лицу, прикрыл глаза на секунду и снова открыл, будто за эту секунду пытался решить, хватает ли у него сил на разговор. — Льюис, я… — Мне нужно вывести собак. Фраза вышла ровной. Не грубой. Именно поэтому она ударила сильнее, чем если бы он повысил голос. — Сейчас? — Они привыкли утром гулять. — Я могу подождать. — Да. Он прошёл мимо меня к крючкам у двери, где висели поводки. Не задел плечом. Не коснулся рукой. Не задержался. Воздух между нами остался нетронутым, и я вдруг очень ясно вспомнила, как часто раньше он проходил рядом иначе: ладонью по моей спине, пальцами по запястью, коротким поцелуем в висок, просто плечом к плечу, даже если в комнате были люди и мы делали вид, что ничего не происходит. Тогда эти прикосновения казались естественными, почти незаметными. Их отсутствие оказалось громче любого обвинения. Я стояла у кухонного острова и смотрела, как он надевает поводки. Роско, предательски счастливый, позволял ему застегнуть карабин, потом оглядывался на меня, будто приглашал присоединиться. Второй пёс подпрыгивал от нетерпения. Льюис взял ключи, накинул худи, открыл дверь. — Я не убегаю, — сказала я ему в спину. Он замер, но не обернулся сразу. — Я знаю. — Нет. Я имею в виду… я правда буду здесь, когда ты вернёшься. Только тогда он посмотрел на меня. Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии не было мира. Там было усилие то самое тихое, тяжёлое усилие человека, который очень старается не сказать лишнего, потому что всё лишнее потом невозможно убрать. — Вчера ты тоже была где-то, где, по идее, должна была быть, — сказал он. — Это не очень помогло. Дверь закрылась негромко. Я осталась одна в его доме. Не совсем одна: на столе стояла кастрюля, в воздухе висел запах карри, на полу возле мисок лежала игрушка, похожая на разорванного динозавра, за окном утро продолжало светлеть без малейшего уважения к моей внутренней катастрофе. Но всё равно одиночество в этот момент было почти физическим. Оно не давило сверху, не обрушивалось, не устраивало драматичных жестов. Оно просто подошло вплотную и село напротив, как третий участник разговора, который точно знал, что я заслужила его присутствие. Сначала я хотела сесть и ждать. Честно, неподвижно, как человек, принимающий наказание. Но через две минуты поняла, что так сойду с ума. Тишина в доме Льюиса была слишком наполнена им. Она лежала на диване, где мы когда-то спорили о фильме и так и не досмотрели его, потому что начали целоваться на середине; стояла возле рояля, на котором он однажды играл что-то простое и печальное, а я, сидя на полу, делала вид, что не таю от каждой ноты; пряталась у лестницы, где я прошлой ночью представляла, как он спускается, обнимает меня, и всё становится проще. Ничего не стало проще. И, наверное, правильно. Я начала убирать кухню.Сначала просто сложила пустые стаканы в посудомойку. Потом протёрла столешницу, хотя она и так была чистой. Потом открыла холодильник, нашла место для хлеба, передумала, потому что хлеб был тёплым, положила обратно. Поставила карри на самый маленький огонь, чтобы оно не остыло окончательно, и стала медленно помешивать его деревянной ложкой. Густой оранжевый соус лениво расходился вокруг нута и батата, поднимал пар, пахнул домом, которого у нас с Льюисом на самом деле никогда не было только комнаты, отели, гаражи, машины, чужие города, редкие ночи, украденные у расписания. Я вдруг подумала, что, возможно, поэтому мне так хотелось прийти именно сюда. Не в паддок, не в ресторан, не в отельный номер, не в место, где нас всё равно кто-нибудь увидит, сфотографирует, оценит. Дом был единственным пространством, где моя вина не могла спрятаться за шумом Формулы-1. Здесь не было зрителей. Только я, кастрюля и следы человека, которому я вчера причинила боль. Я вымыла миски собак. Насыпала им корм, хотя понимала, что Льюис, скорее всего, уже всё сделал или сделает сам. Разобрала пакеты на кухне. Нашла второй кроссовок под стулом и поставила рядом с первым. Потом заметила на диване брошенный плед и сложила его так аккуратно, будто это могло что-то исправить. Конечно, не могло. Но руки должны были что-то делать. Иначе они начали бы дрожать. В какой-то момент телефон завибрировал. София: Ты у него? Я посмотрела на экран слишком долго.

Да.

Ответ пришёл почти сразу. Он тебя впустил?

Я сама вошла. Код знаю

Пауза. София: Лиа.

Я знаю.

София: Нет. Ты не знаешь. Но раз уже вошла не спорь с ним. Не защищайся. Не объясняй так, будто составляешь пресс-релиз. Я усмехнулась краем губ, хотя в глазах почему-то защипало.

Спасибо за веру в мою эмоциональную зрелость.

София: Вера есть. Доказательств мало. Я перевернула телефон экраном вниз. Льюис вернулся через сорок минут. Я услышала собак раньше двери: быстрые шаги, фырканье, радостный удар хвоста обо что-то в прихожей. Потом ключ повернулся в замке, и вместе с ними в дом вошёл влажный утренний воздух прохладный, зелёный, с запахом травы и асфальта после ночной сырости. Собаки сразу понеслись ко мне, будто за эти сорок минут успели забыть, что я всё ещё здесь. Один ткнулся мордой в мою ладонь, второй попытался проверить кастрюлю, но я успела отодвинуть его нос. Льюис остановился у входа на кухню. Он выглядел чуть бодрее. Волосы всё ещё были растрёпаны, худи потемнело на плечах от мелкого дождя или тумана, в руках он держал поводки. Я заметила, что на улице ему, наверное, стало холодно: пальцы были чуть покрасневшие, и от этого его отстранённость вдруг перестала казаться каменной. Он был живой. Уставший. Злой. Испуганный. И всё ещё здесь. — Ты убралась, — сказал он. — Немного. — Зачем? — Потому что ждать молча оказалось сложнее, чем я думала. Он повесил поводки, снял худи и аккуратно положил его на спинку стула. Не бросил. Именно аккуратно. Как будто, если начнёт бросать вещи, то следом бросит и слова. — Я не просил тебя что-то делать. — Знаю. — Мне не нужен идеальный дом вместо разговора. — Я не пыталась купить прощение уборкой. — Карри уже занято этой должностью? Я подняла глаза. В его голосе мелькнуло что-то почти живое не юмор, но тень того места, где юмор обычно начинался. — Карри — дипломатическая делегация, — сказала я. — Уборка была паникой. Он посмотрел на кастрюлю, потом на две тарелки, которые я всё-таки оставила на столе, потом на меня. — Ты хочешь поговорить сейчас? Я кивнула. — Очень. — А если я нет? Горло сжалось, но я заставила себя не отводить взгляд. — Тогда я подожду. — Сколько? — Сколько нужно. — Это красивый ответ. — Да. И, возможно, впервые честный. Он медленно выдохнул. Подошёл к столу, но не сел. Взял бутылку воды, открыл, сделал несколько глотков. Я видела, как двигается его горло, как он сжимает бутылку чуть сильнее, чем нужно. Молчание растянулось между нами тонкой, почти прозрачной плёнкой. Снаружи в саду где-то щёлкнула ветка, собака шумно улеглась у моих ног, и этот бытовой звук почему-то помог мне начать. — Я виновата, — сказала я. — Не «но», не «просто», не «ты должен понять». Я виновата. Льюис закрыл бутылку. — В чём именно? Я чуть не ответила сразу, слишком быстро, как на экзамене, где знаешь правильную формулировку и надеешься, что преподаватель не станет задавать дополнительные вопросы. Но это было бы очередным способом проскочить через боль, а не пройти её. — В том, что встретилась с Дэмианом одна. В том, что скрыла это от тебя, от Софии, от всех, кто имел право знать. В том, что после всего, что уже было, я всё равно решила, будто могу сама оценить риск. В том, что поставила тебя в положение человека, который должен искать меня и гадать, жива я или нет. И… — я замолчала, потому что эта часть застряла глубже остальных, — и в том, что вчера сказала тебе про чемпионат. Про очки. Про то, что ты теперь второй. Льюис опустил взгляд. Я продолжила, пока не струсила. — Я знала, куда бью. Не в смысле, что думала так. Я не думала. Ни секунды. Но я знала, что эти слова причинят боль. Мне было страшно, я была злая, униженная, я чувствовала себя так, будто у меня снова отняли машину прямо на ходу, и мне захотелось, чтобы кто-то ещё почувствовал хотя бы часть этого. Ты оказался рядом. Я ударила по тебе, потому что ты был достаточно близко. Он молчал. Это было хуже, чем если бы он перебил. В его молчании приходилось слышать всё сказанное до конца. — Я не считаю, что ты рад моему сходу, — сказала я тише. — Я не считаю, что ты способен радоваться тому, что мне больно. И если бы кто-то другой сказал это о тебе, я бы, наверное, первой разбила ему лицо. Но вчера это сказала я. И мне стыдно. Льюис наконец сел. Не напротив чуть в стороне, на углу стола, будто ему нужно было сохранить расстояние, но не уходить совсем. В этом было что-то честнее любого театрального жеста. Он не изображал холод, но и не выдавал прощение раньше, чем оно успело внутри него родиться. — Ты знаешь, что самое плохое? — спросил он. — Что? — Я могу понять почти всё, что ты сейчас сказала. Я нахмурилась, не сразу поняв. — Почему это плохое? — Потому что понимать не значит не чувствовать. Я понимаю, почему ты поехала. Понимаю, почему сообщение Дэмиана после схода выбило тебя из головы. Понимаю, почему тебе хотелось посмотреть ему в лицо и убедиться, что он не бог, не призрак, не та сила, которая может нажать кнопку и снова забрать у тебя жизнь. Я даже понимаю, почему ты не сказала нам. Понимаю эту логику: если скажешь остановят, если остановят не узнаешь, если не узнаешь он победит. Всё понимаю. И всё равно вчера, когда София сказала мне, что ты не в отеле, а машина стоит на месте, у меня внутри что-то… — он запнулся, подбирая слово, и эта запинка оказалась болезненнее готовой фразы, — не сломалось даже. Провалилось. Как будто пол исчез. Я села напротив, потому что ноги внезапно стали слабыми. — Льюис… — Я не знал, где ты. Не знал, с кем ты. Не знал, добровольно ли уехала. Не знал, звонить ли полиции, твоей маме, команде, охране, кому угодно. И самое мерзкое я не мог даже злиться сразу. Сначала я просто испугался. А потом, когда понял, что ты сама туда поехала, стало хуже. Потому что страху понадобилось найти виноватого, и виноватой оказалась ты. Я смотрела на его руки. Он сплёл пальцы, потом разжал, потом снова сплёл. На трассе его руки всегда казались почти невозможными спокойными внутри скорости, точными внутри хаоса. Сейчас они выдавали всё, что лицо ещё пыталось удержать. — Я вернулась, — сказала я и сразу поняла, как жалко это звучит. Он поднял глаза. — А могла не вернуться. — Знаю. — Нет. Ты знаешь это как факт. Как строчку в списке рисков. Но ты не позволяешь этому факту касаться тебя полностью, потому что иначе придётся признать: твоя жизнь больше не только твоя. Я хотела возразить. По привычке. Не потому, что он был неправ, а потому, что внутри меня всё ещё жил упрямый, злой механизм, который воспринимал любую зависимость как угрозу. Но я вспомнила Софию: не спорь, не защищайся, не делай из боли пресс-релиз. И промолчала. — Я не хочу быть человеком, который проверяет, где ты, — продолжил Льюис. — Не хочу спрашивать отчёт. Не хочу становиться твоей охраной, твоим надзирателем, твоим напоминанием, что мир опасен. Я не хочу любить тебя как клетку. Но вчера я впервые поймал себя на том, что хочу запереть дверь и не выпускать тебя, пока всё это не закончится. Я тихо спросила: — Испугался этого? Он усмехнулся без улыбки. — Очень. Потому что это не любовь. Но и то, что делаешь ты, тоже не свобода. Эта фраза легла между нами тяжело и точно. Я посмотрела в окно. За стеклом мокрая трава серебрилась от света, который пробивался сквозь облака. Всё снаружи было таким спокойным, что казалось почти издевательством. Мир умел равнодушно продолжаться даже тогда, когда внутри тебя рассыпались целые города. — Когда Дэмиан написал, — начала я медленно, — я сначала даже не испугалась. Это странно, наверное. Я увидела сообщение, и первой была не паника, а злость. Такая чистая, почти светлая. Как будто он наконец-то дал мне направление. До этого всё было слишком расплывчато: механики, логи, камеры, люди, которые могли соврать, люди, которые могли не знать, что врут. А он написал — и я вдруг почувствовала: вот он. Вот точка. Вот человек, который думает, что может трогать мою жизнь грязными руками и оставаться на расстоянии. Льюис слушал, не перебивая. — Я знала, что должна позвонить Софии. Тебе. Джорджу. Кому угодно. Знала буквально в ту же секунду. И всё равно вместо этого стала думать, как поехать так, чтобы меня не остановили. Мне даже было стыдно ещё до того, как я села в машину. Но стыд оказался слабее злости. И слабее этого дурацкого чувства, что если я сама не пойду к нему, значит, он всё ещё управляет мной. — А теперь? — спросил Льюис. — Теперь я понимаю, что он всё равно управлял. Просто другим способом. Мне было неприятно это произносить. Почти физически неприятно, как признать техническую ошибку, которая была не случайностью, а следствием твоей собственной самоуверенности. Но правда редко приходит в красивой упаковке. Чаще она выглядит как усталый человек за кухонным столом, который спрашивает тебя не «почему ты такая», а «зачем ты снова оставила меня снаружи». — Он хотел, чтобы ты поехала одна, — сказал Льюис. — Даже если не планировал ничего делать именно там. Он хотел доказать, что может заставить тебя нарушить обещания. — Да. — И ты дала ему это. — Да. Он кивнул. Я опустила глаза. — Мне очень страшно быть нуждающейся, — сказала я. — Я знаю, как это звучит. Глупо, драматично, как фраза из плохого интервью, которое потом разберут на цитаты. Но это правда. Когда я понимаю, что мне нужен человек, у него появляется слишком много власти надо мной. Он может уйти. Может пострадать. Может устать. Может однажды посмотреть на меня и решить, что я не стою всего этого шума, угроз, аварий, камер, травм, моих срывов, моей злости, моей привычки исчезать именно тогда, когда нужно остаться. И я, видимо, пытаюсь доказать первой, что могу без всех. Без тебя тоже. Хотя это неправда. Голос дрогнул на последнем слове. Я ненавидела это. Не потому, что слёзы казались слабостью, а потому, что боялась, что они будут выглядеть как попытка смягчить его. Я не хотела, чтобы он простил меня из жалости. Хотела, чтобы он понял и имел право всё равно злиться. — Я не могу без тебя, — сказала я. — Могу функционировать. Могу ездить, говорить с прессой, строить планы мести, спорить с инженерами, делать вид, что у меня всё под контролем. Но это не «могу без тебя». Это просто способность двигаться, когда внутри плохо. А жить без тебя я не хочу. И вчера я повела себя так, будто хочу. Льюис отвёл взгляд. Очень ненадолго, но я успела заметить, как у него напряглась челюсть. — Я тоже не хочу без тебя, — сказал он наконец. — В этом и проблема. — Почему? — Потому что я не могу сделать вид, что мне всё равно. Было бы легче, если бы мог. Ты пришла, сказала бы «прости», я сказал бы «не делай так больше», мы бы поели карри, посмеялись, всё. Но мне не всё равно настолько, что я вчера не мог дышать нормально, пока тебя искали. И я не знаю, как любить человека, который в моменты страха исчезает в сторону опасности. Я сжала пальцы на коленях. — Я научусь оставаться. — Это нельзя сказать красиво и считать выполненным. — Знаю. — Нет, Лиа. Правда. Это не обещание для вида и не та фраза, которую произносят, чтобы музыка стала тише и всё закончилось поцелуем. — Я понимаю. — Тогда скажи не красиво. Я подняла на него глаза. — Я больше не встречаюсь с Дэмианом одна. Ни с ним, ни с людьми, связанными с ним. Если приходит сообщение отправляю тебе и Софии сразу, не через час, не когда решу, что уже всё выяснила. Если мне хочется скрыть это значит, что точно нужно сказать. Если я злюсь и хочу ударить словами, я останавливаюсь. Не всегда получится сразу, но я не буду притворяться, что это «просто эмоции» и поэтому не считается. Считается. Всё считается. Он слушал очень внимательно, будто не слова запоминал, а проверял, есть ли за ними вес. — И ещё, — добавила я. — Если ты не можешь простить меня сегодня полностью, я не буду требовать. Я не буду ходить за тобой с лицом побитой собаки и ждать, когда ты сдашься. Ты имеешь право злиться дольше, чем мне удобно. Уголок его рта едва заметно дрогнул. — Лицо побитой собаки у тебя уже почти получилось. — Это врождённый талант. — Сомнительный. — Зато эффективный? — Пока не решил. Я впервые за утро почти улыбнулась. Не потому, что всё стало хорошо. Просто в этой маленькой, сухой реплике вдруг мелькнул наш обычный воздух не прежний полностью, не возвращённый, но существующий. Как первый просвет между тучами, когда дождь ещё не закончился, но ты уже веришь, что небо помнит, как быть светлым. — Я люблю тебя, — сказала я. Льюис посмотрел на меня. Не мягко. Не сразу. Слишком внимательно, будто проверял, не пытаюсь ли я поставить любовь вместо ответа. — Я знаю. — Нет. Не как итог. Не как «поэтому прости». Просто… я люблю тебя. И мне очень жаль, что вчера моя любовь выглядела как недоверие. Он медленно выдохнул. Откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лицу. В этом жесте было столько усталости, что мне захотелось встать, обойти стол, коснуться его плеча, забрать хотя бы часть, если бы такое вообще было возможно. Но я осталась на месте. Иногда любовь это не потянуться первой. Иногда это дать человеку расстояние, которое он ещё держит между вами, и не пытаться украсть его ради собственного облегчения. — Я тоже тебя люблю, — сказал он тихо. — Очень. Злее всего на свете люблю. Я моргнула. — Злее? — Сейчас да. — Это звучит опасно. — Так и есть. Он поднялся. Я тоже почти автоматически, потому что всё внутри отозвалось на его движение. Льюис обошёл стол. Остановился передо мной. Расстояние стало таким маленьким, что я почувствовала прохладу, принесённую с улицы, на его одежде. — Я не хочу, чтобы ты боялась нуждаться во мне, — сказал он. — Я не исчезну только потому, что тебе трудно. — Люди не всегда исчезают потому что хотят. — Знаю. — Тогда как ты можешь… — Не обещаю бессмертие, Лиа. Обещаю присутствие. Это разные вещи. Эта фраза почему-то добила меня окончательно. Я закрыла глаза, но слёзы всё равно вырвались, горячие, злые, совершенно неуместные в утренней кухне. Льюис осторожно коснулся моего лица большим пальцем, как будто не был уверен, имеет ли право. И вот от этой осторожности стало ещё больнее. — Прости, — выдохнула я. — Пожалуйста. Я правда… — Иди сюда. Он не раскрыл руки широко, не сделал красивого жеста. Просто сказал это тихо, почти устало, и я шагнула к нему так быстро, что едва не врезалась. Обняла за пояс, уткнулась лицом ему в грудь. Сначала он держал меня осторожно, одной рукой между лопаток, второй на затылке, словно всё ещё не до конца верил собственному решению. Потом сильнее. Так, что я почувствовала его дыхание, ритм сердца, тепло сквозь ткань футболки, и что-то внутри меня, туго скрученное со вчерашнего вечера, начало медленно разжиматься. — Я не простил всё за одну минуту, — сказал он мне в волосы. — Знаю. — Но я хочу простить. — Это уже больше, чем я заслужила. — Не начинай. — Что? — Вот это. Наказание себя вслух. Оно выглядит благородно, но на самом деле просто заставляет меня утешать тебя. Я замерла. Потом коротко, мокро усмехнулась ему в грудь. — Ненавижу, когда ты слишком умный. — Терпи. — Это часть наказания? — Часть отношений. Он отстранился настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Провёл пальцем под моим глазом, стирая слезу. — Карри остыло? — Я подогрела. — Конечно. — Паника была продуктивной. — Тогда будем есть. — Сейчас? — Да. Пока ты не решила извиниться ещё каким-нибудь ремонтом в гостиной. Я фыркнула. — У тебя, между прочим, один кроссовок жил под стулом. — Он интроверт. — Я вернула его к паре. — Жестоко. Мы ели карри в половине одиннадцатого утра. Собаки устроились у стола так, будто были официальными свидетелями перемирия, и периодически вздыхали с такой трагической выразительностью, что Льюис в конце концов сказал им, что драму сегодня уже заняли люди. Он сел напротив меня, всё ещё немного отстранённый, но уже не закрытый наглухо. Это ощущалось в мелочах: он подвинул мне хлеб, не спрашивая; налил воды сначала мне, потом себе; когда я попыталась незаметно отложить ложку после пары укусов, посмотрел так, что я взяла её обратно. — Не начинай, — сказала я. — Я молчу. — Ты молчишь с осуждением. — Это разные вещи. — Я ела всю ночь, пока пробовала соус. — Пробовать соус — не завтрак. — В твоём доме слишком много правил. — Тебя никто не держит. Он сказал это легко, но я всё равно почувствовала, как фраза царапнула воздух. Льюис тоже понял. Его лицо изменилось почти незаметно. — Плохая шутка, — сказал он. — Немного. — Я не хотел. — Знаю. Вот так, наверное, и выглядело возвращение после боли: не одним объятием, не красивым примирением, а маленькими неровными шагами, когда любое неудачное слово ещё может задеть свежий синяк, и оба учатся не делать вид, что синяка нет. Он попробовал карри и долго молчал. — Ну? — не выдержала я. — Я думаю. — О еде? — О жизни. — Льюис. Он взял ещё ложку. Потом кусок хлеба. Потом наконец сказал: — Очень вкусно. Я прищурилась. — Не «интересно»? — Нет. Именно вкусно. — Ты говоришь это из страха? — После вчерашнего? Да, конечно. Боюсь женщины, которая пришла ко мне домой с кастрюлей и убралась на кухне без разрешения. — Значит, инстинкты работают. Он улыбнулся. Усталой, маленькой, но настоящей улыбкой. И мне вдруг захотелось снова заплакать. После завтрака он ушёл наверх переодеться, а я осталась на кухне, собирая тарелки. Не потому, что хотела продолжать искупать вину домашним трудом, а потому, что обычные движения помогали не разлететься от облегчения слишком резко. Когда долго ждёшь удара, отсутствие удара тоже может оглушить. Я мыла ложки, слушала, как сверху скрипнула половица, как где-то в доме включилась вода, как собаки сонно перебрались ближе к пятну солнца на полу, и впервые за сутки не чувствовала, что следующий вдох нужно заслужить. Льюис вернулся в мягкой домашней кофте и с полотенцем на плечах, волосы после душа стали темнее и завились у висков. Он остановился в дверях кухни, посмотрел, как я вытираю стол. — Я думал, мы обсуждали уборку. — Это не уборка. Это устранение улик. — Каких? — Ты съел две порции. Я могу использовать это против тебя. — Уже использовала. — Я собираю доказательную базу. Он подошёл сзади, забрал у меня тряпку и бросил её в раковину. — Хватит. — Я почти закончила. — Именно. Он обнял меня за талию. Не сразу крепко. Сначала будто проверил, не испугаюсь ли я этого возвращения к привычному. Я накрыла его руки своими, и только тогда он притянул меня ближе, положил подбородок мне на плечо. От него пахло мылом, дождём и чем-то своим, что не имело названия, но всегда заставляло меня на секунду закрывать глаза. — Останешься сегодня? — спросил он. Я повернула голову. — Ты правда хочешь? — Да. — Даже после того, как я вторглась с карри? — Особенно после. Нужно проследить, чтобы ты не принесла завтра суп в качестве продолжения переговоров. — Я могу. — Вот поэтому. Я улыбнулась, но внутри всё равно осторожно спросила: — Ты не устал от меня? Льюис развернул меня к себе. Взгляд у него стал серьёзным. — Устал от страха. От секретов. От Дэмиана. От того, что каждый наш нормальный день приходится отвоёвывать, как позицию в первом повороте. Но не от тебя. — Я иногда не вижу разницы. — Будем показывать. Я кивнула. Он поцеловал меня не сразу. Сначала коснулся лбом моего лба, задержался так, будто давал нам обоим время согласиться с происходящим. Потом поцеловал медленно, почти осторожно, без попытки доказать страстью то, что ещё требовало доверия. И именно поэтому поцелуй оказался сильнее. В нём не было победы. Было возвращение. День мы провели дома. Не так, как я представляла себе «день у Льюиса» раньше, когда всё обязательно должно было быть насыщенным, смешным, достойным пересказа. На самом деле лучшим оказалось то, что почти ничего не происходило. Мы сидели на диване с собаками, которые бесцеремонно вклинивались между нами, будто считали себя частью терапевтического процесса. Льюис включил какой-то старый фильм, но через двадцать минут мы поняли, что никто не следит за сюжетом. Я лежала, положив голову ему на бедро, он перебирал мои волосы и иногда останавливался возле шрама за ухом так бережно, словно касался не кожи, а самой границы между прошлым и настоящим. — Больно? — спросил он, когда я едва заметно напряглась. — Нет. Просто иногда помню, что он есть. — Я тоже. — Тебя это пугает? Он подумал. — Не шрам. То, что он означает. — Меня тоже. Он наклонился и поцеловал меня чуть выше него. — Тогда будем бояться не по одному. Я закрыла глаза. Вчера такая фраза могла бы показаться слишком простой. Сегодня в ней было больше смысла, чем во всех моих попытках быть неуязвимой. Ближе к вечеру я всё-таки написала Софии, что мы поговорили и что меня не выставили за дверь. Она ответила: «Это не критерий успешного разговора, но начало неплохое». Макс прислал одно слово: «Жива?» Я ответила: «Да». Он: «Льюис?» Я: «Тоже». Макс: «Карри?» Я: «Лучше, чем твоё чувство такта». Он прислал смеющийся смайл и исчез. Джордж написал позже, когда мы с Льюисом уже спорили, можно ли считать документальный фильм о хищниках расслабляющим. Льюис утверждал, что природа не обязана соответствовать моим эмоциональным потребностям. Я отвечала, что если маленькое животное появляется на экране в первые пять минут, значит, фильм обязан предупредить меня о намерениях. Телефон завибрировал на подлокотнике. Джордж: Ты завтра свободна на пару часов? Я набрала:

Зависит от того, что ты сломал.

Джордж: Пока ничего. Нужно помочь выбрать подарок.

Кому?

Джордж: Одному человеку. Я посмотрела на экран, потом на Льюиса. — Джорджу нужен подарок одному человеку. Льюис не отрывался от телевизора. — Формулировка подозрительная. — Очень. — Он просит тебя? — Да. — Значит, правда нужна помощь. Я вернулась к телефону.

Одному человеку это очень информативно. Возраст, повод, что человек любит, бюджет, насколько подарок должен быть личным?

Джордж: Вот именно поэтому я пишу тебе.

То есть данных нет.

Джордж: Данные есть. Я не умею их превращать в подарок.

Завтра. Но без Макса.

Джордж: Я и не звал Макса.

Предусмотрительно.

Льюис покосился на меня. — А меня? — У тебя завтра встреча. — Я мог бы освободиться. — Ты хочешь смотреть, как Джордж мучительно выбирает подарок? — Немного. — Это жестоко. — После сегодняшнего я имею право на маленькую жестокость. Я убрала телефон. — Нет. Мы с Джорджем справимся. — Опасные слова. — Почему? — Вы оба умеете превращать обычные дела в инциденты. — Неправда. Он посмотрел на меня так, что спорить стало трудно. — Ладно. Но завтра точно без инцидентов. — Запомню. — Не надо. — Уже. Я бросила в него подушку. Он поймал её и положил себе под голову, как будто это был подарок, а не нападение. К ночи дом окончательно стал тёплым. Не идеальным, не исцелённым, не таким, где вчерашнего будто не было. Просто тёплым. Я уснула в его футболке, под его рукой, с собакой, устроившейся у ног так тяжело, будто она отвечала за то, чтобы я точно никуда не ушла. На следующий день Джордж ждал меня у торгового центра на набережной и выглядел так, будто пришёл не за подарком, а на встречу с юристами. Светлое пальто, идеально сидящие брюки, волосы уложены, лицо серьёзное до абсурда. На фоне витрин, людей с бумажными стаканчиками кофе, подростков у входа и туристов, фотографировавших всё подряд, он выглядел человеком, который случайно попал в обычную жизнь и пока не решил, как с ней взаимодействовать. — Вот ты нарядился конечно, вроде подарок всего лишь покупаем? — спросила я вместо приветствия. — Почему? — да словно на подписание мирного договора. Слишком официальео. — Я ответственно отношусь к задачам. — Джордж, мы покупаем подарок, не выбираем состав шин на дождевую гонку. — Ошибка в обоих случаях может испортить день. — У тебя пугающе убедительная логика. Он протянул мне кофе. — Я взял тебе. Я взяла стакан, удивлённо посмотрела на крышку. — С корицей? — Ты всегда добавляешь корицу, когда нервничаешь. — Я сейчас не нервничаю. — Значит, пригодится позже. Вот за это я любила Джорджа. Не так громко, не так драматично, как любила Льюиса, не с той внутренней бездной, где каждый шаг мог стать падением, а иначе спокойнее, надёжнее. Джордж был из тех людей, которые не всегда говорили нужное, иногда ужасно подбирали формулировки, могли быть резкими, упрямыми, слишком прямыми, но замечали мелочи. Не романтические, не показательные, не те, которые кладут в красивые истории. Просто помнили, как ты пьёшь кофе, где у тебя начинает болеть шея после длинного перелёта, какую фразу лучше не говорить, если ты на грани, и когда нужно молча идти рядом, не спрашивая, всё ли нормально. Мы вошли в торговый центр через боковой вход. Не потому, что прятались. Скорее потому, что после последних месяцев у всех нас появилась привычка выбирать маршруты, где меньше камер и больше воздуха. Внутри было просторно, светло, пахло кофе, парфюмом, новой одеждой и полированной плиткой. По стеклянной крыше скользили серые облака, свет дробился на витринах, люди двигались медленно и беспечно, как будто мир действительно состоял из покупок, встреч, скидок, чужих разговоров и вопроса, что приготовить на ужин. Эта обычность почти пьянила. После гаражей, допросов, сообщений Дэмиана и комнат, где все говорили вполголоса, торговый центр казался не местом потребления, а доказательством того, что жизнь умеет быть бессмысленной и поэтому прекрасной. — Рассказывай, — сказала я, когда мы поднялись на второй этаж. — Что? — Про человека, которому нужен подарок. — Она помогала с одним благотворительным проектом. Очень помогла. У неё день рождения. Я хочу подарить что-то нормальное, не дежурное. — Нормально. Это что именно ? Ты не думал ?. — Я не знаю. Поэтому ты здесь. — Что она любит? — Архитектуру. Книги. Графику. Путешествия. Вещи, у которых есть смысл, но без пафоса. — Уже лучше. Что она подарила бы тебе? Джордж задумался. — Что-нибудь точное. — Это как? — Не самое дорогое. Не самое очевидное. Но такое, что показывает: человек слушал. И думал наверное. Я кивнула. — Значит, не украшение. — Почему? — Потому что купишь нейтрально и может сложиться впечатление, что ты даришь как парень. Короче, сейчас придумаем. Он хмыкнул. — Жёстко. — Зато бесплатно. — Я за это плачу кофе. — Тогда могу быть ещё жёстче. Первым делом мы зашли в книжный. Джордж сразу стал выглядеть увереннее. Он двигался между полками медленнее, чем обычно ходил, проводил пальцами по корешкам, доставал книги, листал, возвращал обратно. Я наблюдала за ним и думала, что в Джордже было что-то удивительно несовместимое с поверхностным образом гонщика: люди видели скорость, интервью, британскую сдержанность, иногда сухость, иногда внезапное упрямство, но редко видели, как внимательно он умел смотреть на вещи, когда не нужно было ни выигрывать, ни защищаться. — Вот, — сказал он, доставая тяжёлое издание об архитектуре автодромов. ценник был с большим количеством нулей. Похоже на лимитированное издание. — Слишком очевидно? — Возможно. Я взяла книгу. Бумага была плотной, иллюстрации красивыми, с чертежами, архивными фотографиями, линиями трасс, похожими на отпечатки чьих-то нервов. Я пролистала несколько страниц. — Нет. Очевидное не всегда плохое. Если человек правда это любит, подарок может быть и таким. — Но она могла читать. — Тогда добавим что-то, что нельзя «уже прочитать». — Например? — Блокнот ? Хороший, но ни в коем случае не сувенирный. Такой, в который приятно записывать мысли, а не список продуктов. Из кожи, в котором можно сменять блоки. Джордж посмотрел на меня с уважением, будто я только что открыла Америку. — Вот почему я тебя позвал. — Потому что я умею покупать бумагу? — Потому что ты понимаешь, что лучше всего дарит. Я сделала вид, что поправляю волосы, чтобы скрыть, что это меня тронуло. — Не говори так в книжном. Я стану сентиментальной и куплю тебе сборник стихов. — Я переживу. — Ты уверен? — Нет. Мы нашли блокноты в небольшом отделе с канцелярией ручной работы. Там пахло кожей, бумагой и чем-то древесным. Продавец рассказывал про плотность листов, способы переплёта, тиснение, но Джордж почти не слушал. Он взял тёмно-зелёный блокнот с мягкой обложкой, на которой тонкой линией был выбит силуэт города не конкретного, скорее воображаемого, собранного из крыш, окон, мостов и одной маленькой башни. Он открыл его, провёл ладонью по странице. — Этот, — сказал он. — Даже без совета? — Да. — Я горжусь тобой. — Не преувеличивай. Я всё ещё не знаю, какую открытку взять. — О, это отдельная дисциплина. Открытку мы выбирали почти двадцать минут. Джордж отвергал всё слишком милое, слишком официальное, слишком блестящее, слишком пустое, слишком похожее на поздравление от тёти. В какой-то момент я взяла открытку с акварельным рисунком старого вокзала и сказала: — Вот. Он посмотрел. — Почему? — Потому что архитектура, путешествия и немного ожидания. Не кричит я старался, но видно, что старался. Джордж забрал открытку и долго смотрел на неё. — Иногда ты пугающе хороша в таких вещах. — В каких? — В том, чтобы понимать и не понимать одновременно. Я усмехнулась. — С собой хуже получается. — Это у всех так. Мы расплатились. Подарок получился простым: книга, блокнот, открытка. Но вместе они действительно выглядели не случайно купленными вещами. Эх, Джорджик, мальчик растет. После книжного мы зашли в магазин с товарами для дома, потому что Джордж внезапно решил, что к подарку можно добавить что-то «для атмосферы», и я сразу предупредила, что если он скажет слово «свеча» слишком уверенно, я уйду. Он сказал, что думал о настольной лампе. Это было ещё хуже. Мы десять минут стояли перед дизайнерскими лампами, которые выглядели либо как медицинские приборы будущего, либо как предметы, которыми в дорогих фильмах убивают наследников семейного состояния. — Эта хорошая, — сказал Джордж, указывая на тонкую металлическую конструкцию с круглым плафоном. — Она выглядит так, будто будет допрашивать человека. — А эта? — Будто сбежала из стоматологии. — Ты очень сложный консультант. — Я спасаю твою репутацию. Он вздохнул, но лампу не купил. Вместо этого мы нашли маленький набор графитовых карандашей в деревянном футляре почти случайно, в отделе для скетчинга. Джордж взял коробку в руки, открыл, посмотрел на аккуратные серые стержни, на подписи, на мягкую ткань внутри. — Это уже слишком? — спросил он. — Нет... — Книга, блокнот, карандаши, открытка. — Хороший набор. — Не выглядит так, будто я пытался слишком сильно? — Джордж, худшее, что может случиться, если человек поймёт, что ты старался. Это не преступление. Наоборот когда человек старается, то это очень приятно Он усмехнулся. — В нашем мире иногда похоже. — В нашем мире много глупостей. Мы вышли из магазина, и именно тогда нас узнали. Сначала девочка лет двенадцати у витрины с кроссовками перестала жевать трубочку от напитка и уставилась на меня так, будто я вышла не из магазина, а из телевизора. Потом толкнула брата. Брат посмотрел, округлил глаза, потом быстро отвернулся, делая вид, что ничего не заметил. Их мама заметила нас последней и произнесла моё имя слишком громко. Через минуту к нам подошли осторожно, почти извиняясь. Я уже давно научилась различать толпу, которая хочет взять у тебя кусок, и людей, которым правда важно просто сказать пару слов. Здесь были вторые. — Можно фото? — спросила девочка. — Конечно. Она встала рядом со мной, дрожа от восторга так сильно, что я невольно положила руку ей на плечо. — Ты тоже гоняешься? — спросила я. — В картинге. Но я пока медленная. — Пока — хорошее слово. Она посмотрела на меня снизу вверх. — Вы тоже были медленной? Джордж рядом тихо кашлянул, явно пытаясь не смеяться. — Конечно, — сказала я. — Но я делала вид, что это стратегия. Девочка улыбнулась. Её брат всё-таки подошёл к Джорджу и попросил автограф на чехле телефона. Потом подошёл мужчина в кепке Mercedes, потом женщина с пакетом продуктов, потом двое студентов, которые сказали, что смотрели ту гонку, где я вернулась после исчезновения, и что орали так, будто выиграли сами. Всё это могло бы стать утомительным, если бы во мне не было странной благодарности за нормальность этой сцены. Люди не спрашивали про Дэмиана. Не пытались вытянуть из меня боль. Не смотрели на меня как на жертву, скандал или ходячий заголовок. Они говорили о гонках, о трассах, о том, что их дочь хочет в картинг, о том, что Джордж выше, чем кажется по телевизору. — Все так говорят, — сказал он после очередной фотографии. — Потому что ты действительно выше, чем по телевизору. — Телевизор несправедлив. — Он делает меня ниже и злее. — Нет, злее ты вживую. Я ударила его плечом. — Осторожнее. У меня есть фанаты. — У меня теперь тоже. Пожилая женщина сказала, что я элегантный. — Она пожалела тебя. — Завидуешь. Когда мы наконец добрались до кафе на верхнем этаже, оба были уже немного уставшие. Мы сели у окна, откуда было видно набережную, серую воду, людей в куртках и маленькие машины внизу, похожие на игрушки. Джордж положил подарочный пакет на соседний стул так аккуратно, будто внутри были не книга и блокнот, а редкая деталь, от которой зависел старт. — Теперь осталось написать открытку, — сказала я. Он посмотрел на меня с выражением человека, которому только что сообщили о дополнительном круге после финиша. — Я думал, можно дома. — Можно. Но ты будешь мучиться три часа и напишешь что-нибудь ужасно вежливое. — Я не настолько плох. — Докажи. Я протянула ему ручку. Джордж взял открытку, открыл, уставился на пустую сторону. Пять секунд. Десять. Тридцать. — Не смотри, — сказал он. — Я консультант. — Консультант по подарку, не по душе. — Душа входит в комплект. Он всё-таки улыбнулся и наклонился над открыткой. Писал долго. Не потому, что текста было много, а потому, что каждое слово, кажется, проходило у него внутреннюю проверку на точность, уместность и отсутствие лишнего пафоса. Я отвернулась к окну, чтобы не мешать, и вдруг поймала в стекле наше отражение: я с кофе, растрёпанными волосами и всё ещё немного усталым лицом после вчерашнего; Джордж, сосредоточенный над открыткой; между нами бумажный пакет, два стакана, тарелка с пирожным, которое мы взяли «на двоих», но я уже понимала, что делиться будет трудно. — Готово, — сказал он наконец. — Читать можно? — Нет. — Тогда зачем сообщил? — Чтобы ты перестала делать вид, что не пытаешься увидеть отражение в окне. Я медленно повернулась. — Ты стал слишком наблюдательным. — Учусь у лучших. — У меня? — У Софии. — Обидно, но справедливо. Он убрал открытку в конверт. Я не стала просить показать. Мы ели пирожное маленькими ложками и обсуждали всё, кроме того, что последние недели держало нас в постоянном напряжении. Джордж рассказывал о каком-то нелепом мероприятии, где его попросили «естественно» держать бокал, а фотограф потом сказал, что он выглядит как человек, впервые увидевший стекло. Я рассказала, как Льюис утром делал вид, что не собирается прощать меня, но всё равно съел две порции карри. Джордж слушал внимательно, без лишних вопросов. — Он сильно злился? — спросил он только однажды. — Да. — И правильно. Я кивнула. — Знаю. — Ты правда знаешь или говоришь, потому что это правильный ответ? Раньше я бы огрызнулась. Сегодня просто посмотрела на кофе. — Правда знаю. Джордж помолчал. — Хорошо. — Это всё? — А что ты хочешь? — Не знаю. Может, лекцию. — У меня сегодня выходной от воспитания тебя. — Как удобно. — Очень. Я выбирал подарок. Это эмоционально изнуряет. Я рассмеялась. Он тоже улыбнулся, но потом взгляд стал мягче. — Я рад, что вы поговорили. — Я тоже. — Ты выглядишь легче. — Даже после того, как ты заставил меня выбирать открытку полчаса? — Именно благодаря этому. Я посмотрела на него и вдруг поняла, что этот день с Джорджем нужен был мне не меньше, чем ему подарок. После вчерашнего разговора с Льюисом внутри ещё оставалась хрупкость, которую нельзя было сразу тащить обратно в войну. Мне нужен был простой маршрут: книжный, блокнот, карандаши, кофе, фанаты, шутки, человек рядом, который не требовал от меня быть героической. Джордж редко говорил о заботе прямо. Он просто писал «ты завтра свободна?» и вытаскивал меня в торговый центр под предлогом подарка. — Спасибо, — сказала я. — За что? — За то, что позвал. Он пожал плечом. — Мне правда нужна была помощь. — Конечно. — И ты неплохо справилась. — Неплохо? — Очень хорошо. — Поздно. Я уже обиделась. — Тогда заберу карандаши себе. — Они тебе не помогут. — Почему? — Чтобы рисовать, нужна душа. — Ты только что сказала, что душа входит в комплект. — Не в твой. Он посмотрел на меня поверх стакана с кофе. — Я скажу Льюису, что ты жестокая. — Он знает. — Тогда смысла нет. Мы вышли из торгового центра ближе к вечеру. У входа моросил мелкий дождь, тот самый, который не сразу замечаешь, а потом вдруг понимаешь, что волосы уже влажные, рукава темнеют, а город начинает пахнуть камнем и водой. Джордж вызвал машину, но она должна была подъехать через несколько минут, и мы остались под козырьком. Люди проходили мимо, кто-то узнавал нас, кто-то просто скользил взглядом. Подарочный пакет Джордж держал под пальто, защищая от дождя с такой серьёзностью, что я не выдержала: — Ты выглядишь так, будто перевозишь государственную тайну. — После того, сколько мы выбирали, это почти так. — Главное — не потеряй. — Спасибо. Без этого совета я бы выбросил его в реку. — Я полезная. Он посмотрел на меня боковым зрением. — Ты правда останешься у Льюиса ещё на ночь? — Думаю, да. — Хорошо. — Почему у тебя тон как у человека, который проверяет, закрыла ли я газ? — Потому что с тобой никогда нельзя быть уверенным. — Я вчера совершила одну ошибку. — Одну большую и несколько сопутствующих. — Ты обещал выходной от воспитания. — Я сказал, что у меня выходной. Не обещал, что выдержу. Я толкнула его плечом, и он, смеясь, на секунду потерял равновесие, но удержал пакет. Дождь усилился. Машина задерживалась. Мы стояли рядом, плечом к плечу, смотрели на мокрую дорогу, и это было так обыкновенно, что мне снова стало немного больно от благодарности. Не вся боль требовала немедленного исцеления. Иногда она просто напоминала, что ты ещё способна чувствовать хорошее не как угрозу. Льюис встретил меня дома уже вечером. Дверь открылась прежде, чем я успела достать ключ, и я поняла, что он ждал звук машины. Не сказал, конечно. Просто стоял в проходе в мягкой кофте, с собакой у ноги, и делал вид, что совершенно случайно оказался возле двери именно в эту секунду. — Ты мокрая, — сказал он. — Дождь. — Я знаком с концепцией. — Тогда зачем уточняешь? — Пытаюсь начать разговор как нормальный человек. — Получается средне. Он взял у меня пакет с булочками, которые я купила по дороге, и отошёл, пропуская внутрь. — Как прошёл поход? — Джордж выжил. Подарок выбран. Открытка написана. Лампа не куплена, и этим я особенно горжусь. — Была опасная лампа? — Несколько. Одна выглядела как прибор для допроса. — Значит, ты спасла человека. — Именно. Я сняла обувь, повесила куртку и заметила, что на столе уже стояли две чашки. Чай. Рядом тарелка с остатками карри, которое он, видимо, разогревал снова. От этого маленького домашнего беспорядка стало так тепло, что я на секунду не смогла двинуться. — Что? — спросил Льюис. — Ничего. — Ты же не начнешь опять извиняться?. — Нет. Просто… хорошо. Он подошёл ближе. — Хорошо? — Да. Странно, но хорошо. Льюис осторожно улыбнулся. — Тогда не будем портить. — Очень зрелое решение. — Я учусь. Мы ужинали на кухне, обсуждая подарок Джорджа, собак, дождь, фанатов в торговом центре и то, что Макс обиделся, когда узнал, что его не позвали. Он прислал мне голосовое сообщение длиной в сорок секунд, где заявил, что это дискриминация людей с хорошим вкусом. Я включила его Льюису, и тот сказал, что человек, который однажды выбрал лимонное мороженое к шоколадному, не имеет права произносить слова «хороший вкус» без адвоката. Позже мы стояли у окна. Город за стеклом был размытым от дождя, огни растекались по мокрой дороге, как краска по влажной бумаге. Льюис обнимал меня сзади, подбородок лежал у меня на плече. Я держалась за его руки и думала о том, как странно устроена жизнь: вчера я боялась потерять его из-за собственной глупости, утром стояла на его кухне как обвиняемая, днём помогала Джорджу выбрать блокнот, а теперь снова была здесь, в тёплом доме, где собаки спали на полу, чай остывал на столе, и никто не требовал от меня немедленно быть сильной. — Сегодня был нормальный день, — сказала я. — Почти. — Почему почти? — Начался с того, что я всё ещё был зол. — И закончился? Он прижал меня чуть крепче. — Тем, что я всё ещё немного зол, но уже держу тебя. Я закрыла глаза. — Приемлемо. — Очень щедро с твоей стороны. — Я стараюсь быть великодушной. — Получается средне. Я тихо рассмеялась. Он поцеловал меня за ухом, осторожно, там, где шрам иногда горел от тревоги, как маленький тайный сигнал пожара. — Лиа. — М? — В следующий раз, когда тебе захочется исчезнуть, позвони мне. — Даже если я буду уверена, что ты остановишь меня? — Особенно тогда. — Ты правда остановишь. — Возможно. — Ненавижу это. — Знаю. Я повернулась в его руках. — А если я всё равно захочу сделать по-своему? — Тогда мы будем ругаться до того, как ты окажешься в опасности, а не после. Я посмотрела на него и кивнула. — Договорились. — Это не красивое обещание? — Нет. Очень неудобное. — Значит, настоящее. Я поднялась на носки и поцеловала его. На этот раз в поцелуе уже не было утренней осторожности, но и прежней беспечности ещё не было. Он был где-то между: нежный, тёплый, с памятью о боли и всё равно с выбором остаться. Наверное, именно так и выглядят вещи, которые не ломаются окончательно. Не как новые. Не без трещин. Просто трещины перестают быть местом, откуда всё рассыпается, и становятся линиями, по которым однажды можно будет понять, где нас уже пытались разбить. Через день мне снова придётся вернуться к Дэмиану, к расследованию, к людям, которые считали мою жизнь фигурой на чужой доске. Через день хорошие события снова покажутся слишком коротким привалом перед подъёмом на очередной скалистый участок пути. Но в тот вечер я этого не знала. Или знала, но впервые не позволила знанию отнять у меня настоящее. В тот вечер были только дождь, остывающий чай, собаки у наших ног, выбранный Джорджем подарок, Льюисовы руки на моей талии и тихое, почти непривычное ощущение, что домой можно возвращаться не потому, что война закончилась, а потому, что даже во время войны человеку нужно место, где его всё ещё ждут. — Останешься? — спросил он, хотя мой телефон уже лежал экраном вниз, куртка висела в прихожей, а я была босиком на его кухне. Я улыбнулась. — Я же сказала вчера: я не убегаю. — Хочу услышать сегодня. — Останусь. Он кивнул, будто это было не просто слово, а маленькая деталь, наконец вставшая на место. А что я ? А я все. И я осталась, да и куда мне уходить?