Глава 30. А может и не хэппи-энд

Позже, когда люди начнут называть всё случившееся «последним эпизодом», «финальной точкой», «неожиданным нападением после завершения дела» или ещё каким-нибудь аккуратным словосочетанием, придуманным для того, чтобы ужас помещался в заголовок и не пачкал пальцы тем, кто листает новости за завтраком, я буду думать не о пистолете и не о разбитом стекле, даже не о крике и не о том, как Льюис закрыл меня собой так естественно, будто его тело решило это раньше разума и даже не стало спрашивать, согласен ли он снова платить за мою жизнь своей. Я буду думать о том, что в тот день мы спорили из-за мотоцикла. Совершенно глупо, почти счастливо, с тем ленивым азартом людей, которые слишком много пережили и теперь, оказавшись в полосе тишины, никак не могут поверить, что обычные споры тоже могут быть частью жизни. Просто мотоцикл, его поворот, моя слишком поздняя реакция на газ, Льюисова самодовольная улыбка под шлемом и моё желание стереть эту улыбку с его лица самым достойным способом, а именно обогнать на последнем участке и первой добраться до маленького кафе у трека, где вместо подиума были пластиковые стулья, слишком кислый лимонад и официантка, которая однажды спросила нас, не являемся ли мы «теми самыми гонщиками из интернета», но после моего ответа «зависит от того, что именно вы видели» решила больше не уточнять. Прошло почти два месяца после Абу-Даби. Два месяца смешной срок для людей, которые считают жизнь календарём гонок, перелётов, тестов, пресс-дней, бесконечных встреч и странных утренних тренировок в отелях, где на беговой дорожке рядом с тобой обязательно окажется человек, не узнающий тебя без шлема, но почему-то уверенный, что имеет право объяснить технику бега. Два месяца все также ничто для судеб, расследований, процедур, обвинений, международных запросов и семей, которые десятилетиями учились не проигрывать, а только менять форму власти в виде передачи не по наследству, от одного больного ублюдка другому больному ублюдку. Но для меня эти два месяца были почти целой новой страной. Знаете, такой незнакомой, одновременно тихой и неловкой. Такой, где по утрам не всегда ждёшь сообщения с угрозой, где телефон можно оставить в другой комнате и не возвращаться к нему каждые пять минут, где мама снова начала покупать цветы не потому, что пыталась доказать себе, что дом живой после очередного переезда, а просто потому, что ей понравились жёлтые тюльпаны. А ещё она перестала сражаться с поедающими ее цветы животными, она просто свыклась и подкармливала их своими пирожками. Где София впервые за долгое время уехала на выходные и не взяла с собой второй ноутбук, хотя потом призналась, что всё равно проверяла почту с телефона в ванной. Где Макс присылал мне фотографии еды, которую называл завтраком, хотя по внешнему виду она больше напоминала наказание за преступления против кулинарии. Кто вообще ест на завтрак запеченную острую рыбу ? Где Джордж научился писать сообщения без формулировки «когда будет время», потому что мы все наконец признали: если ждать времени, оно не появится. Так можно и всю жизнь прожить. За эти два месяца мы все сильно повзрослели и очень многое а нашем мировоззрении поменялось. Например, мы стали ценить время. Дэмиан находился под арестом. Йонас под домашним арестом, с электронным браслетом на ноге, который должен был напоминать ему, что деньги всё ещё могли купить адвокатов, но уже не могли вернуть ощущение полной неуязвимости. Лука давал показания, исчезая из публичного поля так аккуратно, будто боялся не только Дэмиана, но и собственной тени. Морель жил под защитой, говорил следователям больше, чем мне хотелось знать, и однажды прислал через адвоката письмо, которое я не открыла. Не потому, что была выше этого. Просто в моей жизни закончились полки для чужой поздней совести. Судебные процессы не заканчивались быстро. Система, которую строили годами, не падала одним красивым обрушением, как декорация в театре. А жаль, мне хотелось прийти как Конг и все разрушить и поломать, эх, печально, но зато она скрипела, цеплялась, пыталась удержаться остатками договоров, офшоров, медицинских заключений, молчаливых свидетелей и людей, которые слишком долго получали зарплату за то, чтобы не видеть очевидного. Но что-то все-таки действительно изменилось. Теперь их имена произносили не шёпотом в закрытых комнатах, а вслух. Все, тема с шутками про волондеморта объявляю официально закрытыми. Теперь каждая попытка назвать меня нестабильной встречала не сочувственный кивок журналиста, а ссылку на документы. Теперь, когда кто-то писал, что я разрушила «великую спортивную династию», под этим быстро появлялись сотни ответов: нет, она просто включила свет и разула глаза слепым людям. Хотя, всегда найдется человек, кто предпочел бы быль слепым, лишь бы ничего не менялось. А я так скажу: поменялось и поменялось очень многое. И всё равно тишина после войны оказалась не такой, как я представляла. Я почему-то думала, что после победы, титула, ареста Дэмиана и публикации всех доказательств внутри наступит облегчение такое большое, светлое и самое главное окончательное. Будто однажды утром я проснусь, вдохну и пойму, что больше не слышу за спиной шаги прошлого. На самом деле облегчение приходило кусками. Иногда в смешные моменты: когда я выбирала хлопья в супермаркете и впервые за долгое время думала только о том, какие вкуснее, а не о том, следит ли кто-нибудь за машиной снаружи. Иногда ночью: когда просыпалась от шума кондиционера, первое мгновение уже готовая вскочить, а потом понимала, что рядом Льюис, его рука лежит на моей талии, и никто не собирается вытаскивать меня в очередной кризис, а ещё как минимум я не в больнице. Иногда на тренировке: когда механик шутил про настройки, а я смеялась до боли в животе, и только потом осознавала, что смеялась не назло кому-то, не в доказательство, что я не сломана, а просто потому, что было смешно. И мне это нравилось ! Очень нравилось. Мне казалось, что я вернулось в то время, когда папа ещё был жив и я впервые села в карт. Но были и другие дни. Дни, когда тишина становилась подозрительной. Когда отсутствие угроз казалось не свободой, а паузой и вселенная кричала: Лиа, живи, пока живи, но готовься, скоро прилетит удар такой мощности, что ты не то, что встать не сможешь, даже не сможешь вернуться на то место, откуда начинала. А это обязательно означало бы, что вникуда. Бывали и дни, когда я просыпалась раздражённой, злой на собственное счастье, как будто оно было человеком, который без разрешения вошёл в комнату и теперь требовал, чтобы я ему доверяла. Не логично, не находите ? Счастлива плохо, не считалива тоже плохо. Так что в этой жизни хорошо, к что плохо ? Льюис к этому относился терпеливее, чем я заслуживала. Правда, иногда он тоже срывался, иноогда говорил, что устал доказывать, что хорошее не обязательно ловушка. Иногда уходил гулять, чтобы не сказать лишнего, и возвращался с кофе, который ставил передо мной так молча, будто это был белый флаг. Мы учились жить не после финальных титров, а после того, как выяснилось, что никаких титров нет, а жизнь не закончилось на чемпионстве и аресте. Хахаха. Смешно, скажи мне это кто, я бы ему в лицо посмеялось. Но я стрелами. Правда старалась верить в то, что есть утром завтрак, адвокатский звонок, которые лучше бы не поступали, но иногда пережить и перетерпеть тоже нужно, что существует сломанная кофемашина, между прочим новая, ещё даже недели не прошло её использования, а она уже сломалась. И есть собака, которая съела половину моей повязки для волос. Спор о том, где провести отпуск. И любовь, которая после всего пережитого перестала быть красивой историей и стала ежедневной работой двух людей, решивших не исчезать и всегда-всегда быть в месте. Не хватало только в загсе повторить эту клятву. Правда невестой я себя все ещё не представляю. В тот день мы должны были просто покататься на мотоциклах. Не для благотворительного мероприятия, хотя в какой-то момент София предлагала сделать из этого «мягкий публичный выход», на что я ответила, что мягкий публичный выход это когда я выхожу из дома и меня не спрашивают о травмах детства, тыча мне свой мерзкий микрофон в лицо. Я иногда думала, они столько всего повидали, их хоть когда-нибудь протирают и моют ? Или они так и носят многовековую грязь на себе. Льюис поддержал мою позицию насчет мотогонок, но добавил, что однажды всё равно придётся научиться появляться на людях без ощущения, будто мы выходим в поле под обстрелом. А это будет всегда. Увы, но это суровая участь всех известных спортсвмено, да и людей у кого подписчиков чуть больше миллиона. Я сказала, что именно поэтому не хочу, чтобы он бронировал весь ресторан вечером. Он посмотрел на меня так, будто я предложила ехать без шлема. — Лиа. — Нет. — Я ещё ничего не сказал. — Ты скажешь, что закрытый ресторан безопаснее. — Потому что закрытый ресторан безопаснее. — Я устала от безопаснее. Мы сидели тогда на кухне в его доме, и я пыталась нарезать клубнику ровными дольками, хотя нож был тупым, а терпения после утренней тренировки осталось примерно на четыре ягоды, с учетом того, что я всего порезала 2. Льюис стоял у кофемашины и делал вид, что не контролирует количество кофеина в моей кружке. — Безопаснее иногда означает живее, — сказал он. — Я знаю. — Не звучит так. — Потому что ты слышишь только то, что хочешь. — Сейчас я слышу женщину, которая два месяца назад пережила публичный арест человека, пытавшегося её убить, и почему-то считает, что ужин в обычном ресторане лучший способ доказать вселенной свою нормальность. Лиа, очнись ! — Не вселенной, а себе. На вселенную мне все равно. Он повернулся ко мне. В его лице что-то смягчилось, но не полностью. Мы оба научились за последние месяцы не давить на синяки слишком сильно и всё равно не делать вид, что их нет. — Ты не обязана доказывать, что не прячешься. — А я не хочу доказывать. Я хочу поесть в месте, где за соседним столом сидят люди, которые не проходили проверку службы безопасности. — Это очень специфическое желание. — У меня было специфическое детство, специфическая карьера и специфическая попытка убийства. Позволь хотя бы ужин подобрать по настроению. — Логично. — Значит, ресторан не закрываем. — Компромисс? — Какой? — Столик в углу. Нормальная охрана не в зале, а рядом. Машина у служебного выхода. И ты не споришь, если я прошу пересесть. — Я спорю всегда. — Лиа. — Хорошо. Спорю недолго. Он посмотрел на клубнику. — Ты её убиваешь. — Она сопротивляется. — Дай нож. — Нет. — Ты сейчас отрежешь палец. — Я гонщица Формулы-1. — Именно поэтому я беспокоюсь о бытовых задачах. Я показала ему нож. — Ещё слово, и клубника станет твоей проблемой. — Уже боюсь. В итоге ресторан он не забронировал целиком, а только столик. Обычный столик, пусть и в месте, куда невозможно было попасть случайно, если под случайностью понимать людей без денег, связей или желания ждать брони минимум год месяц, но это шутки, а так если серьезно, то бронь минимум на два месяца вперед в лучшем случае. Мне хотелось возмутиться, но после короткого изучения меню я решила, что принципы принципами, а паста с трюфелем звучала слишком убедительно. До ресторана мы должны были доехать после трека. Трек был маленьким, частным, спрятанным за городом среди холмов, с короткой мотоциклетной конфигурацией, парой быстрых связок, одним неприятным медленным поворотом, который я ненавидела за то, что он не прощал многое, и длинным выходом к кафе. Мы ездили там несколько раз после окончания сезона. Скорее мы это делали потому что возвращали телу радость скорости без обязанности превращать её в результат. Интересно же гоняться не за баллы, а просто ради скорости ? Мы ведь все в Формулу и пришли ради этого. Чувство свободы, скорости и ветра, бьющего в шлем. Мотоциклы были легче, ближе к земле и конечно же более опасные. Два колеса не так уж и стабильно. В болиде ты находишься внутри сложной инженерной системы, почти в коконе, где даже страх фильтруется через карбон, ремни, данные и голос инженера. На мотоцикле тело сразу понимает, что на два колеса меньше и тут все сложнее, но и эмоции выше. Порой я задумывалась о переходе из формулы в мотогп. Льюис приехал раньше меня и уже стоял у бокса, разговаривая с механиком. В кожаной куртке, шлем держал в руке, волосы собраны небрежно, лицо спокойное, слишком спокойное для человека, который якобы просто приехал покататься. А Льюис не мог просто покататься. Он как Макс: все или ничего. Хотя последний по-моему одарен во всех видах гонок, посади его за корыто, приделай колеса и он все равно как минимум приедет в топ-3. Я остановилась рядом, сняла очки и прищурилась. — Ты что-то задумал. — Доброе утро. — Не уходи от темы. — Я сказал два слова. — Слишком невинно. — У тебя паранойя. — У меня опыт. Он улыбнулся и знаете, улыбнулся так, как улыбался, когда уже проиграл спор внутри себя, но ещё хотел подержать интригу. Интересно, интересно. — Мы просто катаемся. — Спрятал сюрприз ? Или решил ограбить кого-то ? Знай, финансового преступника я скрывать не стану — Финансовые преступления теперь не в нашей тематике. — Хорошо. Значит, сюрприз. — Ты всегда такая подозрительная? — Да. И я прищур да глаза, оглядывая его. — Ужасно. — Зато жива. Он приблизился и поцеловал меня в висок. — Не могу спорить. В его голосе мелькнуло что-то такое, от чего я перестала шутить. Но это было ненадолго, может секунду, может чуть меньше секунду, может чуть больше. Никто не засекал, да и вообще, кого это волнует. Льюис тоже почувствовал, провёл большим пальцем по моей щеке и сразу отступил, возвращая нас в как минимум в яркое солнечное утро, красивые мотоциклы, разгоняющиеся за секунды и привычную дерзость. Мммм. Классика. — Гонка до кафе, — сказал он. — Ты проиграешь. — Ты даже не знаешь условия. — Если это гонка, ты проиграешь. — Очень взрослая позиция. — Чемпионская. — О, теперь это будет твоим ответом на всё? — Да. — Если я скажу, что ты неправильно припарковалась? — Чемпионка мира. — Если ты сожжёшь завтрак? — Чемпионка мира. — Если проиграешь мне сейчас? — Фальсификация результата. Он рассмеялся. Механик, стоявший рядом, явно пытался не улыбаться, но он не смог сдержаться и вымолвил пару хихи. Я надела перчатки и посмотрела на трассу. Воздух был прохладным, свет мягким, каким он бывает в те дни, когда погода ещё не решила, будет ли солнце по-настоящему щедрым или просто проведёт по земле ладонью и уйдёт за облака. Такое же неуверенное. После месяцев гоночного шума и тысяч зрителей на трибунах этот трек казался почти игрушечным. Низкие здания, пустые трибуны, несколько человек персонала, наши мотоциклы, стоящие рядом как два нетерпеливых животных. Только мы, влюбленные и счастливые. — Условие простое, — сказал Льюис, надевая шлем. — Кто первым доедет до кафе, тот выбирает отпуск. — Это нечестно. — Почему? — Я уже выбрала. — Вот именно. — Ты боишься Италии? — Я боюсь твоего плана «две недели есть пасту и ездить на винтажной машине по серпантинам, пока нас не арестуют за превышение». — Это шикарная программа. — Это уголовка! — Где хочешь ты? — Остров, тишина, ты и я и в отсутствии машин. Можно снять домик в горах или на берегу моря, пить кокосовое молоко, есть фрукты и загорать. Я посмотрела на него с искренним ужасом. — Без машин? — На неделю. — Ты меня больше не любишь. — Иногда отдых должен состоять без вечных погонь. — Более? — Поэтому гонка решит. — Прекрасно. Приготовься к Италии. — Приготовься к острову. Мы стартовали не с линии, а от боксов, почти по-детски, хотя мне кажется в этот момент мы ими и были: механик махнул рукой, и оба сорвались вперёд. Первые метры мотоцикл подо мной был нервным, слишком лёгким после болида, словно не хотел ехать, а хотел прыгнуть. Я быстро поймала его, наклонилась, вошла в первый поворот чуть осторожнее, чем могла бы, потому что знала: Льюис будет ждать моей ошибки именно там. Он прошёл шире, плавнее, лучше вышел из связки и оказался рядом. Я видела его боковым зрением: желтый шлем, линия плеч, почти неуловимое движение корпуса. Всё в нём было спокойным, даже когда мы спорили на скорости. Мне бы его чувства спокойствия. Я увы такими магическими свойствами не обладаю, а хотелось бы. Второй сектор был моим. Да-да, красива быстрая правая, короткое торможение, перекладка и газ на полную. Я прошла связку чище, чем он, и вышла вперёд. Внутри сразу вспыхнула радость, не взрослая, не достойная чемпионки мира, наверное, вообще ей не достойная, а простая, почти детская: обогнала, получилось, смотри, смотри. Потом ещё не хватало подбежать к маме и позвастаться ей своей победой. Льюис не видел моего лица, но, кажется, почувствовал, потому что в следующем повороте показал колесо изнутри так нагло, что я вслух назвала его словом, которое шлем, к счастью, не передал никому. Ехали быстро, выжимая почти все, но и оба берегли предел, потому что после всего пережитого даже безумие у нас стало чуть более воспитанным. Хотя тоже смешная фраза, как безумие может стать более воспитанным ? Но азарт от этого не исчезал. Наоборот, в нём было доверие друг другу и его было достаточно, чтобы бороться, но любили достаточно, чтобы не делать из борьбы доказательство. На последней длинной дуге я ошиблась. Слишком рано открылась. Заднее колесо чуть повело, пришлось убрать газ, и Льюис прошёл рядом. Повторюсь, ошибка трассы не прощает. До кафе оставалось меньше половины круга. Я вцепилась в руль, собрала траекторию, выбрала позднюю точку торможения перед медленным поворотом. Он закрыл внутреннюю и это было ожидаемо. Я осталась снаружи, притормозила раньше, перешла на более широкий вход и лучше вышла на короткую прямую. Мы поравнялись перед финишем. Кафе стояло за линией, смешно маленькое, с навесом и двумя столиками на улице. Механик махал нам рукой, хотя, кажется, сам не знал, где именно нужно считать финиш. Льюис чуть отпустил, это было совсем чуть-чуть. Другая я могла бы не заметить. Но я знала его слишком хорошо. Он отдал мне полметра. Я первой пересекла линию. Затормозила резко, поставила ногу на асфальт и сразу сорвала шлем. Ух сколько эмоций было во мне в тот момент. Больше проигрышей я терпеть не могу осознание несправедливой пробелы и поддавков. — Ты поддался! Он остановился рядом, снял шлем и посмотрел на меня с выражением оскорблённой невинности. — Что? — Ты поддался. — Ты выиграла. — Именно. Потому что ты поддался. — У тебя тяжёлые отношения с победами. — У меня прекрасные отношения с победами. А вот с поддавками плохие. — Может, я ошибся. — Ты? В последнем повороте? На выходе? Пожалуйста, уважай мой интеллект. Он слез с мотоцикла, поставил шлем на сиденье и медленно подошёл ко мне. На лице всё ещё была улыбка, но в глазах появилось то странное спокойствие, из-за которого внутри у меня вдруг стало тихо, нет, не тревожно. Именно тихо, как перед дождём, когда воздух ещё не изменился, но кожа уже знает. — Ладно, — сказал он. — Я поддался. — Почему? — Потому что хотел, чтобы ты выбрала отпуск. — Италия? — Если захочешь. — Тогда зачем спорил? — Чтобы ты не догадалась. Я нахмурилась. — О чём? Он не ответил сразу. Вместо этого взял мои перчатки, которые я уже начала стягивать, положил их на сиденье мотоцикла, потом снял свою. Движения у него были слишком аккуратными. Такими становятся движения, когда человек пытается не выдать, что внутри у него происходит что-то огромное. Я почувствовала, как сердце меняет ритм. — Льюис. — Я хотел сделать это красиво, — сказал он. — Потом понял, что красиво у нас обычно заканчивается тем, что кто-нибудь падает в фонтан, ссорится с охраной или получает срочный звонок от юристов. — Это неправильная статистика. — Очень точная. Он взял меня за руку. Кафе за его спиной вдруг стало слишком ярким: белый навес, синяя пластиковая бутылка на столе, механик, который на полуслове замер у двери и сделал вид, что срочно заинтересовался кофемашиной, которая в отличии от нашей работала, хотя явно была дешевле. Ветер шевелил маленькие флажки на ограждении. Где-то далеко проехала машина. Всё было настолько обычным, что именно поэтому слишком реалистичным. — Я думал о ресторане, — продолжил Льюис. — О доме. О пляже. О месте, где никто не будет смотреть. Потом о месте, где, наоборот, все увидят, потому что ты сказала, что устала скрываться. Потом понял, что снова пытаюсь выбрать идеальный момент, как будто после всего, что было, он обязан быть идеальным, чтобы компенсировать остальное. Он усмехнулся, но голос дрогнул едва заметно. — А у нас никогда не было идеальных моментов, Лиа. У нас были украденные ночи, ссоры на кухнях, разговоры в гаражах, карри вместо извинения, мокрая одежда после фонтана, твоя привычка исчезать, моя привычка делать вид, что я не боюсь. У нас были дни, когда я хотел запереть дверь, чтобы ты больше не шла к опасности, и дни, когда ты смотрела на меня так, будто любовь это ещё одна угроза, которую нужно пережить. Я уже не дышала нормально. — Льюис… — Дай договорить. Иначе я забуду половину и начну импровизировать, а это риск. — Ты боишься? — Ужасно. Он улыбнулся. Потом опустился на одно колено прямо на асфальт, рядом с мотоциклом, в гоночной коже, с чуть растрёпанными волосами после шлема и таким серьёзным лицом, что у меня сразу защипало глаза. Никаких свечей, и слава богу никаких скрипок. Никакого идеально вычищенного пляжа, заката, лепестков, закрытого ресторана и фотографа, спрятанного за колонной, хотя мне кажется, что кто-то издалека все-таки фотографировал. Но это уже не так уж и важно. Только трек, пыль на ботинках, запах горячего двигателя, наши шлемы на сиденьях и человек, который пережил со мной столько страшного, что теперь не пытался сделать счастье безупречным. Просто настоящим. Он достал маленькую коробку. Не бархатную красную, как обычно показывают во всех фильмах. Тёмную, простую, будто она всё утро лежала в кармане куртки и вместе с ним проехала каждую связку. — Я не хочу обещать тебе, что дальше всё будет легко, — сказал он. — Мы оба знаем, что это было бы ложью. Не хочу обещать, что никто больше не попытается достать нас прошлым, что я всегда буду реагировать правильно, что ты никогда больше не испугаешься и не захочешь сбежать первой. Но я могу обещать другое. Он открыл коробку. Кольцо было тонким, самое главное не таким, которое кричит о цене. Белый металл, небольшой камень, а по внутренней стороне — почти незаметная гравировка. Я не могла её прочитать, но почему-то уже знала, что она не будет банальной. — Я обещаю оставаться, — сказал он. — Когда ты сильная. Когда нет. Когда ты чемпионка мира и когда сидишь на полу и не знаешь, что делать завтра. Когда ты злишься. Когда молчишь. Когда споришь из-за отпуска так, будто это решающий этап сезона. Я хочу строить с тобой жизнь не после войны, а несмотря на то, что война когда-то была. И если ты согласишься, я буду каждый день выбирать тебя как женщину, с которой хочу просыпаться, ругаться, смеяться, стареть, строить слишком большой гараж и, возможно, однажды всё-таки научиться отдыхать без машин. Я уже плакала. Совершенно безнадёжно испортила момент, но по другому я не могла. С тем выражением лица, которое, вероятно, уничтожило бы всю мою репутацию хладнокровной чемпионки, если бы рядом были камеры. Я плакала. Плакала наконец-то от счастья. — Ты сейчас серьёзно вставил гараж в предложение? — Это важная часть нашего будущего. — Очень романтично. — Я старался. — Ужасно старался. Он смотрел на меня снизу вверх. — Лиа Моро, ты выйдешь за меня? Я хотела сказать что-то красивое. Хотела запомнить этот момент не только слезами и тем, что нос предательски заложило и я стояла и хлюпала, похожая на хрюшку. Хотела ответить так, чтобы однажды, когда мы будем рассказывать эту историю, она звучала достойно. Вместо этого я закрыла лицо руками, выдохнула что-то нечленораздельное и кивнула так резко, что он сначала даже не понял. — Это да? — Конечно, да, идиот. — Уточняю. Ты плачешь агрессивно. — Потому что ты сделал предложение на треке после того, как поддался мне в гонке. — Стратегически. — Я всё равно злюсь. — Но согласна? — Да. Он поднялся так быстро, будто всё это время держался только на честном слове, надел кольцо мне на палец, а потом я сама врезалась в него всем телом. Он обнял меня, засмеялся мне в волосы, и на несколько секунд мир стал настолько простым, что я почти испугалась. сейчас мир исчез и осталось лишь моя рука у него на шее, его губы у моего виска, кольцо, которое казалось одновременно лёгким и невозможным, и механик у кафе, который всё-таки не выдержал и начал хлопать. Я повернула к нему голову. — Вы видели? Он поднял обе руки. — Я ничего не видел, но поздравляю. — Прекрасная конфиденциальность, — сказал Льюис. — Сэр, вы сделали предложение возле кофемашины и двух мотоциклов. Я не мог исчезнуть физически. — Ладно, справедливо. Через минуту телефон Льюиса начал вибрировать. Потом мой. — Ты кому сказал? — спросила я. — Никому. — Тогда почему… На экране высветилось сообщение от Макса. Ты сделал это? Я медленно подняла глаза. Льюис выглядел так, будто впервые в жизни готов признать существование сверхъестественного. — Откуда он знает? Я открыла чат. Макс: Ты слишком странный с утра. И Джордж сказал, что ты вчера спросил, умею ли я хранить секреты. Это было ошибкой. Джордж: Я сказал, что не уверен в Максе, но уверен в Лии. Макс: Что это значит? София: Это значит, что ты уже написал в чат. Потом пришло смс в личные сообщения. Мама: Лиа? Я замерла. — Ты сказал маме? Льюис почесал затылок. — Я спрашивал разрешение. — У мамы? — Да. Грудь снова сжало, но уже иначе. — Когда? — Неделю назад. — И она молчала? — Она сказала, что если испорчу момент, то будет молчать только на моих похоронах. — Похоже на неё. Я написала маме:

Да.

Ответ пришёл сразу. Я знала. Потом второе сообщение. Я плачу. Но от счастья, доченька. Макс: Покажи кольцо. Джордж: Не надо в чат. Дайте им минуту. Макс: У них уже была минута. Я сфотографировала руку на фоне мотоцикла и отправила. Макс: Маленькое. Льюис забрал у меня телефон.

Льюис, но я. Точнее я, но Льюис.

Заблокирую.

Макс: Зато честно. Джордж: Оно красивое. София: Очень. Потом я отправила эту же фоторграфию маме в чат. И она коротко сказала, что он молодец. Льюис посмотрел на экран так, будто именно это сообщение было вторым предложением руки и сердца, только теперь уже ему. — Кажется, я принят. — Не расслабляйся. Она будет проверять тебя всю жизнь. — Справедливо. Мы сидели у кафе ещё почти час. Пили плохой кофе из бумажных стаканчиков, ели круассаны, которые крошились на комбинезоны, обсуждали, как сообщить всем остальным и нужно ли вообще что-то сообщать, если Макс уже наверняка организовал международную утечку в закрытых чатах. Кольцо на пальце постоянно попадало мне в поле зрения. Я пыталась вести себя нормально, но если честно, то плучалось это максимально плохо. Каждые несколько минут я смотрела на руку, и Льюис замечал. Каждый раз улыбался, но не комментировал, за что я была ему благодарна. Счастье иногда становится меньше, если его слишком быстро назвать. В ресторан мы поехали уже вечером, но не сразу. Сначала вернулись домой, приняли душ, переоделись, потому что кожа после трека пахла кожей, бензином и ветром. Я долго стояла перед шкафом, держа в руках два платья, и не могла выбрать. Льюис вошёл в спальню в белой рубашке, с закатанными рукавами и таким видом, будто не понимает, почему я уже семь минут смотрю на ткань с лицом убийцы. — Что не так? — Всё. — Подробно. — Это слишком нарядное. — Хорошо. — Это слишком обычное. — Тоже хорошо. — Я не знаю, как должна выглядеть женщина, которой сегодня сделали предложение. Он подошёл ближе, встал за спиной и посмотрел на нас в зеркало. На меня, на кольцо, на платья, на своё отражение, которое пыталось не улыбаться слишком открыто. Но он явно был доволен. Ему нравилось мое волнение, суета и взгляды, искрящиеся счастьем при взгляде на кольцо. — Как ты. — Очень полезно. — Надень то, в чём удобно. — Я хочу красиво. — Тогда красиво. — Но не так, будто я старалась. — Лиа. — Что? — Ты сейчас ведёшь себя как Джордж перед покупкой подарка. Я резко повернулась. — Забери слова обратно. — Нет. — Это жестоко. — Но эффективно. В итоге я надела чёрное платье без лишних деталей, с открытыми плечами и мягкой тканью, которая не требовала от меня быть кем-то ещё. Волосы оставила распущенными. Шрам не закрывала. Кольцо не снимала, хотя на секунду поймала себя на мысли, что стоит спрятать руку, чтобы никто в ресторане не заметил раньше, чем мы сами привыкнем. Потом разозлилась на эту мысль и специально взяла маленькую сумку в другую руку. — Готова? — спросил Льюис у двери. — Да. — Точно? — Если ты сейчас спросишь третий раз, я решу, что ты нервничаешь. — Я нервничаю. — Почему? Он посмотрел на мою руку. — Потому что ты сказала да, а я всё ещё не уверен, что это не эффект адреналина после гонки. — Ты можешь сделать предложение ещё раз через месяц. — И ты опять скажешь да? — Зависит от места. — Очень честно. — Старайся. Он рассмеялся и поцеловал меня в висок. Ресторан находился недалеко от набережной, в старом здании с высокими окнами, тёплым светом и таким интерьером, где дерево, камень и мягкие кресла делали вид, что дорогая простота действительно проста. Льюис не стал бронировать зал целиком. Только столик в углу, как и обещал. Охрана осталась снаружи и у входа, не в зале и слава богу. Люди, сидевшие за соседними столами, конечно, узнавали нас. Сначала украдкой поглядывали, как бы косоглазие не развилось, потом чуть смелее. Кто-то шептался, кто-то поднимал телефон, потом опускал, решив, видимо, что сегодняшний вечер не стоит сливать в интернет. Пусть смотрят, пусть знают. Мы слишком долго прятались от камер, слухов, людей, которые соишкрм сильно любили сплеткни и болтовню. Теперь мне хотелось сидеть напротив него в открытом ресторане, держать бокал, смеяться слишком громко и не делать вид, что он просто коллега, случайно оказавшийся рядом. Да он давно не просто коллега и если честно, то никогда им и не был. Нас проводили к столику. Официант поздравил меня с титулом, Льюиса с «невероятным сезоном», и сделал это так искренне, что даже Льюис не стал поправлять его на тему четвёртого места в Абу-Даби. Когда официант ушёл, я наклонилась через стол. — Невероятный сезон. — Не начинай. — Я просто повторяю. — У тебя очень опасная память. — Чемпионская. — Опять. Я улыбнулась и подняла бокал с водой. — За твой невероятный сезон. — За твоё ужасное поведение после предложения. — Я сказала да. — И назвала меня идиотом. — Любя. — Придётся указать это в семейных правилах. Слово «семейных» повисло между нами неожиданно мягко. Я посмотрела на кольцо, потом на него. — Семейных? — Мы можем подобрать другое слово, если ты сейчас испугаешься. — Нет. — Точно? — Мне нравится. Он не стал шутить и просто кивнул. Ресторан жил своей жизнью: звон бокалов, негромкая музыка, голоса, шаги официантов, смех за дальним столом, шорох ткани, открывающаяся где-то дверь. Но внутри этого шума у нас появилось маленькое пространство, где слово «семья» стало наконец-то моей реальностью. Как же хотелось встать и прыгать от счастья, кружиться и кричать. Думаю, горы отличные вариант для отпуска. Встать у водопада и покричать. Мы заказали слишком много еды. Потому что я хотела попробовать пасту, рыбу и десерт, а Льюис сказал, что заказывать десерт до основного признак недисциплинированного человека. Я ответила, что дисциплина привела меня к титулу, а тирамису приведёт к счастью. Он не нашёл достойного контраргумента. — Итак, горы, — сказала я, когда официант ушёл с заказом. — Ты всё ещё хочешь ехать? — Я выиграла. — Я поддался. — Технически это не имеет значения, потому что судьи не отменили результат. — Судьи не знали. — Поздно. — Что именно ты хочешь делать в горах? — Есть, возможно, ездить верхом на лошадях, спать, смотреть на горы. Делать вид, что понимаю искусство лучше, чем на самом деле. — Опасная программа. — А ты что предлагаешь? Гонки? — Теперь уже поздно. — Можем совместить. — Как? — Сначала горы. Потом гонки. Он посмотрел на меня внимательно. — Ты правда согласна на гонки? — На несколько дней. — С машинами? — Одну можно. — Лиа. — Скутер. — Это машина. — Нет, это компромисс. — Ты ужасна в отдыхе. — Зато хороша в браке. — Ты ещё не проверяла. — Уверена в базовых настройках. Он засмеялся, и я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго. Может быть, это было из-за кольца. Может быть, из-за того, что после предложения лицо человека вдруг начинаешь видеть иначе. Линия скул, морщинки у глаз, жест, которым он убирает бокал дальше от края стола, потому что знает, что я много жестикулирую, его пальцы, лежащие на скатерти рядом с моими. Всё это уже было знакомо, но теперь внутри появлялась мысль: я буду знать это дольше. А ещё, что это все официально и пр официально и официальнее уже некуда. — Что? — спросил он. — Ничего. — о чем думаешь? . — Я думала, что хочу прожить с тобой долго. Он замер на полсекунды. Потом тихо сказал: — Не жалеешь? — Пока нет. — Хорошо. — Но вечер долгий. — Прекрасно. Он взял мою руку поверх стола, большим пальцем коснулся кольца. Я хотела сказать что-то ещё возможно, действительно сентиментальное, возможно, настолько неудачно, что он потом вспоминал бы годами. Но именно в этот момент у соседнего стола резко отодвинули стул. Я сначала даже не повернула голову.В ресторане постоянно кто-то двигался: официанты, гости, люди, которым нужно пройти к выходу или в туалет, кто-то неуклюже ставил сумку, кто-то вставал поздороваться. Потом стул заскрёб по полу ближе. Льюис поднял глаза первым. Его лицо изменилось так быстро, что я поняла раньше, чем увидела. Я повернулась. Йонас стоял у соседнего стола. Точнее, человек, похожий на Йонаса после того, как из него вынули всё, что раньше держало спину прямой. Он был худее, чем в последний раз. Лицо осунулось, кожа приобрела серый, нездоровый оттенок человека, который спит днём, пьёт ночью и разговаривает сам с собой чаще, чем с живыми людьми. На нём была мятая рубашка, дорогая, но грязноватая у воротника, пиджак сидел плохо, будто он похудел слишком быстро и не успел поменять размер. На правой ноге, чуть выше обуви, виднелся электронный браслет. Маленький датчик мигал неровно: зелёный, пауза, зелёный, красный короткий всплеск, снова зелёный. Он выглядел почти комично, если забыть, что человек с таким браслетом не должен был стоять в ресторане рядом с нами. Он взял стул от соседнего стола, перевернул его спинкой вперёд и сел, положив руки на верхнюю перекладину, как будто пришёл к старым знакомым обсудить погоду. За соседним столом женщина замерла с вилкой в руке. Мужчина рядом открыл рот, но ничего не сказал. Официант у бара повернулся. Несколько людей уже доставали телефоны, пока ещё не понимая, что снимают. — Добрый вечер, — сказал Йонас. Голос у него был хриплый. Слишком громкий. В нём было что-то неустойчивое, как у двигателя, который троит перед тем, как заглохнуть окончательно. Льюис не отпустил мою руку, но чуть изменил положение тела. Совсем немного. Так, чтобы оказаться между мной и Йонасом хотя бы частично. — Уйди, — сказал он. Йонас посмотрел на него с деланным удивлением. — Даже не спросишь, как я? — Нет. — Грубовато для человека, который только что, судя по всему, сделал предложение. А как же танцы, пляски, пляски ? М? Мои пальцы холоднули. Взгляд Йонаса опустился на кольцо. Улыбка растянулась слишком широко. — Ах. Значит, угадал. — Йонас, — сказала я. — Ты нарушаешь условия надзора. Он перевёл взгляд на меня. И в этом взгляде уже не было того высокомерия, к которому я привыкла. Раньше он смотрел как человек, уверенный, что правила существуют только для тех, у кого меньше денег и хуже адвокаты. Теперь в нём была обида, почти детская, грязная, бездонная, мол как вы посмели сделать так, что последствия всё-таки пришли. — Слышите? — сказал он громче, обращаясь уже не к нам, а ко всему ресторану. — Она говорит со мной про правила. Люди обернулись почти все. — Женщина, которая разрушила нашу жизнь, теперь рассказывает мне про правила. Льюис сжал мою руку. — Встань и уйди. — А то что? — А то я помогу. Йонас засмеялся. Смех был коротким, сухим и очень неприятным. — Вот он. Великий защитник. Сколько трогательности. Ты правда думаешь, что она стоит этого? Она ведь и тебя сожрёт. Всё, к чему прикасается, гниёт. Команда, люди, семья, мужчины вокруг неё. Она всех превращает в декорации собственного спектакля. — Достаточно, — сказал Льюис. — Нет, не достаточно. Я долго молчал. Все молчали, пока эта тварь строила из себя жертву. В ресторане стало совсем тихо. Слово ударило по воздуху, как стакан об пол. Кто-то ахнул. Где-то за спиной прошептали моё имя. Телефоны поднялись выше. — Йонас, — сказала я медленно. — Посмотри на себя. Ты не должен быть здесь. Уходи, пока это ещё можно закончить без нового обвинения. — Без нового обвинения? — Он наклонился вперёд. — Ты слышишь себя? Ты разрушила мою жизнь. Моего отца таскают по допросам. Дэмиан сидит. Фонд заблокирован. Великая семья уничтожена, а акции даже по копейкам не продаются. Счета заморожены. Меня отслеживают, как собаку. — Он дёрнул ногой, и браслет мигнул красным. — И ты сидишь здесь, в дорогом платье, с кольцом на пальце, вся такая чистая, вся такая выжившая. — Ты сам сделал выбор, — сказала я. — Мой выбор? — Он ударил ладонью по спинке стула. Женщина за соседним столом вздрогнула. — Мой выбор был жить в семье, где всё уже было решено до меня. Мой выбор был слушать, что мы должны держаться вместе, потому что люди вроде тебя только и ждут шанса вцепиться зубами. Мой выбор был смотреть, как ты строишь карьеру на том, что все вокруг тебя должны чувствовать вину. — Ты ставил деньги на мою аварию. Он улыбнулся. — А ты сделала из этого трагедию века. Льюис резко поднялся. — Всё. Встал. Йонас не двинулся. — Сядь, герой. — Я сказал, встал. Льюис обошёл стол. Я тоже поднялась, но он едва заметно показал рукой, мол не сейчас, не подходи и самое главное не вмешивайся. Жест был маленький, почти невидимый, но я знала его язык жестов слишком хорошо. Персонал начал двигаться к нам. Двое официантов, управляющий, охранник у входа. Но никто не понимал, насколько близко уже подошёл край. Для них это пока выглядело как скандал знаменитостей, пьяный родственник чужого преступления, неприятный, громкий, но всё ещё человеческий. Льюис положил руку Йонасу на плечо. — Ты уходишь. Йонас резко сбросил его руку. — Не трогай меня. — Тогда встань сам. — Она спрячется за тебя, да? Как всегда. Сначала за папочку, потом за команду, потом за дружков, теперь за жениха. — Он повернул голову к людям. — Вы же снимаете? Снимайте. Вот она. Чемпионка, невеееста. Святая мученица автоспорта. Сучка, которая уничтожила всех и теперь хочет аплодисментов. Льюис схватил его за плечо сильнее и потянул вверх. Йонас ударил первым локтем, почти наотмашь. Попал Льюису в скулу. В ресторане вскрикнули. Стул перевернулся. Льюис отшатнулся на полшага, но не отпустил. Йонас бросился вперёд, вцепился в его рубашку, и они оба ударились о соседний стол. Бокал упал, разбился, вино разлилось по белой скатерти, как слишком яркая кровь. — Прекратите! — крикнул управляющий. Официанты подбежали, попытались разнять. Льюис не бил в полную силу. Я видела это сразу. Он пытался удержать, вытолкнуть, отвести Йонаса от меня, не превратить всё в драку, которую завтра будут крутить по всем каналам под заголовком «Хэмилтон избил фигуранта дела Моро и бывшего гонщика Формулы-1». Йонас свернулся, он словно сошел с ума. Он цеплялся, рвался, выкрикивал что-то нечленораздельное, бил руками, почти не понимая, куда попадает. Его лицо перекосилось. Браслет на ноге мигал чаще и ещё более нервно, как маленькая тревожная лампа на приборной панели перед катастрофой. Люди продолжали снимать. Именно это потом будет преследовать меня отдельно. Эти прямоугольники экранов, поднятые в воздух, пока ещё можно было подойти, помочь, отступить, убрать детей, закрыть собой пожилую женщину у соседнего стола. Но люди снимали. Сначала из любопытства, потом из шока, потом потому, что страх иногда превращает человека не в героя и не в труса, а в наблюдателя, который прячется за камерой, будто объектив делает происходящее менее реальным. — Льюис! — крикнула я. — Остановись! Он услышал. На секунду повернул голову. Этой секунды хватило, чтобы Йонас вывернулся, оттолкнул официанта и резко отступил назад. Я увидела его руку у внутреннего кармана пиджака. Время не остановилось. Люди любят говорить, что в такие моменты всё замирает, но это неправда. Наоборот, всё начинает происходить слишком быстро и слишком подробно. Я увидела пальцы Йонаса. Видела, как ткань пиджака натянулась. Как официант справа ещё не понял и продолжал тянуться к нему. Как Льюис сделал шаг вперёд, всё ещё думая, что тот просто достаёт телефон или нож. Как женщина у соседнего стола начала вставать. Как кольцо на моей руке поймало свет лампы. Потом Йонас достал пистолет. Кто-то закричал. И это была не я. В ресторане звук разбился сразу на десятки частей: стул упал, посуда зазвенела, кто-то побежал к выходу, кто-то выронил телефон, кто-то сказал «полиция» таким голосом, будто слово само могло вызвать помощь. Охранник остановился. Официанты подняли руки. Люди у дальних столов начали выбираться к двери. Другие, в ужасной инерции абсурда, продолжали снимать, хотя руки у них уже дрожали. Йонас направил пистолет на нас. На меня. Я стояла перед Льюисом. Не потому, что решила героически закрыть его. Просто оказалась так после драки, между ним и Йонасом, на полшага впереди. Но стоило Льюису увидеть оружие, как он двинулся. Он просто оказался рядом, потом чуть впереди, аккуратно, почти незаметно загораживая меня собой. Рука его нашла моё запястье и мягко, но настойчиво отвела назад. — Не двигайся, — прошипел Йонас. Льюис замер. Все подняли руки. Я смотрела на пистолет. Странно, как быстро мозг начинает изучать детали, когда ему страшно. И знаете, наверное это самое бессмысленное: тёмный металл, дрожащая рука, белые костяшки, царапина на запястье Йонаса, красный всплеск датчика на ноге, мокрое пятно вина на полу, отражение лампы в разбитом бокале. Всё было слишком реальным и одновременно плоским, будто я смотрела не глазами, а через чужую запись, которая уже где-то идёт в прямом эфире. И наверное была бы безумно рада, если быто и правда оказалась запись. — Убери его, — сказала я. Голос вышел тише, чем хотелось, Йонас рассмеялся. — Посмотрите на неё. Всё ещё командует. — Йонас, — сказал Льюис. — Опусти оружие. Ты не хочешь этого. — Откуда тебе знать, чего я хочу? — Потому что ты ещё не выстрелил. Йонас резко поднял руку и выстрелил в потолок. Звук ударил по залу так, будто воздух лопнул. Люди закричали. Несколько человек бросились к выходу, сталкиваясь со стульями. Пыль и мелкая штукатурка посыпались сверху. Второй выстрел ушёл в сторону, выше, и большое окно за нашими спинами взорвалось стеклом. Осколки ударили по полу, по столам, по моим плечам, по руке, по лицу Льюиса. Холодный ночной воздух ворвался в ресторан вместе с криками с улицы. Я инстинктивно пригнулась. Льюис потянул меня за собой, закрывая сильнее. — Это холостые были, — сказал Йонас и снова рассмеялся. — Или нет? Кто теперь разберёт? Страшно? — Зачем ты это делаешь? — спросила я. Он резко перевёл ствол вниз. Теперь прямо на нас. — Зачем? — повторил он. — Ты правда спрашиваешь? — Да. — Потому что ты всё ещё не поняла. — Тогда объясни. Льюис чуть повернул голову. — Лиа, не надо. — Пусть говорит. — Она всегда такая, — сказал Йонас. — Всегда думает, что если задаст правильный вопрос, мир обязан дать ей ответ. — Почему Дэмиан начал? — спросила я. — Почему именно я? Йонас перестал смеяться. На секунду лицо у него стало почти пустым. Потом перекосилось, но уже не от ярости, а от чего-то глубже, старее, больнее для него самого. — Потому что ты не должна была появиться там вообще. Я не поняла. Он сделал шаг ближе. Льюис напрягся. — Не двигайся, — Йонас тут же взмахнул пистолетом. — Я сказал, не двигайся. Льюис поднял руку чуть выше. — Я стою. — Вот и стой. Йонас снова посмотрел на меня. — Твой отец был проблемой раньше тебя. Ты это знала? Конечно, нет. У вас в семье все святоши. Он был честный, правильный, бедный герой, который любил свою дочь и красный велосипед. Как трогательно. У меня похолодело внутри. — Не говори о нём. — А то что? Убьёшь меня? У тебя же теперь руки чистые. Ты только публикуешь видео и смотришь, как остальные тонут. Не так ли, сучка ? — Что с моим отцом? Йонас улыбнулся. И улыбка эта была уже явно победной. Будто наконец нашёл место, куда всё ещё мог ударить. — Он видел документы, а ещё он был знаком с отцом Дэмиана. Мир тесен, не так ли ? Старые фонды, займы, клинику, которая все подделывала, подписи и пару переводов. Он работал с людьми, которые тогда ещё думали, что могут выйти из системы без потерь. Один инженер хотел слить архив. Твой отец помогал ему. Не ради тебя даже. Ради какого-то мальчишки из младшей серии, которого списали после аварии и повесили долги на мать. Он думал, что если собрать доказательства, можно остановить Дэмиана. Наивный, не находишь? Воздух стал вязким. Я слышала только его голос и дыхание Льюиса рядом. — Дэмиан знал? — Не сразу, ему тогда ещё было лет 15, когда уже стал взрослее, то сначала думал, что архив у инженера. Потом инженер исчез. Потом твой отец умер, и все решили, что проблема похоронена вместе с ним. Вот невезуха, да ? Бедный сгорел. И самое обидное, что виновата в этом лишь природа. Но потом появилась ты. — Я была ребёнком. — Ты была с его фамилией и лицом. Ты появилась словно мерзкое напоминание. А потом ещё и оказалось, что у тебя есть талант. Это хуже всего. Если бы ты была слабой, тебя бы выкинули раньше. Но ты ехала и даже выигрывала, привлекала людей. И каждый раз, когда кто-то произносил «Моро», Дэмиан вспоминал, что где-то могла остаться копия. У твоей матери или у тебя. В старом доме, на кассете, в коробке, да блять чём угодно. Старая кассета. Мама. Отец. Красный велосипед. Я почувствовала, как Льюис сжал моё запястье за спиной, будто понял, что пол уходит у меня из-под ног раньше, чем я сама. — Поэтому вы тогда подстроили пожар? — спросила я. — Пожар был именно для того, чтобы понять как тебя можно сломать и кем тебя можно сделать в глазах остальных. Дэмиан хотел, чтобы если ты когда-нибудь заговоришь, все уже знали версию: нестабильная, истеричная, опасная. Такая, которой нельзя верить, если ты вдруг наткнешься на документы и данные своего отца и решишь выложить в сеть. Он не ненавидел тебя сначала. Ты слишком много о себе думаешь. Он боялся того, что могло идти за тобой. Да, Дэмиан боялся. Он любит семью и ради нее готов на всё. А потом ты начала сопротивляться, и страх стал ненавистью. В голове стало слишком тихо. Както слишком многое вдруг встало на место с такой жестокостью, будто кто-то не объяснил прошлое, а заново разбил его об пол. Меня не просто ломали потому, что я была неудобной. Меня заранее превращали в человека, которому нельзя поверить. Не потому, что я что-то знала, потому что я на тот момент ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ ЗНАЛА. Потому что могла оказаться дверью к тому, что знал отец. — Ты врёшь, — сказала я. Йонас покачал головой. — Хотел бы. Правда смешнее. — Почему ты знаешь? — Потому что я слышал достаточно разговоров за столами, где детям положено молчать и учиться. Потому что Дэмиан однажды напился и сказал, что твоя семья это сорняк, который надо было вырвать до корней заранее. Потому что мой отец всегда считал его слишком эмоциональным в вопросе Моро. Смешно, правда? Дэмиан эмоциональный. Не вяжется с реальностью как-то. Он не был жестоким, Лиа. Он был жестоким, потому что ты напоминала ему, что он не всё контролирует и его семья имеет не на всех управу. — И ты всё равно помогал. — Я жил в этом! — заорал Йонас. — Я не выбирал родиться внутри этого. — Но выбирал ставить на мою смерть. Он резко шагнул ближе и ткнул пистолетом мне в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы Льюис дёрнулся. — Не двигайся! — заорал Йонас. Льюис застыл, лицо побелело. Ствол упирался чуть ниже ключицы, туда, где под кожей бешено билось сердце. Я слышала собственный пульс в ушах. Казалось, Йонас тоже должен его чувствовать через металл. — Ты думаешь, ты выплыла, — сказал он уже тише. — Думаешь, они потонули, а ты стоишь сверху с кубком. Нет. Потонут все. Дэмиан, мой отец, я, Лука, Морель, твои герои, теперь уже твой жених и ты тоже. Просто ты всё ещё не дошла до глубины. — Йонас, — сказала я медленно. — Убери пистолет. — Почему? Боишься? — Да. Это сбило его сильнее, чем если бы я начала спорить. — Что? — Я боюсь. Убери. Он моргнул. На секунду рука дрогнула. Я увидела этот крошечный сбой и поняла, что именно такие мгновения потом называют решающими, хотя в них нет ничего ясного. У нас не было плана, не было храбрости, было только оружие у моего сердца, Льюис за спиной, люди вокруг, которые уже звонили в полицию, и мысль, что если Йонас сейчас снова поднимет руку, он может выстрелить в кого угодно. Я схватила его за запястье. Неумело и слишком резко. Пальцы скользнули по его руке, он рванулся, ствол ушёл в сторону, и выстрел разорвал воздух между нами. Сначала я не почувствовала боли. Только удар. Будто по руке резко провели раскалённой проволокой. Потом пришло жжение, горячее, ослепляющее. Я отшатнулась, увидела кровь на ладони, на запястье, на пальцах. Не поняла, моя ли она вся. Льюис оказался рядом в ту же секунду, именно между мной и Йонасом. Он ударил Йонаса плечом, отводя ствол от меня, схватил его руку, кто-то закричал, охранник бросился вперёд, официант упал на пол. Второй выстрел прозвучал глуше или мне показалось. Льюис дёрнулся. На мгновение его лицо изменилось не боль даже, а удивление, почти обида, как будто тело не сразу согласилось с произошедшим. Потом он всё равно не отпустил Йонаса. Вцепился сильнее, вывернул его руку, ствол ударился о край стола, пистолет упал на пол и заскользил под перевёрнутый стул. Охранник накрыл его ногой, потом поднял и оттолкнул дальше. Йонас попытался вырваться, но на него навалились сразу двое сотрудников и мужчина из соседнего зала. Его прижали лицом к полу. Он орал. Что именно я уже не разбирала. Потому что Льюис опустился на колено, потом на бок. И весь мир сузился до него. — Льюис! Я бросилась к нему, но кто-то удержал меня за плечи. Я вырвалась. Боль в руке вспыхнула так резко, что перед глазами потемнело, но это было неважно, совершенно неважно, потому что Льюис лежал на полу среди стекла, вина, белых осколков тарелки и собственной крови, которая быстро темнела на его рубашке чуть ниже плеча, ближе к боку, в месте, где не должно было быть никакого красного. — Льюис, смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня. Он открыл глаза. — Ты… — вдохнул тяжело, — ты опять встала между мной и проблемой. — Заткнись. — Это… не очень благодарно. — Заткнись, пожалуйста. Я прижала ладонь к ране, не думая, правильно ли делаю, не видя почти ничего от слёз и крови. Кто-то рядом уже говорил с экстренной службой. Управляющий кричал, чтобы все отошли. Официант принёс полотенца. Женщина у соседнего стола рыдала. Йонас продолжал что-то выкрикивать, но его голос становился дальним, неважным, как шум улицы за закрытым окном. Льюис попытался поднять руку. — Твоя рука. — Мне плевать. — Лиа. — Мне плевать! — Не кричи на раненого. — Я буду кричать, если ты сейчас начнёшь шутить. Он очень слабо улыбнулся. — Тогда не буду. — Поздно. Уже начал. Снаружи завыли сирены. Этот звук всегда приходит слишком поздно, даже когда приезжает быстро. Полиция ворвалась первой, потом уже медики. В зал вошли люди в форме, и всё сразу стало ещё громче: команды, приказы, шаги, вопросы, плач, щёлканье раций, короткие фразы, которые не складывались для меня в смысл. Йонаса подняли с пола, заломив руки. Он уже не кричал так громко. На его лице была кровь из разбитой губы, волосы прилипли ко лбу, датчик на ноге мигал красным почти непрерывно. На секунду наши взгляды встретились. Я ждала, что увижу ненависть. Но там было другое. Пустота. Человек, который выстрелил, не потому что хотел победить, а потому что не смог пережить поражение. В этом не было величия. Только грязь, слабость и последняя попытка заставить других утонуть вместе с ним. Потом полицейский развернул его к выходу, и Йонас исчез за спинами людей. Медик опустился возле Льюиса. — Отойдите. — Нет. — Мэм, мне нужно осмотреть его. — Я не мешаю. — Вы мешаете. — Лиа, — сказал Льюис тихо. Я посмотрела на него. — Что? — Дай им. — Нет. — Пожалуйста. Вот это «пожалуйста» оказалось хуже любого приказа. Я отодвинулась на колени, но осталась рядом. Медики разрезали ткань рубашки, наложили повязку, задавали ему вопросы: имя, дата, где болит, трудно ли дышать. Льюис отвечал. Слишком спокойно для человека, у которого кровь пропитывала белую ткань быстрее, чем мне хотелось видеть. Второй медик попытался взять мою руку. — Нужно перевязать. — Потом. — У вас кровотечение. — Потом. — Мэм… — Я сказала потом! Льюис повернул голову. — Лиа. — Не начинай. — Дай руку. — Сначала ты. — Я занят. — Очень смешно. — Не особо. Голос у него слабел, и от этого внутри меня начиналась паника, не похожая на прежние страхи. Всё прошлое, вся война, все угрозы Дэмиана были ужасными, но они хотя бы имели форму. Сейчас форма исчезала. Было только тело человека, которого я любила, на полу ресторана, и чужие руки, пытающиеся удержать его здесь. — Он будет в порядке? — спросила я у медика. Тот не ответил сразу. И это молчание чуть не убило меня. — Он в сознании. Давление контролируем. Нужно в больницу. — Это не ответ. — Сейчас мы делаем всё необходимое. — Это тоже не ответ. Льюис с трудом повернул голову. — Чемпионка. — Не называй меня так сейчас. — Слишком поздно. Это титул. — Льюис. — Послушай врача. — Я ненавижу тебя. — Знаю. — Нет, правда. — Тогда свадьбу отменяем? Я застыла. Он попытался улыбнуться, но получилось криво, болезненно. — Неудачное предложение. Может, это намёк. На секунду я не смогла вдохнуть. Потом злость пришла такой горячей, что почти спасла от страха. — Ещё одно слово, и я выйду за тебя только для того, чтобы развестись в первый день и забрать половину твоих мотоциклов. — У меня… брачный договор. — Я оспорю. — Горжусь. — Замолчи. Он закрыл глаза. — Я просто… отдыхаю. — Открой глаза. — Лиа… — Открой. Он открыл. — Вот. Не отдыхай. Медики переложили его на носилки. Я вскочила следом, но головокружение ударило так резко, что пол накренился. Джордж поймал меня раньше, чем я поняла, что падаю. — Тише, — сказал он. Я не сразу осознала, что он здесь. — Откуда… — Макс увидел видео из ресторана раньше полиции, — ответил Джордж. Голос у него был ровный, но лицо белое. — Мы были недалеко. Макс появился рядом, тяжело дыша, с таким выражением, которое я видела у него только дважды: после моей тайной встречи с Дэмианом и после финиша в Абу-Даби, когда он обнял меня слишком крепко. Сейчас злость в нём была почти физической. Она стояла вокруг него, как жар. — Где он? — спросил он. — Йонаса вывели, — сказал кто-то из полиции. Макс сделал шаг в ту сторону. Джордж резко схватил его за рукав. — Нет. — Отпусти. — Нет. — Джордж. — Если ты сейчас ударишь задержанного при полиции, я лично добью тебя морально. Макс дрожал. — Он стрелял в них. — Я знаю. — В них, Джордж. — Я знаю. — Льюис… — Поэтому остаёшься здесь. Макс закрыл глаза, резко выдохнул и повернулся ко мне. Его взгляд упал на мою руку. — Почему ты не перевязана? — Со мной всё нормально. — У тебя кровь до локтя. — Это неважно. — Не начинай. — Макс… — Не начинай! — рявкнул он так громко, что медик рядом вздрогнул. Потом сразу тише добавил: — Пожалуйста. Просто дай им перевязать. Джордж всё ещё держал меня за плечи. Не сильно, но достаточно, чтобы я не бросилась за носилками без разрешения. Льюиса уже вывозили к машине скорой. Я дёрнулась. — Мне нужно с ним. — Поедешь, — сказал Джордж. — Но сначала рука. — Нет. — Да. — Я не могу… — Можешь. Он в сознании. Его забирают. Тебя пустят, если ты не потеряешь сознание на парковке. Это был низкий удар. Я дала медику взять руку. Только когда он начал обрабатывать рану, боль наконец дошла до меня полностью. Жжение, пульсация, кровь, стекло или металл я не хотела знать, что именно. Пальцы слушались плохо. Кольцо было в крови. Я уставилась на него и вдруг почувствовала, что меня начинает трясти. — Снимите кольцо, — сказал медик. — Нет. — Рука может отекать. — Нет. — Лиа, — Джордж сел передо мной на корточки. — Его нужно снять на время. — Нет. — Посмотри на меня. — Я не сниму. — Это не отменяет «да». Я всхлипнула, и только тогда поняла, что опять плачу. Макс отвернулся, провёл руками по лицу, потом вернулся и присел рядом. — Дай мне, — сказал он. — Что? — Кольцо. Я буду держать. Не потеряю. — Ты однажды потерял ключи от собственного номера. — Это другое. — Макс… — Я клянусь. Он протянул руку и не шутил и даже уже не злился. Просто держал ладонь передо мной так, будто я могла положить в неё не кольцо, а часть себя, и он всё равно удержит. Я позволила медику снять кольцо. На секунду стало так больно, будто он снимал не кусок металла, а сам факт сегодняшнего утра, трека, предложения, Льюиса на одном колене. Макс аккуратно взял кольцо, сжал в кулаке и убрал руку к груди. — Видишь? — сказал он. — У меня. Живое. — Кольцо не живое. — Теперь живое. Джордж вытер кровь с моего запястья салфеткой, хотя медик уже делал своё дело. — Дыши. — Я дышу. — Плохо. — Все сегодня критикуют моё дыхание. — Потому что оно ужасное. Снаружи репортёры уже собирались у входа. Я слышала их голоса даже через шум скорой и полиции. Кто-то выкрикивал моё имя. Кто-то имя Льюиса. Камеры мигали за стеклом, разбитым стеклом, через которое в ресторан всё ещё тянуло холодом. Люди, сидевшие за столами двадцать минут назад, теперь стояли у стен, на улице, в коридоре, в чужом шоке, который завтра станет их историей: «Мы были там». «Мы видели». «Я снял». «Я не успел выключить телефон». Меня подняли. — Я еду с ним, — сказала я. — Да, — ответил Джордж. — Едешь. — Ты со мной? — Мы за вами. Макс сжал кулак с кольцом. — Я тоже. — Не потеряй. — Лиа. — Что? — Я скорее потеряю машину. — Это не успокаивает. — Тогда я скорее потеряю Джорджа. — Перестань. — Видишь, ты уже злишься. Полезно. Я хотела ответить, но меня вывели к скорой, и весь мир снова стал сиренами, вспышками, ночным воздухом и Льюисом на носилках. Его уже загрузили внутрь. Я забралась следом, игнорируя попытку медика помочь. Села рядом, здоровой рукой схватила его за пальцы. Он повернул голову. — Руку перевязали? — Да. — Кольцо? — У Макса. — Смелое решение. — Не смешно. — Немного смешно. — Нет. — Он не потеряет. — Я знаю. — Тогда почему лицо такое? — Потому что тебя подстрелили в день предложения. — Формально после. — Я сейчас ударю тебя здоровой рукой. — Романтика. Медик попросил меня отодвинуться чуть-чуть, проверил повязку, датчики, давление. Льюис морщился, но пытался не показывать. Очень неудачно. Я видела каждую дрожь на его лице, каждую попытку вдохнуть чуть меньше, потому что боль становилась сильнее при движении. — Насколько плохо? — спросила я у медика. — Он стабилен. — Вы все учили одну фразу? — Мэм… — Я просто хочу знать. Льюис сжал мои пальцы. — Я здесь. Я посмотрела на него. — Этого мало. — Обычно ты говоришь наоборот. — Сегодня у меня высокие требования. — После свадьбы будет хуже? — Сильно. Он закрыл глаза на секунду. — Хорошо. — Не закрывай. — Я моргнул. — Слишком долго. — Будешь считать? — Да. Он открыл глаза и посмотрел на меня так, что все мои слова застряли. Там была боль, усталость, остаток страха и то самое упрямое тепло, которое всегда возвращало меня к жизни, даже когда я не знала, как туда идти. — Я не жалею, — сказал он тихо. — Не смей. — Что? — Говорить это таким голосом, будто умираешь. — Я не умираю. — Вот именно. Поэтому не произноси фразы из плохого фильма. — Ты сказала не клишировано? — Льюис. — Хорошо. Скорая тронулась, а сирена разрезала ночь. Я держала его руку и смотрела на повязку, на кровь, проступающую местами через ткань, на его лицо, на тонкую линию пореза от стекла у виска. Внутри меня всё ещё кричало. Но поверх крика постепенно появлялось другое и это была злость. На Йонаса, даже на Дэмиана, на всю их выстроенную, больную систему, которая даже после арестов, разоблачений, документов и наручников попыталась сделать то, что умела лучше всего: превратить чужое счастье в несчастья лишь одной кнопкой. Но на этот раз они не управляли финалом. Йонаса увезли. Его браслет, мигавший на ноге, уже не был символом унижения, каким он хотел его видеть. Он был запоздалым напоминанием, которые кричали говорящими фразами, мальчик мой, последствия всё-таки существуют. Даже если приходят поздно. Даже если перед этим успевают пострадать другие. Все равно придут. Как бумеранг. Он всегда возвращается туда, откуда ушел. И прилетит от с большей силой, чем запустили. В больнице нас разделили у входа. Я, разумеется, попыталась не дать. Получилось плохо. Двое врачей и Джордж, появившийся почти сразу после нас, убедили меня не силой, а очень неприятной логикой: если я буду мешать, меня выведут; если позволю осмотреть руку и обработать осколки, у меня будет больше шансов вернуться к Льюису быстрее. Это был шантаж здравым смыслом. Я ненавидела его, но подчинилась. Макс сидел рядом, пока мне промывали рану и накладывали новую повязку. Лицо у него было мрачное, кулак всё ещё сжат. — Покажи, — сказала я. Он раскрыл ладонь. Кольцо лежало там, маленькое, чистое теперь уже только частично: на внутренней стороне остался тонкий след моей крови, который он не пытался стереть. — Всё ещё здесь, — сказал он. — Спасибо. — Не благодари, пока не вернул. — Тогда верни. — Врач сказал, что рука отекает. — Макс. — Я не враг любви. Я враг ампутации пальца. — Ты драматизируешь. — Сегодня в нас стреляли. Мне можно. Джордж стоял у двери и разговаривал по телефону с Софией. Я слышала обрывки: больница, стабилен, операция не подтверждена, полиция, охрана, мама едет. При слове «мама» меня пробило холодом. — Маме сказали? Джордж опустил телефон. — Да. — Кто? — София. — Она едет? — Да. — Она убьёт меня. — Вероятно. — Это не шутка. — Я знаю. Макс сел рядом и осторожно положил руку мне на колено. — Она сначала убьёт Йонаса. Потом тебя. У нас есть время. Я посмотрела на него. — Ты ужасно утешаешь. — Я не Льюис. От его имени снова стало больно. — Что с ним? Джордж подошёл ближе. — Его осматривают. Пуля прошла не так глубоко, как могло быть. Задето плечо и мягкие ткани сбоку, много крови, но врачи говорят осторожно оптимистично. — «Осторожно оптимистично» это как по мне ещё хуже, чем «стабилен». — Да. Но лучше, чем всё остальное. Я закрыла глаза. Перед ними сразу появился ресторан: ствол у груди, выстрел, Льюис, оседающий на пол. Я резко открыла глаза. — Не могу сидеть. — Можешь, — сказал Макс. — Нет. — Можешь. Просто плохо. — Я хочу к нему. — Знаю. — Макс, я… — Знаю. И впервые за вечер он не стал спорить. Просто обнял меня одной рукой, неловко, боком, чтобы не задеть повязку. Я уткнулась лицом ему в плечо и несколько секунд позволила себе дрожать. Джордж сел с другой стороны. Не обнял сразу, только положил ладонь мне на спину. — Всё должно было закончиться, — сказала я. — Закончилось, — ответил Джордж. Я подняла голову. — Ты издеваешься? — Нет. Это как раз конец. Правда не такой красивый, и не тот, которого кто-то хотел, но конец. Потому что теперь никто не сможет сказать, что это политика, месть, медиакампания или спор семей. Йонас пришёл с оружием в ресторан, где были свидетели, камеры, полиция, люди. Он сам показал миру, чем они были всё это время. — Льюис пострадал. — Да. — Это не делает конец лучше. — Нет. Но делает его последним. Макс тихо сказал: — Если нет, я сам сяду. — Макс, — устало произнёс Джордж. — Что? Я просто обозначаю стратегию. — Не надо обозначать преступления в больнице. — Здесь хорошая охрана. Я вдруг рассмеялась. Коротко, почти истерично, да скорее даже не почти, срываясь на всхлип. Они оба посмотрели на меня так, будто не знали, хорошо это или плохо. — Простите, — сказала я. — Не извиняйся, — сказал Джордж. — Просто… Льюис сделал предложение, потом его подстрелили, Макс держит моё кольцо как хранитель древнего артефакта, ты запрещаешь ему преступления, мама едет убивать всех, и мне кажется, что наша жизнь написана человеком, которому нельзя доверять написание романов. Макс посмотрел на Джорджа. — Я бы прочитал. — Я бы нет, — ответил Джордж. — Потому что ты скучный. — Потому что мне хватает реальности. Врач пришёл через двадцать минут. Или через вечность. Я склоняюсь ко второму. Время в больнице не течёт, оно капает. Застревает в капельницах, в шаге за дверью, в писке аппаратов, в чужих именах, которые выкрикивают в коридоре. Доктор говорил спокойно, и я ненавидела его за это, пока не поняла, что спокойствие единственное, что сейчас не даст мне снова рассыпаться. Льюис был в сознании. Ранение серьёзное, но непосредственной угрозы жизни нет. Пуля прошла под углом, не задев сердце и крупные сосуды. Потребуется обработка, наблюдение, возможно, дополнительная процедура, но прогноз хороший. Прогноз хороший. Господи !!!! Слава богу. Эти два слова вошли в меня так медленно, будто организм не сразу поверил, что ему разрешили дышать. — Я могу к нему? — спросила я. — На несколько минут. Потом ему нужен покой. — Я буду тихо. Макс фыркнул. Я резко посмотрела. — Я буду пытаться. — Уже реалистичнее, — сказал он. Перед тем как войти, я остановилась у двери. Посмотрела на повязку на руке, на пустой палец, на кровь под ногтями, которую не удалось отмыть полностью. Макс подошёл и протянул кольцо. — В карман? — спросил он. Я покачала головой. — Надень на цепочку. — Какую? Джордж молча снял с шеи тонкую серебряную цепочку с маленьким кулоном, который я никогда раньше не замечала и протянул Максу. Тот аккуратно продел кольцо, застегнул и дал мне. Я посмотрела на Джорджа. — Это… — Неважно. — Джордж. — Потом. Я кивнула. Надела цепочку. Кольцо легло чуть ниже ключицы, рядом с сердцем, туда, куда Йонас несколько часов назад упирал пистолет. Льюис лежал в полутёмной палате. Лицо бледное, волосы растрёпаны, на виске тонкая полоска от стекла, плечо и бок закрыты повязкой, к руке подключена капельница. Он выглядел одновременно слишком слабым и слишком живым, и от этого у меня снова перехватило дыхание. Он открыл глаза, когда я подошла. — Привет, невеста. Я зажмурилась. — Не начинай. — Я просто проверяю, актуален ли статус. — Актуален. — Даже после ресторана? — Особенно после. — Странный критерий. Я села рядом, осторожно взяла его руку. — Ты испугал меня. — Я знаю. — Нет. Не знаешь. — Знаю. — Тогда зачем шутил? — потому что ты слишком ушла в чебя. Я хотела возразить, но не смогла. — Больше так не делай. — Предложение? — Льюис. — Ранение? — Всё. — Постараюсь. — Нет. Он посмотрел на меня мягче. — Не буду обещать то, чего никто не может гарантировать. — Ненавижу, когда ты используешь мои слова против меня. — Наши слова. Я наклонилась и осторожно положила лоб на его руку. — Я думала, что всё. — Я тоже. Честность ударила тихо. Я подняла голову. — Что? — Когда увидел пистолет. На секунду подумал, что всё. И единственное, что успел решить, что ты не будешь первой. Слёзы снова подступили. — Это ужасное решение. — Быстрое. — Не оправдание. — Знаю. — Я не хочу жить в мире, где ты закрываешь меня собой. — Я тоже не хочу жить в мире, где кто-то целится в тебя. — Мы оба проиграли спор. — Зато помолвлены. Я всхлипнула и почти рассмеялась одновременно. — Ты невозможен. — Но любим. — К сожалению. Он чуть сжал мою руку. — Йонас? — Задержан. — Хорошо. — Он рассказал про отца. Про архив. Про то, почему Дэмиан начал. Льюис смотрел внимательно, но без давления. — Ты хочешь говорить об этом сейчас? Я покачала головой. — Нет. — Тогда не будем. — Потом? — Когда захочешь. Я провела пальцем по его ладони, стараясь не задеть датчик. — Это правда конец? Он долго молчал. — Не знаю, — сказал честно. — Конец той части, где они могли приходить и думать, что мир всё равно отвернётся. Но не конец всему, что они сделали. С этим придётся жить. — Не очень похоже на хэппи-энд. — Может, хэппи-энд вообще не выглядит так, как в кино. — А как? Он слабо улыбнулся. — Как ты, сидящая здесь и злая на меня. Как я, живой и напуганный. Как кольцо не на пальце, потому что врач умнее нас, но всё ещё с тобой. Как друзья за дверью, которые, вероятно, уже спорят, кто хуже справляется со стрессом. Как твоя мама, которая сейчас войдёт и уничтожит нас обоих. — Она едет быстро? — Я боюсь спрашивать. — Правильно. Он посмотрел на цепочку у меня на шее. — Джордж? — Да. — Хороший человек. — Очень. — Макс не потерял? — Нет. — Чудо. — Я ему передам. — Не надо. Он будет гордиться. Я улыбнулась сквозь слёзы. Потом дверь действительно открылась. Мама вошла так, будто больничная палата была не больничной палатой, а помещением, где находились люди, обязанные немедленно объяснить, почему её дочь снова в крови, а будущий зять лежит под капельницей. За ней шла София, бледная, с собранными волосами. Макс и Джордж выглядывали из-за их спин, как виноватые школьники, хотя виноваты были меньше всех. Мама сначала посмотрела на меня. Потом на Льюиса. Потом на мою перевязанную руку. Потом на его повязки. — Я не знаю, кого ругать первым. Льюис слабым голосом сказал: — Меня, наверное. Я сделал предложение. Мама закрыла глаза. — Господи. София тихо произнесла: — Это не лучшая защита. Макс добавил: — Но смелая. Джордж ударил его локтем. Мама подошла к Льюису, наклонилась и очень осторожно поцеловала его в лоб. — Спасибо, что живой. Льюис моргнул. — Я стараюсь. — Старайся лучше. — Да, мэм. Потом она повернулась ко мне, обняла так крепко, что я снова чуть не заплакала, хотя думала, что слёз уже не осталось. — Ты сказала да? — прошептала она мне в волосы. Я кивнула. — Да. — Даже после всего? — Особенно после. Она выдохнула, но не облегчённо. Эх, ребёнок вырос не потому, что перестал попадать в беду, а потому, что всё равно выбрал любовь, хотя знал цену. — Тогда будем готовиться, — сказала она. — К свадьбе? — К жизни. В палате стало тихо. К сожалению я в очередной раз понимаю, что жизнь не кино, и все не так, как в финалах, где всё плохое остаётся за кадром, а люди улыбаются на фоне заката, будто травма уважительно ушла за горизонт и обещала больше не возвращаться. К пожеланию реальность другая, потому что за дверью стояла полиция, в коридоре ждали вопросы, вновостях уже крутили видео из ресторана. Йонас был задержан, но его слова про отца ещё предстояло проверить, переварить, пережить. Льюису нужно было восстанавливаться. Всем нам жить с тем, что счастье не отменяет опасность, а опасность не имеет права отменять счастье. Я села рядом с Льюисом и взяла его руку. Кольцо на цепочке коснулось кожи под футболкой. Льюис заметил. — Когда врач разрешит, вернём на место. — Конечно. — И ресторан придётся повторить. Я посмотрела на него. — Ты серьёзно? — Да. Нельзя оставлять такой финальный отзыв. — Мы никогда больше не пойдём в ресторан. — Пойдём. — Нет. — Ты же устала скрываться. — Я передумала. — Поздно. Семейная традиция. — Какая? — Плохие свидания, которые мы всё равно переживаем. — Ненавижу эту традицию. — Зато наша. Я опустила голову ему на руку. Возможно, это действительно не было хэппи-эндом. Не в том смысле, в каком мне когда-то хотелось: чтобы всё закончилось одним арестом, одним титулом, одним поцелуем под камерами, одним предложением на треке, после которого жизнь стала бы мягкой, безопасной и ясной. Ничего не стало полностью безопасным. Ничего не стало простым. Прошлое не исчезло, оно только потеряло право входить без стука и стрелять в любую часть моей жизни, которая начинала светиться. Но Льюис был жив. Я была Йонаса увезли в наручниках, и на этот раз весь мир видел не мою истерику, не чужую версию, не вырезанные сорок секунд, а то, чем заканчивается власть, если слишком долго считать людей расходным материалом. Мама стояла рядом. София уже кому-то писала, вероятно, организуя защиту, прессу, врачей и само вращение планеты. Макс держался у стены с таким лицом, будто всё ещё готов пойти и совершить преступление ради профилактики. Джордж молча поправил одеяло на моей коленке, хотя я даже не заметила, что дрожу. Хэппи-энд, наверное, был слишком маленьким словом для всего этого. Это было не счастье после конца. Это была жизнь после выстрела. Жизнь, которая не обязана была быть красивой, чтобы быть нашей.